-107

— Пиздец. — Декламирует Рахим, когда они опускают на диван в ординаторской подростка. Как знал. Юноша, решив, что пройдет к кабинету Смольного через другой путь, чтобы убедиться, что с пациентом все хорошо, направился в обратную сторону. А застал уже падающего в обморок Сашу. Хорошо, что у их общего белобрысого знакомого руки откуда надо растут — поймать успел. Но тащить пришлось вместе. А сейчас Московский уже третий раз пытался измерить ему температуру рукой, ну, пусть ещё и засосет. (И что, что в лоб?) к счастью, санитар успел откопать электронный градусник прежде, чем это развратство произошло, если бы произошло вообще. Времени звать кого-то ещё пока не было, но когда Миша кивнул головой на телефон, при этом держа прибор у лба пациента, то зеленоволосый безоговорочно, на удивление, понял, что сейчас надо делать, кому звонить и в каком тоне разговаривать. Такие звонки были не раз, пусть и… При других обстоятельствах. То надо было забрать с пьянки их обоих, и Тарханов пусть был более не трезв, но в то же время менее восприимчив, то надо было подойти к универу — обычно в каких-то бытовых просьбах санитар участвовал будь здоров. И на всех местах жительства Миши и его веселой дружной семьи побывать уже успел. Изначально его роль в домашних проблемах и отношениях между братьями была чисто обывательской. Но в последний разговор с Данилой он давал ему советы по флирту (Миша назвал это пропагандой и сходом со светлого пути, а его будущий коллега, тогда уже работающий со Смольным, отшутился какой-то из фраз Вей Усяня), а с Алексеем готовил шарлотку на ужин, указав, что его друг больше любит корицу, чем ваниль. Поэтому её стоило добавить не так мало. Родной брат тоже это знал, конечно, но видеть участие от относительно ветряного, когда это не касалось работы и учебы, Рахима, было тепло. Хотя все думали, что он их отравит. Тогда юноша, кажется, оставался на ночевку… В любом случае, уже говорить поздно. Сейчас не было ни выпечки со старшим братом семьи, ни разговоров с младшим, ни крепкой детской дружбы с самим Михаилом. Раньше они дружили семьями, но лет с пятнадцати, с Нового года в девятом классе, зимних каникул, медбрат с родней не общается. Светловолосый запомнил в подробных чертах тот конфликт, поэтому и мог назвать временной промежуток, хотя сам Тарханов думал бы долго. Это был обычный вечер, середина девятого класса. Он зашел за лучшим другом домой, а затем его позвали за стол, так как шел дождь. Тогда атмосфера была недружелюбной, и Московский, как никогда, понимал, что он очень не вовремя. После теплого практически только для него ужина: как ни странно, ни родительница, ни её сын не ели, только отец Рахима прикончил порцию с добавкой, случилось вообще странное. Его чуть ли не за дверь выставил сам товарищ, сказав подождать на улице. «Щас выйду». «Щас» произошло только через сорок минут. Появился герой вечера с рассеченной пощечиной губой, сумкой с вещами и непрерывно ругаясь так, что стыдно стало его спутнику. Санитара в тот вечер выставили из дома, и жил он до конца девятого класса у Московских, а затем — на квартире, где проживали Миша с братьями. И поступил же успешно в мед, на бюджет! Конечно, он был старше (сейчас) онколога, почти на четыре года, и общался больше с его старшим родственником, но впоследствии в школе сдружились они именно с ним. Правда сейчас это уже было просто воспоминаниями. Страшно, когда близкого тебе человека больше нет в твоей жизни. Страшно, когда под вопросом суд над тобой. Страшно, когда тебя все резко стали недолюбливать, несмотря на твои врачебные навыки. Страшно, когда тебе противно смотреть в зеркало, и ты видишь только руки по локоть в крови и растрепанные волосы. Медик не имеет права на ошибку.

***

—Что произошло? Ты сказал, что сводишь его и всё будет нормально. — Голос прозвучал в привычной манере. Расслабленно, но без спокойствия в глазах. Те не выражали вообще ничего. Как и, наверное, за последний год — всегда. Но лучше уж так, чем они будут смотреть с фотографии с черной лентой. — Не думаете, что Вы не в том положении, чтобы судить меня за некомпетентность? — Голос прозвучал устало. Не так, как разговаривал, когда не тараторил и не восклицал Рахим. Но и не так, как когда он в их вторую встречу с Романовым заключил, что медленно сгорать страшно. Московский разговаривал как тот, кто просто не выспался. Ага, с такой работой поспишь. Сегодняшняя, к примеру, ночь, была проведена на этом же диване в ординаторской, потому что домой ехать просто не было времени. В чем-то он и правда похож на своего старшего брата… По крайней мере, Александр, кое-как разлепивший глаза после обморока, переводя с них на интерьер комнаты беглый серый взгляд, подумал именно так. Его бы заметили, если бы эта фраза не была такой отвратительной. Это ребенок понял по обидным искрам в глазах Тарханова. Но разве тот вообще умеет обижаться или злиться? Приподнимая брови, черноволосый ощущает напряжение, витающее в воздухе, всем телом. Даже морально — на семь из десяти. — Я говорю с тобой не как главврач или заведующий отделом распределения студентов. — Зеленоволосый, тяжело выдыхая, разглядывал то ли бэйджик на халате собеседника, то ли сам халат. Сегодня — идеально белый. Как и всегда, просто сегодня что ли по-особенному? Или у Романова крыша едет? Уточнялось, что Саша ненавидит белый? — Тогда не надо делать вид, что тебе не плевать на состояние людей из отделения, — Процедив сквозь зубы с раздражением сказанную фразу, казалось, что Миша уже очень жалеет о начатом разговоре. Но слова срываются сами. На нервной почве, или, может, он просто не очень себя контролировал в общении с бывшим другом… Но звучало даже так грубо. — Это не твои пациенты. Не волнуйся, ты не отвечаешь за их спасение, и я бы на твоем месте… Московский не заканчивает безнадежную негромкую реплику — он получает по лицу. Пощечина раздается на весь кабинет, заставляя даже Романова, до этого лежащего тише воды, ниже травы, отпрянуть. И, случайно задев деревянную, обтянутую тканью спинку и грядушку дивана, наделать шуму. Наверняка сейчас кажется, что это все странно, по-детски и противоестественно. Тому из Вас, кому свезло не в картах, а все колени по дороге к госпитализации (хер попадешь, да даже на анализы квитки надо две недели ждать), уж точно требовались пояснения. Чего они себя так странно ведут? Врачей Вы точно видели, даже стоматолог и терапевт подойдет. Но медсестра на вашем участке не может вдруг заговорить с основным врачом на молодежном сленге индонезии. Или просто общаться вот так. Как студенты первого курса, враждующие между собой хотя Тарханову уж точно не девятнадцать, а Миша уж точно не специально лезет в конфликт. И это противоестественное называлось эмоциями. Не то чтобы врачи роботы, хотя на пенсию могли и сделать выход пораньше, но не так ярко надо было выражаться в присутствии пациента. Естественно выглядел только красный след на щеке Михаила, ну или разве что воцарившая тишина вокруг. Прервалась та шуршанием знакомой извечной рубашки и халата. — Ты не на моем месте. — Мгновенно отряхивая стройного вида руку и делая шаг назад, Тарханов впервые за долгое время показывает свои настоящие эмоции. Но сейчас это всего-лишь какое-то чувство вины и тревога из-за вороха чего-то непонятного. Воспоминания? По крайней мере, это все, что пока написано на лице парня. И это все, что Романов может воспринять только в маленькой доле от происходящего. Такой же маленькой, как первые дозы наркоты. Такой же маленькой, как следы от шприцов на руках и теле. Такой же маленькой, как надежда на лечение. Такой же маленькой, как период осознанного пребывания в реальном мире, за белыми стенами. Сознательность у многих — это конец подросткого возраста или окончание учебных заведений. Для Саши же это была свобода. Пусть ему было двенадцать, но это было самое лучшее время. Когда потертый халат (он единственный у Рахима в таком плачевном виде) и его обладатель покинули комнату, вязкая тишина не исчезла. Хотя называть любое место здесь «комнатой» не хотелось. Скорее тогда уж кабинет. Они оба не знали, что говорить, надо было ждать старшего онколога. Молча? Нет? — Что это было? — Будто нарочно делая интервалы между словами, черноволосый парень подтянулся на кровати, тут же сморщившись от неожиданной (хотя уже можно и нужно ожидать что угодно) боли в животе. Московский, до сих пор даже не вскочивший и просто сидящий рядом, сбоку, повернулся на звук слегка притихшего голоса. Он был обязан проинструктировать подростка о его состоянии и дождаться главврача, но казалось, что облегчить интерес в серых глазах, полулежащих напротив, можно было только содержательным рассказом. — Почему мы поругались? Я идиот, — Прислонив руку к лицу, снова не очень естественно для врача, блондин глянул на пациента, который начал активно кивать. Оскорбительно, конечно, но, наверное, он соглашается с первым. — Извини. Наверное, это будет не самая хорошая история для тебя. Прозвучало слегка зловеще, но Саша из рискованных (насколько вообще может им быть). Переборóв (четыре из десяти) слабость, садится окончательно, подтягивая к себе колени, чтобы уменьшить боль. «Михаил Юрьевич», видимо, вспомнил про свое будущее место и должность и собрался с мыслями, серьезно поправив волосы и окончательно отвернувшись от двери. Он тяжело вздохнул. Как будто сам чем-то болел или передавал что-то важнее перед тем, как в старости и в окружении семьи отойти на покой, оставив наследство. Хотя к этому скорее склонен был его пациент. Только без пунктов про возраст и родственников. Когда онколог помог парню устроиться и написал Алексею сообщение, что все относительно хорошо, но пусть тот все же придет (есть надежда, что у него и своих дел не навалом), ещё раз вздохнул, прокашлялся и насмотрелся на нервный тик Романова, его немного ниже баритона голос раздался в кабинете тише запланированного. Подросток общался в обычные дни ещё на тон ниже, из-за слегка прокуренного, но явно красивого голоса. — Мы с Рахимом дружили с детства. — Студент переводит взгляд на приподнявшего брови собеседника. У него вполне есть причины сомневаться, не бредит ли от переутомления, судя по кругам под глазами, медик. Хотя люди сходятся и расходятся, меняются и остаются прежними… В любом случае, ещё раз прочистив горло, Московский всё-таки говорит в своей нормальной интонации, а не как будто он при смерти. Поменялись немного местами, ага.

***

Рахим — ветреный, но очень талантливый человек. Это его новоиспеченный младший друг понял сразу, как только на дне самоуправления в школе на уроке по по биологии для пятых классов поставили девятый. Изначально, тогда ещё полностью коричневоволосый, юноша вёл себя очень «не по-учительски». Сначала ковырял парту, за которой сидел перед классом, затем чуть не опрокинул неаккуратным движением стул девушки, что вела с ним вместе урок. Но объяснял тему он (пришлось пнуть в бок локтем), как Бог. Даже не потому что где-то сзади головы светился нимб, точно бы напоминавший однокласснице, спутнице, о том, как «удачно» Тарханов нагуглил, что «круг на иконах за головой» обозначает смерть персонажа (неверно прочитал слово «святость»), и рассказывал это каждому второму, пусть никогда и не был верующим. Просто эта увлеченность в глазах, доходчивые термины… Всё конспектировали и улыбались кучерявому подростку в толстовке с джинсами и зелеными кедами. Подростку с нимбом из водорослей, высших споровых и микроскопов. Только выйдя из кабинета, Миша понял, что этого парня видел со своим старшим братом, Алексеем. Они, вроде как, друзья. А ещё понял, что просто обязан с ним подружиться. Через неделю блондин уже стал своим в очень большой компании почти старшеклассника. Из него самого собственной персоной. У парня было много знакомых, его постоянно звали гулять и на вечеринки, а после школы, когда уроки у многих кончались в одно время, его обступали иногда, чтобы просто попрощаться, будто он им всем дал прикурить переменой ранее (вполне возможно). Но сам он никого не звал даже на качелях покататься (любимое занятие). Никого, кроме Алексея Московского, курьеров доставки еды (по приколу) и нового знакомого. С Рахимом никогда не было скучно. Он готовился серьезно только к точным и естественным наукам, а на остальное клал. Гуманитарные ему очень не нравились, но он их выполнял, физкультура давалась через рефераты и натянутые «четверки», а все творческие предметы заканчивались изгрызанными чужими карандашами и истериками учительницы ИЗО и музыки. Он абсолютно не умел ни рисовать, ни петь. Зато на трудах его хвалили больше других. Возможно, не доставало идейности и творческих навыков, с проектировкой проблемы, но у юноши был превосходный глазомер, и со станками и инструментами обращался он лучше всех. Его волосы всегда были растрепанными, глаза — искрящимися, иногда злостью или грустью, а иногда радостью и весельем, что было чаще, но всегда живыми, свитера колючими, джинсы и кеды не менялись в любое время года, а хрупкие руки с тонкими светлыми пальцами были «подпорчены» мозолями на средних пальцах. Хотя это, на самом деле, придавало своего шарма. Много писал, причем двумя руками (иногда одновременно). Ещё Тарханов чудесно готовил и делал всегда идеальные салаты, обращаясь с ножом так, будто каждое утро вставал, нашинковывал морковку, резал мясо, делил на кусочки тесто, а затем закидывал свою коричневатую поношенную и пару раз перешитую сумку на плечо и утопывал в школу.

***

— Вот тут гостевая спальня, располагайся… Леша попозже придет, у него репетитор. — Глядя на старшего друга, пребывавшего явно не в настроении, парень не очень понимал, за что и при каких обстоятельствах Рахима выгнали. Судя по разломанному замку на сумке и как раз-таки по одному из обстоятельств в виде подбитого лица, скорее уж вышвырнули. К счастью, биохим перестал на всю улицу материть гомофобию и рассуждать о принятии ребенка таким, какой он есть на самом деле на подходе к дому. Светловолосый плохо помнил, кто ещё из их класса был свидетелем за тем, как в спортивной раздевалке, после урока девятого «а» и перед началом у пятого «г» сосались двое подростков: один-известный на всю школу не столько заслугами положительными (золотом городской олимпиады по биологии или уважением всех учителей-естественников), сколько тем, что класса с седьмого крутил шашни со всеми, кто попадется под руку, среднего роста, с темными волнистыми волосами, упирался рукой в батарею, а другой держался за шею, видимо, парня-будущего выпускника из одиннадцатого. Тот был в черной рубашке и джинсах-трубах с кроссовками, и, бесстыдно зажимая обладателя всеобщего внимания ещё со времен седьмого класса (Тарханов выбил зуб кому-то, устроил потоп в школе и флиртовал с восьмиклассниками, и это за одну первую неделю, он тогда перевелся), сгребал его за волосы совершенно не так, как в сериалах и дорамах со школьным сеттингом или в тех же фанфиках по шерлиамам. Пусть «Патриотизм Мориарти» ещё даже не начал выходить в двенадцатом году. Просто, как будто такое случается каждый день и является уже нормой, пусть это понятие и изменяется у каждого с возрастом. Жадно, но не страстно, а так, будто боясь быть застуканными, хотя и Рахим, и Родион, второй человек, с профильного физико-математического класса и с собственным мотоциклом и поехавшим понятием морали, были не очень-то и страдающие социофобией. Странно, так как зрелище противоестественное. Неудивительно, что кто-то начал снимать. Неудивительно и то, что сейчас кучерявый, пиная ножку кресла, успел обозвать бедного физмата (они все бедные и тронутые, если честно. Нельзя любить алгебру, спать с чертежами по геометрии, помнить наизусть не один закон перед контрольной, а все по программе и при этом не сойти с ума) всевозможными ругательствами, начиная от «подблядинного», «ебла собачьего», «в лицо бы ему разок прописать» и заканчивая «членистоногим первичноротым недоношенным упырем из семейства scolopendra heros».Удивительно, но ещё пару дней назад Рахим примерно с таким же напором, но без ругательств, аргументировал, почему именно «Родя» должен быть с ним. В общем, Рахим — личность ветряная, а ласточка — птица перелетная. Даже поступив в медицинский универ, уже студент ни капли не изменился. Только свободы, в том числе независимости (как третий год) от семьи, было раза в два больше, пока жил в общаге. Но это не мешало ему оставаться у Московских примерно на половину ночей от месяца. Остальную половину он сидел за учебниками или шастал по пьянкам, зависело от того, какой предмет будет идти всю сессию. Но на последних курсах он начал делать все в идеале и посещать подобного рода места только изредка. Дело в том, что в меде (на всех специальностях, кроме фармацевтики) тогда была такая система учебы. На протяжении одной сессии идёт один предмет. Приходилось, конечно, поездить между корпусами, так как медколледж в Волгограде вообще был неразборчивым. И одним, напротив больницы скорой помощи на СХИ. Тарханов так и не выучил остановки там, хотя на то, чтобы переехать из одного «филиала» учебного заведения в другой, на пары, давался от силы час. За это время можно прочитать главу или две любимого фанфика, послушать музыку или попереписываться, но выспаться или отдохнуть от бесконечной учебы удавалось очень немногим счастливчикам. После этого вернулся в Москву, работать в больницу на специальности хирурга. Сначала прошел практику там же, в седьмой, а потом стал самым востребованным врачом в свои двадцать пять, хотя только-только окончил ординатуру. Руки у парня были просто золотые, а глаз ювелирный. Он иногда мог очень бурно реагировать на разговоры с персоналом, давал всем прозвища, глупо смеялся над анекдотами про Штирлица и Чапаева и постоянно сверкал живыми глазами. Его жесты и взгляды трактовались только в прямых их значениях, настолько были выразительными. А вот намеками говорил часто.

***

Таким его запомнил Миша. Вот только хирург ранее ещё и со всеми флиртовал, но на последнем курсе ординатуры что-то изменилось. Все началось с чашки зеленого чая с клубникой из какой-то красивой упаковки. Сначала Рахим широко зевал, иногда поправлял ворот водолазки, а затем снова зевал. Глаза у него светились радостью и чем-то ещё, что недоговорил, будто его перебили. Хотя сидели они вдвоем и были близкими друзьями, «Вы» тут неуместно. Хотя Тарханов фамильярничал с многими личностями. Но ему всё спускали с рук. Напоминание: с золотых ювелирных рук. — Рахим, если тебя сейчас разорвет от какого-то секрета, то я не понесу ответственность, как свидетель. Данила пойдет им. — Посмотрев на часы, Миша глубоко выдохнул. Его самого сейчас начнет дергать, и он будет надеятся, что в предсмертных судорогах, потому что друг вскакивает и готовится что-то выпалить, но неожиданно опирается рукой о стол и вдруг замолкает. А затем достает телефон. Пролистывая главный экран с иконками приложений, студент заходит в твиттер. Изначально ему подкидывают в рекомендации «возможно, вы знакомы» слэш-художниц и гачерш, на что тот чертыхается с недовольным: «конечно, бля, знакомы, вчера шоколадный мальборо за гаражами курили и выдули бутылку рисового пива на четверых. Вот мы поименно: Рахимка, Аринка, Ангинка и Малинка», а затем заходит в свой профиль. Помимо каких-то сохраненок и собственных селфи или приемов пищи, там в подписках красуется один-единственный человек. Рахим даже на Московского не подписался, что это за новости тогда? Григорий Волжский. Парень показывает его аккаунт, одной рукой держа телефон, а другой опираясь о металлическую спинку стула из прутьев, когда влезает обратно. — Ну, симпатичный, наверно. Знаешь, меня больше учеба привлекает, чем какие-то незнакомцы. — Приподняв светлую бровь, Миша отпивает из бордовой кружки с надписью «любимому брату» с отколотой ручкой. Кажется, подарок Данилы, ещё со старой квартиры. — Скоро будете не незнакомцами.-Заговорщицки потянувшись, Тарханов зачем-то пялится на страничку этого несчастного с неподдельным восторгом. Там одна фотка в публикациях. Фотка профиля в какой-то кофейне, где Волжский недовольно ест, а снимок сделан со стороны. Аккаунт создан недавно. — Это я делал фотку. Мы с ним спим. Московский давится, а затем готовится либо дать собеседнику по лицу, за то что не предупредил о шоковой информации, либо не заплакать за упокой «кавалера» медика. Он, конечно, Гриню не знает, но тому очень не повезло.

***

— А как вы познакомились? — Блондин, наблюдая за тем, как его друг и новый знакомый иногда переглядываются, и разве что из приличия (наверное, это инициатива Волжского) не шепчутся в открытую, закинул в рот кусочек разрезанного стейка. Тарханов повел его знакомить со своим «молодым, лол, реально молодым, он твой ровесник» человеком в кафе с китайским уклоном. Гриша сразу сказал, что платит. Выглядел тот, мягко говоря, закрыто. Но это лишь придавало ему загадочности и мягкости. А взгляд, которым он смотрел на хирурга… Кому-то будет очень неприятно, ведь Рахим — та ещё ветряная личность. Вот кто действительно поматросит и бросит, ещё и не пожалеет, ещё и одолженных денег не вернет, ещё и забудет через день-другой. Да и в эти неопределенные день-другой будет помнить только из-за Московского, переодически пытающегося выпинать его на путь истинный. — Я опрокинул полку с печеньем в магазине на него, потому что случайно врезался, засмотревшись, — Юноша, тот, что был значительно ниже своего спутника, бесцеремонно шумел трубочкой от коктейля. Вроде это было безалкогольное мохито с яблоками и смородиной. Извращение, но вот Тарханов пил что угодно, где угодно и с кем угодно, да и к тому же извращенцем являлся. Так что «пил» можно и убрать. Он даже в средних классах не краснел ни при каких шутках, отличал алкоголь на запах и знал всех звезд черно-оранжевого ютуба поименно вместе с их «дискографией». И если бы не талант и любовь к медицине и операционной, то точно бы подался в вебкам или куда похуже, а в свободное время подрабатывал бы в баре. — Гриша сказал, что заплатит, так как я пялился на него и поэтому споткнулся. Нет, он не так сказал, но близко же. В благодарность я его пригласил к себе на чай, так как живу в двадцати метрах от местного продуктового. Нет, пожалуй, я тоже сказал не так. «А вместо ожидаемого мы и правда пили чай. Как будто он вообще ничего никогда не смотрел.» — Думает, но не произносит врач, только улыбнувшись и отпив из стакана. Он запинался в рассказе, но вроде выглядел адекватным. — И вот мы уже три месяца встречаемся и живем вместе, я съехал с общаги. Миша снова подавился. А ещё Рахим, несмотря на несменяемое с возрастом умение балаболить и заговаривать, лепетать и навеивать определенную атмосферу только голосом, иногда был настолько скрытным и, и вправду, ветреным, больше цензурного не подберёшь, что Московский вообще ничего не мог говорить точно. «Как Вы думаете, ваш лучший друг сейчас встречается с кем-то?» — «Ну, не знаю, мы пять минут не общались. Может быть и да, может быть и нет.» Нет, он и при их первом знакомстве, глядя на постоянное заигрывание с другими учениками со стороны, понял, что никогда не сможет с уверенностью сказать, встречается с кем-то его самый лучший друг или нет. Даже в настоящем времени. Даже если он сидит буквально в метре. А еще этот эксперт по распутству и педарастии когда-нибудь оплатит ему страховку жизни, иначе светловолосый грозится умереть от удушья, а на могилке его будет надпись курсивом: «задохнулся от невозможности товарища».

***

— Гри-иш, ну переключи на что-нибудь более веселое, я не выдержу «девятую роту» в пятый раз. Ты же не хочешь, чтобы я по дороге к твоей родне выкинулся в окно?.. — Занывая, уже в четвертый раз за поездку, парень поправлял волосы у себя в зеркале. Он готов был мириться с любимой группой своего, уже как год, возлюбленного, готов был мириться с тем, что его теперь не берут грубо и на месте, а обязательно тянут до последнего и выводят на крайне неописуемые эмоции, готов был мириться с тем, что Волжский не любит фотографии, не переносит документальные фильмы о прошлом и рассказы Рахима о работе (но всегда слушает), но не готов был даже думать о смирении с уже каким по счету «голос мой не жди, выйди из меня». Песня сама по себе включала шесть четверостиший с потерявшимся в промежутках между ними смыслом для Тарханова. Да для любого здравомыслящего человека он бы потерялся. Потому что злополучная «рота» длилась шесть с половиной минут. А точнее, уже более сорока, ведь постоянно включалась заново. У Кукров была куча ранних и не ранних, тяжелых и не тяжелых композиций, но почему-то они слушали сплошной белый стих под ОСТ из какого-нибудь ужастика. Хотя в случае Волжского-романтической комедии. Щелчок по панели с кнопками, Рахим, честно сказать, не знает, как она называется, и даже не старается запомнить, куда его везут лесом. То ли город, то ли деревня под Волгоградом, где родился его возлюбленный, была в восьмисот шестидестах с лишним километрах от их места жительства, но оно того определенно стоило. Честно говоря, вообще было неважно, куда ехать с человеком, рядом с которым Рахим мог смириться абсолютно со всем. Темнело, закат. Им оставалось ехать километров восемнадцать и они пели. Где-то в душе отдавалось теплом, и Рахим невольно вспомнил все те моменты, когда в детстве он слушал радио и пытался что-то напевать, но получалось уж слишком душе- и горлораздирающе. Он открыл текст, найдя по первым мотивам песенку через приложение. Рок не так уж и сильно слушал, как и русскую музыку, но иногда приходилось. И в целом, «иногда» было неплохим. Очень даже неплохим. И обладало карими глазами, ростом под сто девяносто пять и очень красивыми плечами. Особенно когда оголенными. — Горы за спиной, мир не стал ему краше. И над головой птицам петь ни к чему. Горизонт играл с ним, — вовремя вступая и попадая почти в унисон с исполнителем, Гриша тепло улыбается, от чего голос становится только лучше. Он рассказывал, что эта песня ассоциируется с его семьей и детством в глубинке. — Но стал ему дальше, год от года предлагая жизни его… — Спутник, сидящий на переднем пассажирском сиденье в солнцезащитных очках в свой заслуженный единственный отпуск за этот год, не особо попадал в ноты, но музыка была приятной для ушей. Слушал он её один раз, когда Волжский упоминал. А потом и позабыл. Но не как о людях на «день-другой» или о Родионе из раздевалки в спортивном зале, из-за поцелуя с которым, а точнее его фотки, пришлось уходить из дома. И ни о чем не жалел. Наверное, даже у Московского бы теперь не повернулся язык назвать его гуляющим. Хотя у Рахима в трезвом состоянии всегда было правило, заключавшееся в том, что он не начнет ни с кем встречаться, пока не закончит с отношениями, которые у него есть на данный момент. Даже если они заведены без особых причин. Но вот уже как год Рахим считает себя абсолютно моногамным. Не из-за того, что ему отказали в расставании и приковали к постели, хотя пристрастия к связыванию никто не отменял. Из-за чистой любви. Темноволосый и сам не понял, в какой момент отношения из «ну, он симпатичный, молодой, только вернулся из армии, как поступил в универ, повстречаюсь месяц-другой, а потом извинюсь, мол, так и так», переросли в то, что каждое утро он пил чай в постели, его подвозили до работы, а сам он целовал в щеку объект изнеженной и донельзя правильной, а не пошлой и мимолетной любви. Обычно промахивался, оставляя на скуле, носу или уголке губы след от бальзама со вкусом арбуза. И как он себе представлял это «так и так, извинюсь», если по уши влюбился уже через месяц? — Приехали! Наконец-то, Гришенька, мы так с папой по тебе скучали. — Тепло улыбаясь, полноватая женщина ростом повыше Рахима заключила своего сына, ещё минуту назад паркующего машину и помогающего вылезти возлюбленному в теплые объятия. На въезде в город области, Серафимович, который сам житель его сокращал до «Серафима», стояли дома с плоскими крышами и знаки, в небе — куча звезд. Деревня деревней с первого взгляда, но набережную вроде ремонтируют. По крайней мере, так Гриша сказал, а ему можно верить. А ещё он сказал, что завтра они пойдут спуститься к реке купаться. Начало лета же. Прохладно, конечно, но можно и просто ноги помочить. «Тут было нечто особенное для Волжского», — думал шатен, пока чуть ли не тыкался своему сопровождающему в плечо, кое-как с его помощью вытащив из машины небольшую спортивную сумку (в половину его самого) и мягкую игрушку в виде полосатого потрепанного жизнью кота с черным носом. Потому что это единственное, о чем он вообще мог думать, пока от ветра, гуляющего по почти ночному двору, колени в шортах начинали мерзнуть. — Здравствуйте. — Глубоко вдыхая воздух Серафима, он улыбнулся ещё и вышедшему мужчине, тоже преклонного возраста и тоже высокому, но более худощавому и ещё не полностью седому. Видимо, сын был их поздним ребенком. И единственным, потому что про сестер или братьев Гриша ничего не рассказывал. — Здравствуй-здравствуй. Ой, какой красавец! — Хлопоча над тем, чтобы пропустить их в деревянный двухэтажный дом, женщина не прекращала улыбаться. Входная дверь запиралась на две щеколды вверх, что немного напрягло бы любого городского жителя, который впервые приехал в небольшой городок. Медик был из таких, но его не волновало ничего, кроме как-то, чтобы переплести с возлюбленным пальцы под предлогом того, что в коридоре темно. Там стены были завешаны газетами, а Волжскому пришлось пригибаться, хотя остальные (почти все) почти спокойно прошли. Окна в коридоре перед самим домом были небольшими, а как заходишь — вид открывался на лестницу, как ни странно, но вниз. И вперед. Слева и справа — спальни, впереди зал, а через него можно пройти смежно в ещё одну спальню вправо. Из неё показывался задний двор дома. Огромный дуб с качелями под ним, обгоревший душ, грядки с картошкой, огурцами и прочей зеленью, несколько сараев, рукомойник, малина, виноград и, наверное, куча детских воспоминаний, ободранных коленок и смеха. Это было ясно даже из малой доли рассказов Гриши. Тот обожал своих родителей и рассказывать о детстве, об истории города. О том, что ездит туда на каждые каникулы, но в этом году пришлось по-другому, и он надеется, что в следующие разы «солнце», как он называет Рахима, тоже поедет с ним. Тарханов улыбнулся, сверкнув ярко-карими глазами и поцеловав его в шею. Подниматься на носочки, чтобы достать хотя бы до подбородка, очень не хотелось — парня клонило в сон. Во-первых: по приезду они лишь зашли закинуть вещи, а потом оказалось, что отец Волжского, Геннадий, который сказал, что избранному их сына, как члену семьи, можно было звать просто Геной и не стесняться, жарил шашлык и грибы на мангале посреди двора. Вокруг, возле огромного дуба метров двадцать пять в длину, от огня плохо видно, лежали около мангала два бревна. Во-вторых, сразу при встрече Гриша даже не стал скрывать их отношений. Честно говоря, вспоминая, как если бы не мать, отец бы его покалечил за тот инцидент с поцелуем со старшеклассником (всплывший через полгода после происшествия), но и та смотрела с таким отвращением, что даже бы талант петь, рисовать и любовь к языкам вместе взятые не помогли бы ей просто понять и простить, Тарханову хотелось провалиться под землю от непонятного страха. Он никогда не заботился, что о нём подумают окружающие. Даже если это его друзья или родственники друзей или временных партнеров. Но сейчас все слегка иначе. Однако. — Какая радость! Это чудесно. Гриша очень много про тебя говорил, я так и думала, что вы вместе. Давно? Расскажете за ужином, Геночка варил картошку в соусе, а мясо сейчас доготовится. Я вынесу тарелки, Рахим, миленький, поможешь мне? Думаю, пусть Гена с Гришенькой разводят костер, а мы пока достанем посуду. Как раз покажу тебе дом. — Приобняв его за плечо, женщина аккуратно провела через неосвещенную дорожку к черному входу в дом, находившемуся ниже основного. Следует сделать отступление: многие дома в том городке строились на холмистой местности с резкими скачками и склонами. Такие назывались переменной этажностью. Часть, на примере дома семьи Волжских, находилась на ровной поверхности, чаще всего со стороны улицы. Это был главный вход. А задняя часть, та, что шла под уклон, врезалась в склон, добавляя ещё один этаж. Там чаще всего находились кладовая, бойлерная, или кухня, и имелся ещё один выход. Через черный проход даже Тарханову с его ста семьюдесятью семью приходилось пригнуться, чтобы не врезаться лбом в дверной проем. Он и так достаточно поспал в машине, чтобы ещё и сознание потерять. Очень компетентный врач выходит из него. Вторая личность лезет. Проходя по небольшому коридору внимательно котельной, парню говорят разуваться уже перед кухней. В конце коридора кладовая, двери деревянные, крашенные в темно-оранжевый и с четырьмя маленькими окошками, а та, что на кухню, вообще не закрывается, замка нет. Стянув кеды, медик зашел в кухню, что была озарена теплым светом. Слева — стена, возле которой стоит небольшой холодильник и висит календарь, где день отмечен неправильно, на неделю раньше. Но «сегодня», то бишь начало июня, помечено красным кружком и сводкой вниз: «Гришенька приезжает». Это не могло не заставлять улыбнуться. Далее стоял угловой диван, больше походящий на соединенные стулья, так как был высоким, с пустотой под низом и жестким. Стол сделан под «мрамор», деревянный. Окна тоже деревянные, белые, глубокие. Если залезть коленями на диван и вытянуть вперед руку — то достанешь, но соберешь паутину. Хотя с паутиной Рахим промахнулся все-таки: тут все было чисто и аккуратно. Справа же вела лестница наверх, а вверху был заперт люк. Проходя вперед, под ней стояли принадлежности для уборки, а на столе была рамка с фотографиями Волжских и несколько икон, дарующих порядок в доме. Шатен впервые в жизни подумал, что если у них верующая семья, то он готов хоть окреститься, чтобы влиться в их тепло и уют. Гриша что-то говорил про фотоальбом, надо бы спросить у него ещё раз. Но сегодня поздновато, почти девять, как никак. На улице темно, как в пепельнице матери, когда та курила дорогой табак, который ей обычно носил отец с магазина, где работал. Рахим всегда кашлял и отворачивался. Но сейчас он почему-то вспомнил про это не с привычной злостью или отвращением, а с теплой пустотой. У них нет ни одной совместной фотки полным составом. Он ничего не чувствовал к своей семье, сейчас в его жизнь ворвался человек, который полностью её заменил, а его родственники казались сущими ангелами по сравнению с матерью, курящей плохо пахнущие сигары, совершенно странно смотрящиеся в её подрагивающих худых пальцах и домашней поношенной одежде, или отцом, разбившим лицо за вкусы в людях. Здесь было тепло. Теплее, чем когда-либо. Не зря же Волгоград — один из самых теплых городов безграничной России? — Тарелки там. — Кивнув на один из шкафов, Тамара, мама Гриши, в это время ставила чайник, зажигая плиту горелкой. Ох, давно он не видел таких конфорок, но почему-то стало комфортно. Как будто с атмосферой старых советских фильмов, где главные героини встречаются после лет разлуки на кухне одной из них в каком-нибудь заснеженном Петербурге и рассуждают о своем прошлом, погружаясь в воспоминания. А в это время кипит чайник. В наше тоже. На столе уже красуются четыре тарелки, кружки и два пластиковых контейнера с переносным столом. Рахим сказал, что понесет стол и еду, которую мама его возлюбленного складывала в пластмассовые коробочки с желтыми крышками и одним оттопыривающимся кончиком: картошку и хлеб. Ещё хотел захватить остальное, на второй заход, но она остудила его пыл, сказав, что он и так много сделал, помогая собрать стол и навести отцу семьи кофе, а остальным — чай, и Грише, за неимением ничего с молоком — то кончилось. Не сказать, как приятно удивлена была Тамара Витальевна (по отчеству), когда юноша достал упаковку молока от какой-то фирмы детского питания на двести миллилитров и карамельный латте, а затем заваривал это месиво, добавив ещё корицы. Он наизусть помнил почти все их походы в кофейни. И если Гришу могли посчитать изощренным, то на одно появления Тарханова где-то в подобных местах Москвы в окрестностях седьмой больницы баристы кривились. Сначала он заказывал американо со льдом и всеми имеющимися сиропами каждый день с открытием кофейни и перед её закрытием, как кончался и начинался рабочий день. Потом начал брать к этому чуду лакрицу. В другой кофейне, когда ему было девятнадцать, он нарочно приходил на все смены к одному очень симпатичному баристе, который оказался женатым, и упорно просил нарисовать хуй на пенке того же варева, что брал из другой мучельни кофейных зерен. Гриша этих рассказов натерпелся. Но к каждому Рахим прибавлял несвойственное ему: «Если не хочешь слушать, я не буду рассказывать, вдруг тебе обидно? Тебе же не обидно?», или «Но сейчас мне нравишься только ты, и это серьезно». Наверное, ни одна бы девушка не выдержала даже с такими уточнениями. Если бы его возможная жена узнала, что и как говорил успешный хирург и врач, кому сосал в туалете баров, какую только дичь не творил, не пил и с кем только не спал, то Рахим, считай, разведен. — Рахим, миленький. Только ты Гришу береги, — Выдохнув, почти пожилая женщина (за её веселым нравом и улыбкой парень только заметил наполовину седую голову) посмотрела на парня, покачав головой. — И себя никому в обиду не давай. Вы вместе долго живете, счастья вам большого. Тебе не трудно совмещать отношения и работу? Мерно пожав плечами, темноволосый улыбнулся. Тревога от того, как его примут, прошла. Этот милый старенький дом просто не мог быть плохим. — Я очень люблю вашего сына. Я готов находить время даже в загруженные дни, пусть с моей работой это трудно. Тамара лишь слабо улыбнулась, потрепав его по волосам и добавив тихое: «я на тебя рассчитываю», а затем угостила его конфетами. Пока они отнесли всё во двор, Тарханова перестало пробирать от порывов среднего, но южного ветра. Да и под кроной огромного дерева он не так уж и ощущался. Откусывая немного от куриного шашлыка, темноволосый улыбался, слушая рассказы Волжских и стараясь запомнить почти всё. Особенно Гришины. И даже сам рассказал приличную часть своего юношества, а когда речь снова затронула профессию, то мама начала восхищаться. Наверное, и правда было чем, но вот Рахим не считал, что это на полную так. Все-таки, он шел работать, чтобы помогать людям. — Хирург! Это же призвание, очень трудная работа, и люди очень ей преданы. Рахим, миленький, ты огромный молодец, хорошо, что Гриша познакомился с таким надежным человеком. — Кажется, что своей немногословностью Волжский пошёл явно не в родительницу. Но, немного глупо улыбаясь, юноша кивает. На столе также стоят бокалы. Слабая вишневая настойка, и то по бокалу или чуть больше. Тем более — Гриша и его мама не пьют. Смех, разговоры, только не хватает ободранных коленок. Вместо того, чтобы печалиться о старых воспоминаниях, мы сами можем создавать новые, а те убирать в особую часть сердца. Звезды светили так ярко, что Рахиму казалось, будто он ослепнет, но после половины второго бокала потянуло в сон. Врач не помнил, в какой момент отрубился, но он точно не упал с инсценированной скамейки и минут через пять уже чувствовал прохладу расстеленной кровати, а затем наступала благоверная пустота.

***

Открыв глаза, он ожидал увидеть вообще что угодно. Картошку, жуков, сожженный душ и дуб со скамейкой. Диван кухни или гостевой комнаты, которую предложили на выбор. Странные предположения, и сам понимает, когда вспоминает, с какой нежностью к нему всегда относится партнер. И Тарханов видит комнату Гриши, которая была таковой в его счастливом и теплом, как кухня этого дома, звездном, как небо во время ужина, детстве. Он сам рассказывал по дороге сюда. Под потолком висела модель какого-то самолета. Военный, кажется, со звездой Красной Армии. Шатен абсолютно не разбирался в авиатехнике и прочих агрегатах помощников людей, поэтому не стал и пытаться вспомнить номер и сопоставить с самолетами из мультфильмов или с классных часов (руководителем был обжшник) и постоянного заучивания двигателей и кабины самолетов. Потерев глаза, Рахим приподнимается на локтях, ничего не чувствуя под боком. Справа стоит трюмо с тремя зеркалами, какие были везде в Союзе. Ещё правее, прям справа перед входом: какой-то цветок. Если смотреть далее по той стене, то стоит небольшой шкаф с игрушками и книгами. Хрестоматии по классам, детская библия, небольшая икона, энциклопедии, коллекция камней и машинок. Присаживаясь окончательно и зевая, но наконец выспавшись (он в целом всегда высыпался, когда спал с Волжским, даже если это был получасовой сон перед работой, на которую приходилось идти с неимоверной болью в заднице и по всему телу), молодой человек смотрит перед собой, там письменный стол и два окна. Снова деревянные, и выходят, как и кухонные, на дуб и задний двор. Слепит солнце, у соседей кудахчут куры. Он и забыл, отчего проснулся, хотя это было трудно представить, ведь источник адского шума стоял прямо в дверях и не дал закончить разглядывать узор на ковре на стене, и высокий, под потолок, шкаф. — Засоня, я не разбудил? Хотел забрать полотенце из сумки. — Гриша подходит к парню, переодетому в ночную рубашку, и аккуратно гладит по волосам, попутно извиняясь на закатывание глаз и «а ты как думаешь?..». В целом, проснувшийся не всерьез. На него он никогда всерьез не злился. Никогда. Поэтому тут же утянул к себе на кровать, целуя и ощущая яркий мятный привкус, к счастью заставляя отложить электрическую щетку на то самое трюмо с кружевными салфетками и цветущими кактусами.

***

— Вау! Как тут красиво! Почему ты мне никогда не рассказывал про это место с фотками и в подробных чертах? — Слетая первые два пролета пулей по лестнице и чуть не навернувшись с прогибающейся деревянной ступеньки, Рахим восклицает так громко, будто его спутник не бежит следом за руку, а отстал на добрых поворотов десять. На самом деле, если приглядеться, то через деревья уже видно речку, но не особо. Сверху на лестнице висит много замочков, они тоже купили, конечно, но решили, что повесят внизу. Ещё Тарханов настоял на том, чтобы взять с собой мыльницу и пофоткаться. «Родителям твоим подарим, и альбом сделаем, будем потом вспоминать, смеяться,» — он тогда улыбался очень широко, они только выходили из калитки. — Аккуратнее, солнце, успеем еще, весь день впереди. — Встали они очень рано. Гриша встал очень рано. А остальное — вынужденная мера. На Рахиме соломенная шляпа и сумка через плечо с фотиком и горькой шоколадкой. Сам такое не ест, кличет возлюбленного вкусовым извратом, но стабильно носит небольшие конфетки без начинки с 97,5 процентами какао. Они спускались по лестнице минут десять, так как останавливались три раза передохнуть, один раз Рахим пытался перелезть через ограду и сорвать цветок со склона, а еще три раза чудом (которое его за плечи утягивало подальше от краев) не свалился, перевешиваясь корпусом с пролетов, где были скамейки. Когда эта пытка ног кончилась, настрой обоих не убавился. Добежав до речки, зрелище было, мягко сказать, впечатляющее. Желто-черный песок, мусор и странного оттенка вода. Но никого нет. В детстве все было по-другому. И даже год назад… Остаток дня они убирали пляж. А потом, когда просто сидеть на берегу наскучило, медик вскочил на ноги и, сняв кеды, принялся расстегивать рубашку, перед этим галантно поинтересовавшись у спутника, умеет ли он плавать. Ответ все равно был не важным. Обнажая стройное тело в веснушках и слегка худые ноги, юноша потянулся и повел за собой возлюбленного в воду. Изначально было холодно, но затем, в лучах заходящего солнца, даже не хотелось вылезать. Периодически наступая на ракушки, вскрикивая и матеря всех на свете, Тарханов понял, что никакой бассейн не сравнится с настоящей речкой и Доном. На таком пляже он был впервые. И это было определено счастьем. Просто плескаться в солнце и воде, пусть та немного грязная, а ещё сорок минут назад он вылавливал отсюда банку из-под ананасов кольцами. Просто улыбаться друг другу, кидаться на шею Грише, целовать его, пока греются на песке, опрокидывать на землю, чтобы потом потащить отмываться. Это было лучшим, что Рахим испытывал за свою не такую долгую и вроде не такую уж и плохую жизнь. Лучше, чем выпитая в одного бутылка вина в непонятном баре, лучше, чем передергивание с мутным типом в подсобке какого-то отеля, где был чей-то день рождения, лучше, чем подарок на Новый год в виде открытки «с днём рождения», лучше, чем дым от маминого табака и удар отца.

***

— Это вандализм. — Бурча, Гриша все же смотрел на то, как Рахим, в его сухой верхней кофте и своей мокроватой рубашке царапает перочинным ножом первый буквы их имен в сердце, а затем вешает у самого низа лестницы замок. — Любовь — это всегда вандализм. Жениться — риск, вступить в отношения-ещё серьезнее! — Пожав плечами, темноволосый убирает руки в карманы и тепло смотрит на Гришу, а затем вдруг его озаряет светлейшей мыслью, и он добавляет между буквами плюс. А то «РГ» вообще-то выглядит странно, особенно в криво вырезанном сердце. И просто добавляет к реплике. — Хотя жениться в нашей стране не риск. Вот попробовать выйти замуж — это да…

***

Пейзажи Серафима сменялись трассой и полями около неё. Прощались долго, им дали иконок и покушать в дорогу. Варение яйца, бутерброды с колбасой и фотоальбом. Последнее вроде не еда. И пока из магнитолы играли песни «Кино», а знакомый всем с детства голос напевал знакомый всем с детства мотив, Рахим рассматривал собственные руки, задумываясь, как тяжело уехал отсюда он, пробыв неделю. А какого Волжскому каждый год покидать это чудесное место? Хирург не мог ответить на этот вопрос, но определенно знал, кто может и что по приезде ему надо заняться делами пациентов. Врач — он даже во сне врач. Когда наяву на кишки насмотришься, даже в мечтах милое не будет. Хотя со снами у Тарханова всё чудесно. Да и с мечтами тоже. Психодел да и только, всё как у всех.