13. Невозможный
8 апреля 2025 г., 04:29
Примечания:
ладно, признаю, я тварина
У каждого хирурга есть собственное кладбище.
Шутка, которая должна казаться таковой, потеряла свой смысл ещё в самом начале.
Темнота сгущается.
Медик не имеет права на ошибку.
***
Набор слов звучит странно. Вы всё поймете. Наше с вами существование тоже странно, но мы, к сожалению, в некоторых случаях лишь наблюдаем и даже если можем вмешаться помочь будет трудно. Одному Богу известно, кому суждено выжить, а кто погибнет. Какое-то обесценивание наших с Вами навыков. Но и Бога тоже нет. По крайней мере, в небольшом внутреннем мирке Тарханова, до поры до времени состоящему из пьянок, медицины, секса с незнакомцами, посиделок у Московских, снова пьянок и снова медицины. Он атеист. Порой оказалось знакомство в магазине с «симпатичным, высоким, наверное не девственником, но точно занятым», как он подумал, впервые столкнувшись с его будущим парнем. Тот был временем. Как выяснилось позднее, уже в отношениях, промахнулся он ровно наполовину, а ещё промахивался потом пару дней дверными косяками, впервые всерьез задумываясь не только о внешности, но и о том, что в сердце (и ниже), «одного из твоих мимолетных увлечений», — цитируя Мишу, явно заебавшегося слушать бесконечную хвалу глазам, голосу, рукам, а позднее — и всему телу действительно несчастного Волжского.***
— Рахим.— Голос Смольного звучит в ушах парня. Он поправляет зеленые передние пряди и возвращается в реальность, стараясь перебороть ком в горле и что-то, навязчиво закрывающее обзор и давящее на нос и в голове. Наверное, так отдается безнадежность. В слезах, тишине врача и ярко-карих, бездонных, будто море, хотя совсем другого цвета, но этого комплимент явно не только для голубизны радужки, глазах. Бездонных глазах, в которых можно утонуть. К сожалению, которые тоже могут утонуть буквально в любой миг. У каждого хирурга есть собственное кладбище. Оно не пополнится могилкой с этими прекрасными и любимыми, зацелованными полностью чертами лица. Рахим обещает себе. Он сдержит слово, чтобы ему не помешало. — Я слушаю, да. — Прерывисто вздыхая, медик вздергивает подбородок вверх. Полноценно набрать легкие с первой попытки не получается, и ему приходится ещё раз переводить дыхание. Он слушает онколога, хотя ему очень не хочется. Просто не хочется переваривать отправную точку хирургического вмешательства в диагнозе любимого и самого главного в жизни человека, с которым они планировали отправиться в путешествие в честь почти трех лет отношений, а затем переехать в Серафимович и купить там дом. Они даже оформили загранпаспорта. Только сразу после того, как документы спустя месяц ожидания (Миша помог со связями, иначе хер им, а не такая скорость), получили и добрались до квартиры, Волжский потерял сознание на лестничном пролете у входа.***
— Слушай, Гриш, а может в Нидерландах поселимся в какой-нибудь съемной квартире? Студии, может? Надеюсь, там такое есть. Как-то не хочется в отеле… — Он болтал без умолку, вспоминая все фильмы или книги о пункте направления, сейчас шли собирать вещи. Как всегда Гриша следовал за ним, не обгоняя и не набирая скорость, даже за счет широкого размаха ног и роста значительно выше среднего. И если точнее — гордые сто девяносто пять. Его старшему другу со своими сто семьдесят с лишним оставалось только идти с ним за руку, держа ту в сгибе локтя. Своему личному студенту он доходил ровно до плеча. А сам избранник всегда молча слушал, иногда кивал и отвечал на точные вопросы. Хотя его спутник слишком уж часто начинал говорить намеками или многозначительно молчать, вкидывать шутки и начинать безостановочно с них смеяться, как психованный. Но вылавливать важные вопросы, которые трактовались на трезвую голову, ещё возможно. Как всегда. — А ты думаешь, мы… Гриша? — Вдруг слыша глухой удар, парень дергается, не повернув до конца ключ в двери. Он хотел рассказать шутку, но, засматриваясь на своего молодого человека, не договорил. Шутка, которая должна казаться таковой, потеряла свой смысл ещё в самом начале. Обернувшись на спутника, скатившегося по ближайшей стене, говорящего передергивает. Сразу подбежав к Волжскому, он измеряет пульс и пытается воспроизвести в памяти события прошедшего дня, но не вспоминает ни жалоб, ни внешнего плохого самочувствия. Но ведь он бы заметил. И при получении документов проходили обследования. Он даже выписку от психолога перед армией видел, и после дембеля. Категория А. И в общем медосмотре никаких отклонений. Это в целом врачебная привычка, все знакомые как под конвоем ходят. Особенно Волжский, за которого неимоверно страшно. Такое Рахим испытывал разве что когда его выставили из дома и пришлось жить три года до совершеннолетия у семьи друзей, пытаясь заработать на жизнь и не зависеть от них хотя бы финансово. — Эй, золото, очнись. — Аккуратно приподняв его голову от стены, темноволосый поджимает губы, пытаясь нащупать свободной рукой, не поворачиваясь, аптечку в сумке. Это «в целом» тоже врачебная привычка. Перчатки, нашатырь, бинт, таблетки на любой вкус и цвет, портативный тонометр и электронный градусник он таскал с собой даже в стрипти-клубы. Хотя туда за последний год ходил один раз. С Гришей. Мало ли, может, температура подскочила? Нет, не больше 36,6, это хирург может сказать по опыту, только невесомо прикоснувшись ко лбу парня слегка побледневшими губами и не нащупав аптечку. Ну, Волжского он с места даже при всем желании, а оно имелось, вряд ли сдвинет. Может, давление скакнуло? Пульс, точно. Восемьдесят, восемьдесят два, восемьдесят шесть. Тарханов грязно ругается, будь возлюбленный в сознании, точно бы одернул. Норма для его возраста-около семидесяти, учитывая то, что никаких хронических сосудисто-сердечных заболеваний тот не имеет. Не имеет? Бледность, предобоморчное состояние. У его парня, студента какого-то-там-заочного-вуза-информационных-технологий последнее время идёт защита диплома, а за ней бежит недосып. Обучение трехкурсовое. Или это колледж? Медик, честно говоря, информатику чудом вытянул на четверку. Она вообще единственная в аттестате, благо, пошли навстречу. Как он ненавидит компьютеры. Даже пасьянс через адские мучения с клавиатурой раскладывает, а она, заметьте, не требуется. Хотя сомневаюсь, что Вы раскладывали пасьянс. Нет, Рахим же предлагал поспать пару дней нормально, а не гасить круги под глазами холодным кофе по утрам. Даже не шутил, а реально злился на партнера, захлопнув ноутбук в одно прекрасное утро и начиная читать нотации. Очень несвойственно для врача, который обычно забывает игральные карты в карманах халата и имеет на его внутренней подкладке приклеенную на скотч коллекцию украшений. Еще честнее говоря, а как он ненавидит учителей и обучение Гриши: не описать. Прилично не описать. — Алло, скорая? Темнота сгущается. Это в окне. Ожидая приезда санитаров и садясь вместе с ними в машину, юноша здоровается с фельдшером за руку — они знакомы. А затем почти сгрызает ногти на руках до основания, ощущая очень невкусный солоноватый привкус улицы, перил лестницы, скамеек парка, где они гуляли вместе, и приятный-клубничной газировки, которую случайно пролил на пальцы и шорты. Хотя это морю погоды не делало. И море не напоминало. Хотя то, как планировал с новоиспеченными друзьями из клуба распрощаться, а потом как-то вызывал такси им всем до домов, а открыл глаза уже в поезде Москва-Сочи, оставляло не лучшее впечатление. Надо же было напиться и уехать в другой город посреди сессии. Нервничал сейчас неимоверно, повезли в больницу экстренной помощи, в которой как-то был на дне открытых дверей. И с выбитым зубом и сломанной рукой. Влез в драку в классе, вроде заступался за свои права, но его ударили стулом. До сих пор считал это очень низким ходом и с тоской смотрел на иногда ноющую руку. А затем ездил только иногда по работе. И воспоминание об экскурсии было чуть более приятным чем остальные. — Тахикардия у абсолютно здоровых неожиданно просто так не выскакивает. Скорее всего симптом чего-то или следствие. — Заключает тот самый парень из скорой, черноволосый и с зелеными глазами, который задержался, так как очень не ожидал увидеть знакомого в компании парня с точно в будущем странным диагнозом (так они нарекли его в машине с ассистентом). Гришу привели в чувства, но это не очень что-то и дало. Тот лишь один раз сказал про боль в верхней части живота и небольшую изжогу, а затем не жаловался. Когда Тарханов влетел в приемную палату дежурного врача и чуть не сшиб того, пытающегося что-то сказать, с ног, сгребая в охапку объятий возлюбленного и тихо шмыгнул носом, мгновенно собираясь, заслужил лишь неразборчивый шепот и недовольный взгляд сзади. Он не стеснялся плакать при нём. Но в целом был вечно не унывающим и веселым. Однако волнение пробивало всегда. А сейчас он ой, как волновался. Сдавленно выдыхая куда-то в изрядно помятую, недавно глаженную футболку (кто вообще гладит футболки?) темноволосого, он ощутил руки на своей спине. Анализ крови уже взяли на всякий случай, за дополнительную плату. Не стоит уточнять, чья была инициатива. Волжский многозначительно скосил взгляд на слегка ошеломленного невольного свидетеля их сценки, а затем ответил, слегка меняясь в лице. В положительную сторону. Хотя дежурному кардиологу вряд ли было до них дело, просто не совсем приятно, когда тебя толкают в плечо и задевают рукой документы на столе. Как всегда. — Всё в порядке, мне лучше, солнце, просто давление подскочило. Сейчас последует лекция от Рахима на тему «все болезни и их признаки», какую Вы точно хоть раз слышали, если в Вашей семье или окружении есть бывший или действующий медик. Это что-то на профессиональном уровне, поэтому хирург обычно затягивал эту несомненно унылую пластинку, но Григорий слушал. Как заезженную и самую странную песню в плейлисте, обычно заканчивающуюся также странно, как начиналась. Однако его спутник, ещё не зеленоволосый (собирался покраситься уже в другой стране) молчит, просто отодвигаясь в сторону и упираясь руками в чужие плечи. Что-то не так.***
— Рак всё-таки благополучный в его случае. Если ничего не произойдет, то все закончится отлично! Слышишь? Рахим? Думаю, тебе надо поспать. — Выдохнув, онколог потрепал собеседника, тупо втыкающего взглядом в пол, по волосам. Он бы не удивился и ничего бы не сказал, начни тот вдруг плакать, ругаться или кидаться чем-нибудь. Тарханов вообще человек импульсивный. И врач хороший. Только вот он молчал. Сидел, окруженный аурой немого ужаса, и молчал. И это пугало больше всего. Как будто впервые услышав какой-то ужасный приговор или новость о собственной казни. О, да, «если ничего не произойдет» и звучит в плохом исходе как собственная казнь. Лишь слегка зажавшись в плечах, тот кивнул. Медик взял два выходных на работе, запланированных сложных операций не было. А легкие он передал другим людям, не один здесь самый компетентный. Это звучит очень странно и безответственно, но только не когда у тебя дрожат от липкого страха руки, а в голове уже ничего от трех бессонных ночей в палате любимого тебе человека. Ничего. Только липкий страх, пробивающийся где-то в подсознание. Как будто впервые пришел в больницу и оперируешь первого пациента. У тебя в руках скальпель, на лице маска, в которой проблематично дышать, но ты в идеале знаешь свою работу. Маска спокойствия или маска медицинская? Что-то, будто трупными мухами лезет в мозг, утверждая, что ничего дельного не выйдет. И как не отмахивайся — оно тебя достанет. У медика нет права на ошибку. То, что хирург не боится, пока десять часов стоит в операционной и сепарирует очаги опухоли в желудке, действует строго на профессиональном уровне и ничего, кроме долга и теории проведения продольного шва — блеф и необразованная клевета. Никто не может точно сказать, что чувствует врач, когда надевает перчатки и смотрит на пациента, засыпающего под наркозом. Никто не может точно сказать, если не работал там. На той стороне больничных закоулков, когда у тебя в руках скальпель, на лице две маски — одна невидимая, а в голове голос на повторе. «Ничего не выйдет». Да, ужас уходит на второй план за профессиональными навыками, но что бы Вы чувствовали, если оперировали близкого Вам человека? Родителя, ребенка, партнера? Смогли бы оставаться спокойными, глядя на разрезанное тело самого дорогого, что у Вас есть? — Угу. — Заправляя челку за уши, парень поднимается с дивана в ординаторской и потирает глаза. Наверное, три дня на ногах — много даже для врача, закаленного ночными дежурствами. С кофе потянет, но от него ещё и трясти начинало не меньше, чем от волнения, поедающего изнутри. У Григория Волжского рак желудка третьей стадии с изолированными метастазами в печени. Перед операцией по их удалению он не приходит в себя уже как шесть часов, и его нужно приводить в чувство. «Без удаления очагов образований он не протянет, и действовать надо быстрее,» — вспоминая слова онколога, хочется закрывать лицо руками и ничего не делать. Закрыть лицо руками…***
— Быстрее! Гриш, Господи, ты такой невозможный… — Не заканчивая предложение и срываясь на стон, шатен закрывает лицо от смущения руками. Кто ж знал, что он расклеится именно от нежного и медленного темпа, когда минут двадцать перед этим уверял Волжского, что привык к грубости. Аптекарша хотела выстрелить себе в висок, это было видно даже по ничего не выражающему взгляду. Потому что уверял он это в очереди за контрацептивами в полный голос. Кто ж знал, что так стеснять будут постоянные поцелуи в щеку или шею наперевес с касаниями к талии и груди. Крупные кисти, неимоверно невесомо скользя по нагому телу, провоцировали что-то сродни ударам электрошокера. Рахим знает, его таким били. Не помнит уже, при каких обстоятельствах, но помнит, как проснулся в больнице со шрамом на правом плече и алкогольным отравлением. И помнит, как его отчитывал тогда Гриша. Это было не сексом. Да, процесс в точности повторял традиционное представление, но это не было просто взаимной мастурбацией без чувств. Это было близостью. Тарханов чувствовал себя девственником, или так, будто впервые целуется. Никакие перепихоны в мотелях и клубах не сравнятся с происходящим. Наверное это и правда в первый раз. По-настоящему. Прогибаясь в спине, темноволосый чувствует, как его ласково перехватывают по животу (давлением заставляя закусывать губы) и укладывают обратно, раздвигая ноги. Не резко, но и даже недовольно мычать сил уже нет. Только периодически перебирая ругательства, разве что не в адрес партнера, и цепляться за него, крича. Волжский действительно невозможный, но глядя в глаза сдержанному и скромному студенту, который обычно успокаивал все приступы гиперактивности возлюбленного, разнимал драки, в которые тот встревал, выслушивал бесконечные речи и приносил кофе в постель, Рахим видел такое страстное желание, что заставлял себя заткнуться и отвернуться, глупо тыкаясь в собственные ладони. «Невозможный» не оставляет и надежды на это, отодвинув чужие кисти от прелестного лица. Кудрявые пряди лезли в глаза и липли на лоб, а сам медик ощущал дрожь в ногах, пока крупные руки спускались с тонкой талии к бедрам и уже почти красным коленям. Ляжки были горячими от постоянного соприкосновения с чужим телом, а закинутые на плечи лодыжки были переплетены за шеей Гриши. — Не закрывай лицо и не кусай губы, пожалуйста, я ценю твой комфорт, но хочу видеть, чтобы следить за твоей реакцией. Не больно? — Спрашивая уже раз в четвертый, парень приостанавливался, получал пару царапин на руке— дальше Тарханов не доставал вслепую, замолкал, дожидаясь отрицательного кивка, который выходил рваным от нетерпения и дрожи, а затем продолжал. Всё было до умиления странно, растягивая, заставляя позднее не срывать голос, а издавать действительно только стоны. Рахим сдался быстро, стоило только взять не напором, щадящим подходом, прикосновениями, поцелуями и сдержанностью, как в голове начинало мутить. Всё было слишком в замедленном действии. Привычные ощущения предоставлялись совершенно по-другому, поэтому хирургу осталось лишь лихорадочно перехватываться за тело партнера и изредка выдыхать.***
Понятно, что все обернется так, стало ещё когда только готовились к первому разу. Через два месяца начала отношений. «Спим», сказанное тогда лучшему другу, было уж точно приукрашено. Но два таких сеанса ночной терапии (скорее усиленного кардио) можно было считать за долгое «спим». Но даже «готовились» было не таким, каким должно оно быть. Классика, это покупка всего необходимого (и то не всегда) — минут десять, такси — минут двадцать, какой-нибудь мотель по дороге и бронь номера, а затем весь процесс, и повезет ещё, если по пьяни, а не на трезвую и сразу с ходу. Но, нет же, Гриша и в этом невозможный! — Ты можешь об этом не беспокоится, Гриш, ни к чему прелюдии. — Выдыхая, темноволосый кинул на него взгляд из-под левой стороны челки, что сейчас свешивалась на глаза, будто жалюзи, которые находились на окне за Волжским. Сравнение к тому, что медик смотрел именно туда, и думал о том, что из закрытого окна на его собеседника никто, наверное, не смотрит. Сам же наклонил голову вправо, и сейчас, вздыхая и закатывая глаза, более походил на невоспитанного подростка, чем на взрослого человека на четыре года старше партнера. Сидел на диване, облокотившись о его спинку, а Гриша напротив. Честно говоря, парень чувствовал себя неадекватным шестнадцатилетним аутистом, попавшимся за попытку курения на крыше детского дома для дефектных, потому что его возлюбленный говорил, будто являлся заядлым психологом. Урологом, скорее. — Нельзя. Посмотри на меня, пожалуйста. — В целом, он очень приличный человек. И до нереального упертый и правильный в то же время. Рахим думает, что у него начнет дергаться глаз, когда тот возвращается в наш мир, и, через поворот головы и вздох, слушает. — Я не буду брать тебя без прелюдий, как последнюю шлюху. Тарханов хотел было ответить что-то на первое, но лишь открыл рот и распахнул глаза. Открыл, закрыл, открыл и снова закрыл. Я про рот. Что? Не делать что? Брать? Как кого? Как последнюю шлюху? В любом другом случае шатен принял бы это за оскорбление, и, возможно, влез бы в драку, отстаивая честное имя. Но смысл был явно не в вырванных из контекста словах. Это то же самое, что из конспекта про туберкулез вырезать только «слизь» и «аппетит». Бог с ним, со смыслом. Но чтоб такое выдал Волжский? Волжский, который не ругается матом? Волжский, который обожает детей и кормит бродячих животных? Волжский, который ни разу в жизни не пил, не курил и не вызывал никого на дом? Волжский, который не ходил на школьный выпускной и честно занимался в университете? Невозможно послушный и вменяемый Волжский? И он говорил о том, что не будет брать, как последнюю шлюху? Рахим выпрямился, посерьезнел, потер глаза, и всё-таки открыл рот, теперь уже точно намереваясь сказать что-то, если не умное, то хотя бы членораздельное. — Прости, что? — Два раза деланно моргнув, врач поднял брови. Получилось харизматично, но настолько ошарашено, что каждый второй взял бы свои слова обратно, глядя на такое выражение лица адресата сказанного. Даже если бы ничего обидного или стремного не произнес. Мягко говоря, Тарханов был не то что в шоке. В ахуе. А эмоции свои он всегда показывал на раскрытой ладони с тремя разными кольцами и одним парным на безымянном пальце. Левой. — Солнце, ты расслышал. Я сказал, что буду тебя разрабатывать пальцами столько, сколько посчитаю нужным. Я ценю твой комфорт и безопасность превыше скорости и твоей нетерпеливости, извини, если прозвучало слишком грубо, я постарался преподнести свои мысли более чем понятно. — Чем-чем, а красноречием, как оказалось, Гриша обделен не был. А какие ещё у него есть скрытые таланты и тайны? Имей он татуировки по всему телу или поползи сейчас по потолку, обернувшись крокодилом, Рахим бы не удивился. По крайней мере, меньше, чем сейчас, он уже вряд ли удивится. Это не так, правда. Но сейчас правда в том, что кажется именно так. Цокая, произносит слегка сконфуженно, но в той же интонации: — Ладно. Как скажешь. Всё не как у людей. Только давай быст… Давай, в общем. — Удержавшись от шутки «хотя это я тебе даю», пусть это и стоило неимоверных усилий, Тарханов перевел взгляд с него на потолок. Невозможный.***
— Нам нужно оперировать его! Сейчас! — Кабинет главного врача отделения онкологии гремел голосами и звуками шагов. Его мерили шагами и на выдерживание криков редко. Но сейчас мнения врачей, которые занимались лечением Волжского, расходились. Не участвовал в этом только Рахим, самый молодой и самый лучший хирург их больницы с «золотыми» руками. Сейчас золотые руки были с искусанными в кровь ногтями и пораженные постоянной дрожью. Раздался удар по столу, от чего того передернуло в последний раз. — Так не пойдет. Он не приходит в себя. Это плохо. Это нарушение одного из трех критерий по хирургическому вмешательству касаемо данного заболевания, и того, к чему мы его готовили. Надо действительно делать операцию, но сначала прекратите балаган. Я, как его лечащий врач и главный онколог больницы, хочу услышать вердикт хирурга. Следует ли прямо сейчас везти его в операционную? Рахим? Сам Рахим молчал, разглядывая свои руки и пытаясь найти в них хоть отблеск позолоты. Вокруг него по-прежнему была атмосфера ужаса. Седьмой час. Гриша не приходит в сознание. Седьмой час Тарханов рвет на себе волосы, царапает ладони, кусает ногти и старается вести себя, как подобает нормальному врачу. — Да? — Вскидывая голову, медик пару раз моргает, наклоняя будто чужую и слишком тяжелую от изрядного желания спать и проснуться в объятиях здорового Волжского голову вбок, а затем, отвернув плечо от щеки вниз, кивает. Это было самое трудоемкое и содержательное, на что он вообще сейчас мог быть способен.***
— Да?.. На какой стороне тёрки морковку резать? — Оборачиваясь на Гришу, юноша абсолютно обезоруживающе улыбается. Глуповато, правда, но мы все не без изъяна. Рахим вот, например, полный ноль в готовке. Они делают зажарку для супа с чечевицей, и пока студент режет лук, его возлюбленный, в фиолетовом фартуке с гордой надписью «любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда», пытается справиться с остальными овощами: перцами, помидорами и морковью. Вообще-то, Волжский не любит помидоры. Но, любит юношу, который уже два раза порезался, пытаясь чистил картошку, а этот недоразвитый любит помидоры. И кличет их томатами, делая английский акцент. Или американский, ещё не решил. — На крупной, Рахим. Потом, если что, дорежем. Я всегда в суп на крупной делаю. Будь осторожнее. — Пресекая всевозможные возмущения или благодарности, а скорее всего, они чуда речи общим скопом, темноволосый громко зевает и включает вытяжку над плитой, заканчивая с луком и бросая его на сковороду в масло. — Сначала обжаривается лук. Потому что он жарится дольше остальных овощей и они закидываются позднее, чтоб лук не сгорел. Хорошо, что хоть объяснил. Тарханов, правда, всё равно даже не пытался искать последовательность или смысл в небольших махинациях волгоградца над готовкой. Сложно всё это. Не сложнее операций и больницы, но сложнее других дел досуга, которыми ему приходилось заниматься. Аккуратно счищая морковь в пластиковый отсек из-под внутренностей тёрки, пока в голове проводится параллель между тем, как Гриша водит лопаткой по месиву на блинной сковороде, и тем, как выполняется доим из знакомых хирургических разрезов, Рахим сладко зевает, облокотившись спиной о кухонный гарнитур и обернувшись на готовящего. Тот уже перемешивал новую порцию продуктов в посуде. Похоже, ему нравится. Волжский вообще, в плане увлечений, странноватый. Правда лучше уж «домашний», чем таскаться по барам и пытаться найти счастье в провождении времени в явно плохой компании. Но, камон, кому может нравиться резать овощи-фрукты и жарить их? Помидор это не совсем овощ. Хотя это с какой точки зрения смотреть. С точки зрения ботаники, помидор — это многогнёздная синкарпная ягода. Она имеет тонкую кожуру, сочную мякоть и множество находящихся внутри семян. С точки зрения технологической систематики, помидор относится к овощам. Это однолетняя пропашная культура, урожай которой собирается после непродолжительной обработки почвы и её рыхления. В Евросоюзе к фруктам относят сочные плоды растений, в частности, костянки или ягоды, поэтому томаты, с точки зрения европейцев, являются фруктами. Таким образом, выбор между овощем и фруктом для обозначения помидора зависит от конкретной точки зрения. Тоже самое можно найти в любом браузере. Тоже самое можно сказать о спорном вопросе странности. Для «правильных» Рахим тоже неимоверно странный. И он считает, что готовка более милое и безобидное занятие, чем знание того, к чему относится помидор и вообще знание всех этих страшных слов. Чего стоит только «синкарпная» для бедных умов и языков. Иногда сам пугается того, что выдает Грише о растениях, животных, насекомых и людях. Но любит его. Любит неимоверно и бережно, даже когда считает странноватым или пугающим. Хотя последнее проявляется вообще редко. Обходя плиту сбоку и прислоняясь к объекту воздыхания (романтичное название, однако, но Рахим, всё-таки, человек дела, а не романтик), он выдыхает ему в спину, смыкая руки в замок на чужом животе. — Ты такой чудесный. — Порыв нежности и тактильности. Тарханов, вставая на носочки, чувствует себя школьницей с парнем-баскетболистом. Он не против, в целом. Целует его где-то в седьмой шейный позвонок, снова врачебная привычка, нормальные люди их не считают. Последующие движения Волжского-откладывает кухонный прибор в сторону и делает меньше газ, а затем поворачивается лицом к парню, заставляют немного недовольно фыркнуть и ещё сильнее покраснеть, мгновенно поправляя волосы. А затем Гриша мягко улыбается, приобняв его за талию и поцеловав в губы, наклонившись и взяв за руку. Так продолжалось бы ещё долго, если бы не специфичный запах гари на плите и чувствительный к переменам в окружающей среде медик, который первый отодвинул от себя юношу и принюхался, а затем, увидев горящее содержимое сковороды, вскрикнул и кинул на ту ближайшее полотенце. Чуть квартиру не спалили.***
Да. Стоило произнести это, как кабинет онколога перестал быть минным полем, но, все равно, куда н инаступи — сплошная засада. Рахим, чувствуя себя сапером, встал с небольшого кресла в углу комнаты первым и прочистил горло кашлем. Тут находятся реаниматолог, ассистент хирурга и Смольной. Глянув в глаза Алексею, парень просто не может больше сдерживаться, и выдает, как по стойке «смирно» заученные реплики перед операциями удаления опухолей. Такие, конечно, никто запоминать не заставлял, но они зачем-то выдавались и заучивались. Сейчас всё либо начнется, либо закончится. Сейчас, когда на столе лежит его любимый человек, которого только что перевезли из палаты и которому вкололи наркоз, надо быть предельно осторожным и собранным. Выпив большую кружку крепкого кофе без сахара, которое Рахим, вообще-то, считает привилегией чистых психов (сам пьет только с молоком и тремя ложками сахара с горкой), он больше не «Рахим Тарханов». Он больше не «возлюбленный Гриши» и не «темноволосый». Он хирург. Врач, медик. А медик не имеет право на ошибку. Надевает перчатки, ощущая, что руки больше не дрожат, пока Волжскому вводят наркоз. Поправляет шапочку и маску на лице. И впервые за опыт операций одну. Он не чувствует ничего. Ни волнения, ни страха. Ничего кроме долга и надежды на то, что всё будет хорошо. — У нас получится, Гриш. — Говорит медик перед тем, как его пациент погружается в препаратный сон. У них получится. Всё закончится хорошо. У каждого хирурга есть свое кладбище. Но на кладбище этого хирурга нет места для могилки с ярко-карими глазами. Там пока пусто. И ещё долго будет пусто. Скальпель. Разрез грудной клетки, потому что метастазы находятся и в конце пищевода. У каждого хирурга есть свое кладбище. Проксимальная субтотальная резекция показана, если опухоль локализована в верхней части желудка. Щурясь под светом ламп в операционной, медик работает слаженно и быстро, по инструкции. Всё проходило хорошо. Неудивительно, ведь все обследования на противопоказания были выполнены окончательно сегодня утром, и операция запланирована через неделю. Срочность понадобилась из-за упавшего самочувствия пациента. Был созван консилиум врачей. « И чудо, что Волжскому вообще так несказанно повезло. Это же надо, чтоб изолированные метастазы на третьей стадии!» — Хирург не помнил, кто это сказал. Полный выродок, вероятно, ведь ни черта «Волжскому» не повезло. Вообще. Mitski — «Washing Machine Heart». Зашивая, медик думает только о том, насколько ровные идут швы, хотя хотелось бы навязчиво вертеть в голове то, как всё закончится и хорошо пройдет, а затем они закончат реабилитацию и уедут. И им повезёт. Они ни в коем случае не попадут в те от 0 до 38% пациентов с метастазами в печени, которые не прожили после резекции дольше трех лет. Искоса глядя на руки, заляпанные чужой кровью, и ошметки новообразований на столе, на больничные штаны пациента, на брезент ниже живота на его теле, парень отдаёт последние инструменты ассистенту и тупо пялится. Операция закончена. Одна беда… — Пульс замедляется. — Кто-то слишком глухо это констатирует, но в барабанных перепонках и разуме хирурга это прозвучало так сильно, что уши хочется заткнуть или отрезать, кинув на стол. — Нужно реанимировать. Рахим Иванович? Глядя на тело пациента на стола, его трясло. Впервые за всю операцию. Действия, ещё недавно отточенные и собранные, сейчас размылись в слабые очертания действий. Его часть закончена, но стоила ли она того, что сейчас медик был готов разрыдаться от облегчения? Не был готов. Замедляется пульс. Нужно реанимировать. И дает ли он добро? — Реанимируйте. И отодвигается в сторону на неслушающихся ногах. В полумраке операционной, будто накаленной током, душно. Хочется расстегнуть накидку и вновь оказаться в подаренном Гришей свитере. Но медик молча смотрит на свои руки в крови и слушает реплики других. Разряд. Ещё разряд. Мы его теряем. Что-то в голове щелкает. Что-то невесомое и на отчаянном уровне. Что-то, что после «погиб» заставляет дернуться в сторону. Хирург, трясущимися руками отпихнув своего ассистента, лично подтягивается к пациенту на столе, стаскивая его на пол под ошарашенные возгласы и собственные противоречия. Но ему сейчас ничего не важно. Его кладбище не пополнится ярко-карими глазами! Ни в коем случае! Массаж сердца. Всё плывет. И в глазах, и внутри, в кричащем сознании и душной операционной. Полумрак. Тридцать сокращений и вдавливаний в только зашитую грудную клетку. Медик чувствует холод пола и видит только окровавленные почти по локоть руки и кафельную плитку под шеей своего пациента. Хотя физически тело без чувств и эмоций таковым уже не является. Он зажимает ему нос, как силиконовому человеку на уроках ОБЖ. Два вдоха. Руки трясутся, никаких результатов. Показатели, а катетер, соединенный с таблом сбоку, он и не оборвал, по нулям. Ничего. Вообще ничего. Как в голове после трех ночей без сна и операции. Но по-настоящему ничего будет на похоронах Волжского. Потому что медика там не будет. Они не случатся. Не на его кладбище. Снова тридцать сокращений, хирург чувствует, что сам скоро начнет задыхаться. Тремор в руках не мешает вжимать грудь лежащего в полную силу. А вот трезво мыслить накатывающая истерика мешает. Но он же врач! «Хирург! Это же призвание, очень трудная работа, и люди очень ей преданны. Рахим, миленький, ты огромный молодец, хорошо, что Гриша познакомился с таким надежным человеком.» «Рахим, миленький. Только ты Гришу береги.» Два вдоха в чужой рот, привкус металла в прокушенной губе. Он понимает, что уже всё тщетно. И тут стирается грань хирурга, медика, врача и человека. Стирается она, когда под твоими руками умирает самое дорогое, что имеется в жизни. Имелось. Он ведь не только медик. Его не осмелились окликнуть, только когда Рахим в ужасе застыл над трупом спустя двадцать минут искусственного дыхания, понятно всё стало и ему, а не только окружающим ещё треть часа назад. Это бесполезно. Он умер. Организм оказался слишком слаб даже для идеально сделанной операции. Привкус крови во рту, кровь на теле, на руках и немой ужас. В операционной висела тишина, нарушаемая ранее лишь прерывистым дыханием врача. Тарханов подтянул руку к лицу, вглядываясь в капли жидкости на правой кисти и вытирая кулаком слёзы из глаз. Он поднимается с пола, теперь точно задохнувшись во внутренних криках, со стеклянными глазами смотрит мимо Гриши, и приоткрывает онемевшие искусанные губы. Только в пол. Только на него. — Операция закончена. Исход летальный. Тишина висит суицидником на люстре, никто не смеет ничего говорить, пока медик стягивает маску и кладет её на стол рядом с шапочкой. Рахим выходит в коридор, садится на один из железных соединенных по три стульев. Родители Волжского планировали приехать через четыре дня и сидеть возле операционной, предупредили их о внеплановом вмешательстве, конечно, но те лично позвонили хирургу и сказали, что верят в него и всё будет хорошо. Ничего не будет хорошо. Ничего. Уже никогда. Он не смог.***
— Рахим? Вы закончили? — Михаил, стоявший в дверях коридора, который приехал на операцию с учебы, сразу как ему в начале набрал брат, изумленно пялился на опустившего голову Тарханова. Странное зрелище. Застывший взгляд, постоянные всхлипы и дрожь в руках. Это точно не то, что должны были увидеть родственники Григория, прибудь они сюда. Это точно не то поведение, которое может позволить себе самый компетентный хирург больницы. Московский не привык видеть его таким, и юношу бросило в дрожь, когда он разглядел выражение в глазах друга. Откровенный ужас. Достаточно было подойти ближе, чтобы понять, что произошло. Можно было и не слушать. — Я… Я не смог. — Глянув на присевшего на корточки перед ним блондина, медик встретился с ним взглядами. У Миши: обеспокоенный. А затем вновь посмотрел на свои руки. Лучше бы не смотрел. — Я не смог. Миша. Выражение лица сменилось с ошалелого на истеричное. Минутами не легче. Втянув сильнее воздух и чуть не подавившись собственными соплями, Тарханов вскинул подбородок и выпалил: — Я не смог, понимаешь! Миша, он умер у меня на руках! Миш, я… Я отвратительный врач. Почему я ничего не сделал? Всё же хорошо шло? Почему я не смог его спасти? Я же… Почему он, а не я? Я был готов отдать за него всё. Но почему именно он? Я ужасный, ужасный. Если бы не я, то он был бы жив… Я не справился. Я его подвел, Миш, я… — Закрывая лицо руками и пачкая закрытые веки и подбородок в крови, хирург медленно тух внутри, пытаясь членораздельно закончить, но его перебили объятия лучшего друга. Миша понимал, что втолковывать ему, что операция, скорее всего, была безупречной, а Гриша просто не подавал надежды на исход без осложнений, смысла уже не было. Если бы Волжский был простым пациентом, а не целой Вселенной для его друга, то можно было попробовать. Не то чтобы Рахим часто к нему прислушивался, больше к Грише, но это хотя бы немного облегчило совесть Московского. Однако сейчас слишком поздно. Темноволосый утыкается ему в плечо, сгорбившись в плечах и пачкая посетительный белый халат слезами. Его трясет сильнее, чем в операционной и до неё, в кабинете Смольного. Тишина. Только где-то стук шагов и шум от разрушающейся жизни. Падать с самого верха в самый низ в непростое время трудно. Но не упасть с шага до конца на дно-ещё труднее. Именно в этот момент Московский полностью понимал, даже не стараясь утешать трясущегося собеседника, что теперь он точно умер. Рахим, не только Гриша. Умер, как человек. Уже второй труп за эти тридцать минут.***
— Гриша… Я сейчас прямо тут умру… — Протягивая гласные, темноволосый парень устало тыкался в плечо своему собеседнику и готов был либо продолжить шутить про Штирлица, либо рыдать. Вцепившись в рукав Волжского, а в такси он сидел от скорого стендапера вечера по левую сторону, Тарханов готов был хоть сейчас выйти в окно и унести за собой запах перегара и ночного вечера. Чтоб их взяли пришлось платить двойную цену уже в дороге, потому что Рахим начал издеваться над бедным таксистом, чуть не заблевал салон, пытался целовать своего спутника, стянуть с себя рубашку и плакал навзрыд первые десять минут, потому что не хотел уезжать со встречи выпускников. Отношения с классом у него были очень хорошие, а когда те узнали, что он востребованный хирург, так уважения ещё и прибавилось. Как и собственных фоток из прошлого и контактов в телефоне. Григорий тоже натерпелся. И историй про своего парня, и вещественных доказательств к ним в виде файлов на мобильниках. В такси он медика еле усадил, их и везти-то никуда не хотели. Тем более целый час по ночному городу. Потому что одному из пассажиров было явно очень весело, в отличии от угрюмого таксиста и флегматичного Волжского. Взрывная компания, может и хорошо, что хотя бы Тарханов отрывался за троих сразу. — Потерпи немного, солнце, я тоже устал. Приедем домой и сразу спать, хорошо? Завтрашнее утро будет тяжелым. — Вздыхая, студент накручивал прядь кудрей на палец, внимательно следя за сменами в настроении и действиях возлюбленного, но не вмешиваясь, только аккуратно придерживая за плечо. Пытаться его пристегнуть было тщетным решением. И пока парень начал травить очередной анекдот из рода «Штирлиц бил наверняка. Наверняка сопротивлялся, как мог. А мог был тем ещё крепким парнем», — машину изрядно тряхнуло вперёд. То ли пока проезжали лежачий полицейский (Гриша помнил его расположение, и хотел предупредить водителя, но сомневался, что третий сидящий в машине не начнет досадливо орать, что никаких ментов там нет и давить некого), то ли ещё где-то. Волжский, мгновенно притянув к себе Рахима, покосился на водителя. Тот руганулся, и всё затихло. Они так и сидели. Врач, на удивление, молча, пока его обнимали за талию двумя руками уже более расслабленно, касаясь бедром чужой правой ноги. Его спутник, придерживал Тарханова как всегда немногословно, пялясь только ему на шею и волосы. Таксист, который предпочел не комментировать то, что на заднем сиденье обжимались двое странноватых парней, в целом, лучше уж так, чем порция сальных шуток, над которыми смеялся разве что Гриня. За окном сумерки, темнота рассеивается, почти рассвет. Рахим, мирно засыпая на плече юноши, посапывал, всё-таки расстегнув пуговицы три рубашки. К сожалению, крупно промахнувшись два раза со средней и нижней. Вечер удался, можно сказать. Так ласково его ещё никто не держал. Никогда.***
А идиллию воспоминаний рушит звонок в дверь. Хирург, кое-как слезая с подоконника после третьего сигнала кнопки, плетется к двери, закутанный в плед. С тех пор он не спал сутки, и сейчас находился в подвешенном состоянии. Во всех смыслах. На столе стояла банка безалкогольного пива: не хватало вот сейчас только набухаться, накуриться и наглотаться таблеток. И страшно было от того, что только этого сейчас и не хватало. — Привет. — Блондин с пакетом продуктов и в красном лонгсливе с брюками потирает носки туфель друг об друга, пялясь на своего друга в совершенно убитом виде. О, да, это именно то, что ему надо сейчас услышать. Хотя в любой другой ситуации Московский бы просто сказал, что тот херово выглядит с немытыми нечесаными волосами и мешками под глазами. — Привет. — Мертво ухмыльнувшись, подтверждая вчерашние опасения Михаила, хирург пропускает его в квартиру, проходя обратно на кухню и залезая с ногами на стул. Он не только внешне выглядит пришибленно. Аптечка выворочена, на столе валяются бумаги и раскрытый фотоальбом с надписью: «Серафимович, лето 2022», а хозяин этого молча пялится в окно, пока друг со школьной скамьи отодвигает медикаменты от головной боли и три пустые чашки из-под кофе в сторону, выкладывая вместо них на стол базовый набор продуктов и открывая холодильник. — Ты планируешь загреметь по скорой с передозом кофеина? Я бы не надрывался так над организмом. — Вздыхая и не смотря в глаза немного деструктивному непривычной тишиною собеседнику, Московский вертит в руках банку с молоком «Простоквашино». Вроде Рахим только такое пьет, и домашнее. Остальные отказывается, уверяя, что у него ноги крутит, кошмары снятся и живот болит от них. — Нет пока. — Многозначительно пожав плечами, темноволосый собирается с мыслями и поправляет челку, поднимаясь и помогая разбирать пакет. Это всё выглядит неестественно. Небольшой тремор бледных изящных рук и его взгляд. Тогда Миша, ещё ярче, чем в коридоре, если это возможно, понял, как выглядит безысходность и отчаяние. Не в криках, крови и слёзных объяснениях своей вины и причастности. В дрожащих руках и сломленном голосе после этого. — Нахера мне пачка магнитовских сухарей? — Устало потирая глаза, Тарханов приподнимает бровь и смотрит на друга странно, наверное, это окончательно труба. Реально! Кто вообще эту шнягу будет есть? Тут никакой чай не поможет, тем более: черный кофе, который Рахим ненавидит и пьет обычно только с молоком и тремя ложками сахара. Но сейчас всё пиздец как необычно. — Не знаю. Откуда я знаю, что ты предпочитаешь? Ты извращенец, если что. — В комнате молчание. В другое время Мишу точно бы перебили фразой «вообще-то знаешь, ты единственный, с кем я так долго общаюсь, кроме Алексея», но время у нас одно: настоящее. И на все бесполезные утешения блондин слышит лишь странное «Если время лечит, то оно нарушает закон, а именно двести тридцать пятую УК РФ: незаконное осуществление медицинской деятельности,» — и истеричный смех. Но оно ничего не нарушает и не успокаивает ни капли. Дожевывая сухарь и отпивая от чая с невкусным малиновым вареньем, Рахим смотрит на кружевные салфетки на столе и вазу с цветами. Подарок Волжского, отдаются болью в груди и пустотой в голове, которая пугает. Он так устал плакать и смотреть на кровавые руки в зеркале… — Ты не виноват, Рахим. Операция была идеальной, но он не был к ней готов. Ты не являлся его лечащим врачом. — Московского перебивают. Темноволосый, встав из-за стола, забирает у него кружку, поставив ту в мойку и вылив чай, поправив рукава домашней футболки с металликой. Он кивает на дверь. — Спасибо за то, что пришел. И за молоко с сухарями. — Очень выразительное сухое приглашение прогуляться на улицу Тарханова звучит не так завуалированно, как должно. Радует, что он попытался. Хотя вежливостью часто пренебрегает. Но на него редко обижаются. Светловолосый студент нехотя поднимается из-за стола, похлопав друга по плечу с коротким «поспи». Уходить надолго он никуда не планирует, готов хоть в подъезде ночевать. Правда понимает, что без толку. Ошибается. Дверь захлопывается. Кинув пустой взгляд на стол, Рахим сдвигает с него продукты и возвращается к таблеткам, кидая по несколько разных видов в стакан и смывая упаковки от них в унитаз. Штук тринадцать должно хватить. Ровно столько их общих полароидных фотографий, а не отдельных или пейзажей природы было в фотоальбоме, лежащем на столе рядом. Тарханов точно помнит, что в скорой первым делом узнают, какие таблетки принимал пытающийся умереть. Так легче спасать. Медицинские навыки снова играют толи на руку, толи под руку. Гришу хоронят послезавтра. Он же обещал, что не придет на его похороны? Нет, на кладбище этого хирурга не появится могилка с ярко-карими глазами, ни за что. Он же обещал себе… Наливая в стакан воды и выпивая залпом, парень берет в руки альбом, обшитый красным фетром с разными газетными буквами на нём, проходится кистью по цифрам и слабо улыбается. На улице весна. С тех двух недель прошел почти год. Был бы третий их отношений… Он отменил билеты в Нидерланды, но передние пряди волос покрасил. Он доплелся до ванной и лег в акриловую ложу, ещё раз пролистав листы коричневатой бумаги. Вот они на пляже. Вот их «Р+Г». Вот во дворе у дома Гриши, под дубом. А вот в магазине шляп и на набережной. А тут Рахим расцеловал его какой-то старой помадой, пахнущей прошлым, дискотеками и добром. Здесь они готовили завтрак, а тут нашли заброшенную площадку. На глаза наворачиваются слёзы. Тарханов выдыхает и откладывает альбом, где они подписались, как «невозможный» и «медик». Никакой он не медик. Подавляя порывы тошноты, парень включает музыку в наушниках. Найти трек, под который не стыдно покончить с собой, было нетрудно. Достаточно ткнуть на первую попавшуюся кнопку плейлиста, потому что руки не слушались уже не от дрожи. Почему именно эта? Хирурга не очень волнует этот вопрос. Закрывая лицо руками и чувствуя влагу в уголках глаз, он, вполголоса напевая припев их песни, улыбается. «Увидимся, Невозможный», — гласит записка, прикрепленная на зеркало.***
Города за спиной
И путь короче.
Больше дороги прямой,
Людей попроще.
Ищет друга домой с любовью верной.
С сердцем, похожим на зной, у вас, наверно
Нет никого!
Примечания:
Самый лучший и хороший человек
Канул в бездну нуклеарных лет
Тихо плещет струйка воды:
Под ней когда-нибудь вновь будем мы
Тринадцать таблеток, тринадцать фото
За ворот футболки предсмертная рвота
