-107

— Выблевывай! Рахим, ты меня слышишь?! Рахим! — Держа друга за волосы и другой рукой набирая скорую, Миша впервые за долгое время задумался о том, что он не такой уж и брезгливый. По крайней мере сейчас, пихая два пальца в чужой рот и пытаясь вспомнить, какие же таблетки он убирал со стола, чтобы поставить пакет, задумываться можно только об их названии, а о первом можно размышлять и позже.  Наскоро объясняя врачам ситуацию, парень попутно хлопал Тарханова по щекам, чтобы тот ни в коем случае не отрубался. Затем, за воротник домашней темной футболки с уже знакомой красной надписью дотащив до коридора. Он кусал щеки изнутри, следя за его состоянием.  Темноволосый признаки жизни очень даже подавал. Хотя называть абсолютно разбитый взгляд и сбивчивое дыхание признаками жизни не гуманно. По крайней мере, он точно бы так пошутил, будь в нормальном состоянии. Но сейчас сил на шутки не было при наличии голоса, а значит всё, труба.  — Рахим, я твой рот ебал, не смей отключаться. Слышишь меня? — Еще раз ударяя по мокрой щеке, студент цеплялся за его плечо пальцами, слегка дрожащими от перенапряжения. Он просто обязан его спасти. Однако ли можно спасти труп уже как суточной давности?.. Мише запредельно страшно. Его лучший друг пытался покончить с собой. И умри бы он, оставил бы за собой только записку из двух слов, кучу воспоминаний с фотографиями и пустоту. А ещё альбом. Фотоальбом с прошлого лета. В этом и есть страх. Рахим просто не может сейчас умереть, это будет слишком сильным ударом.  Это он не смог его защитить и спасти! Он же видел состояние. Он, Михаил. Почему он не остался? Да, его буквально выпроводили, но это морю погоды не делает, потому что предчувствие же подсказывало не уходить. Не зря назад повернул.  Если Рахим сейчас на его руках умрет, то к перечню выше оставит за собой ещё одно. Чрезмерное чувство вины и непостижимый аффект в своих уже стеклянных глазах, в которые физически больно смотреть. Московский этого не понимает.  Юноша никогда бы не подумал, что его некогда очень ветреный и гулящий товарищ привяжется к кому-то определенному, открыто признает моногамность и верность, начнет уделять кучу времени самосовершенствованию ради других и одного особенного человека — Григория Волжского, так и не дожившего до лета две тысячи двадцать третьего года, на которое у них с Рахимом была куча планов. Но эта куча планов заканчивалась небольшой могилкой в старом городке Волгоградской области, дорогой от Москвы до Серафимовича и руками, по локоть запачканными в крови.  Одно «но». Тогда на руках хирурга никакой крови не было.  — Я здесь, здесь. Не кричи, а то я точно сейчас откинусь. – Юноша не смотрит на руки, правой он закрывает рот, а другой место около правого бедра, по диагонали закрывая торс. Вот его трясет, как наркомана после терминальной дозы в непрекращаемом бэдтрипе. Или как человека, в какой-то момент потерявшего всё и которого ещё и говорить об этом заставляли.  — Не смешно. – Голос Московского кажется слушком серьезным. Пережитый ужас он уже вряд ли когда-нибудь забудет. Это у них с Рахимом теперь парное. У двора слышны сирены, пока блондин бесшумно встает и за грудки поднимает за собой друга, которого мутит ещё сильнее. Их встречают фельдшер с ассистентом из кареты с мигалками. Михаил, который уже пару раз успел их проклясть, вскидывает голову на людей в дверном проеме. Слава Богу. Нет, он, конечно, понимал, что у них и так много дел, и оскорблять как минимум, как сказал бы его несчастный друг, «не гуманно». Однако сейчас единичный случай.  — Знаете, кто постоянно шляется по притонам, клубам, задворкам, окраинам и ужасным районам? – Подперев голову руками, уже в машине, парень обращался к и без того напряженным другу и врачу. Вот это взрывное комбо: три медика в машине. Получив от относительно молодого фельдшера «не знаю», а от Московского чуть было не в лицо, кучерявый изрекает: — Фельдшеры скорой помощи и нарики.  И почти смеется – это истерическое. Он отводит от себя подозрения. «Вот он я, живой, со мной всё хорошо, давайте закроем тему.» И почему познакомиться тогда довелось именно с ним? Миша прикрывает лицо руками и остаток дороги они едут молча, потому что Рахим, все-таки не выдержав, отзеркалил его действия. Кажется, у него дрожат плечи. Уже не из-за тремора, тошноты или произошедшего.

"Посмотрите! Мне нужна помощь!" – Сказал утопающий, заплакал, и его вытащили.

"Отойдите, я справлюсь сам." – Сказал другой утопающий, смеясь, и утонул.

***

— А сейчас мы посмотрим правде в глаза. Кажется, что кто-то согнулся в болевых судорогах и по ряду спереди от Рахима с Мишей пронеслось жалобное «давайте не будем смотреть». Дело в том, что у Семёнча Бактерии по погонялу после этих слов шел подробный отчет о провалах учеников, разбор полётов, дня, а затем все, как нашкодившие школьники, писали контрольные или тесты.  Темноволосый переписывался с кем-то, переодически хихикая или показывая сообщения другу, что сильно напрягало того. Мало ему, что на последнюю пару притащился «незнакомый старшекурсник», как бы он хотел его назвать, если бы такое было возможно. Потому что Тарханов постоянно делал какую-то херню, выкидывал непонятные приколы и сидел в анонимных чатах. А на все предложения замолчать он только сильнее распалялся, ибо «Нечего затыкать единственный светлый ум этого давно пригнувшего и не блещущего уникумами места!», он, так-то, «Лучший на потоке! Гений в свои недавно двадцать четыре года! Да мне все уже за «привет» должны ручки целовать!»-Цитируя... Хотя не хотелось. Пока пара по анатомии нагибала всех присутствующих второго курса меда, а Тарханов нагибал кого-то в дураке онлайн, но не очень удачно, стрелка часов пересекла девять тридцать. Побожившись, получив за это подзатыльник, потому что некрещеным нельзя, старшекурсник недовольно зыркнул на Московского и отвернулся. — Скучно, жуть. Концы можно отдать. Когда у вас практика со вскрытиями? — Говорил он совершенно будничным тоном, попутно под партой оставшись в дураках с козырным тузом «из-за того, что рука дернулась», и начав в красках описывать почти в полный голос процесс соития со всеми членами семьи оппонента. — Рахим, я на втором курсе, и у нас уже была практика со вскрытием в прошлом году. Че тебя так к трупам тянет? — Блондин, у которого, кажется, уже начинается нервный тик, ответа на свой китайский вопрос (единственное, что выдал Тарханов в характеристике тел), не получив, вздохнул и отвернулся, принявшись перечитывать конспект.  К сожалению, когда несчастная пара закончилась, терпение старшекурсника тоже куда-то улетело, жаль что не вместе с жизненной энергией. Поэтому он ходил и злился на полосу невезения (невнимательности и постоянных случайных перемещений пальцами по экрану), приговаривая, что он просто со швалью сидит, а не играть не умеет, и, вообще, новичкам-оппонентам (они сто проц новички) везет. Михаил конечно хотел добавить, что тоже сидит со швалью, только рядом, а не в игре. Но промолчал. Потому что терпила. — Слава Богу, что это закончилось.– Сложив руки в молитвенном жесте и подняв их вверх, Рахим с невинным выражением лица убрал телефон, как будто недавно не получил выговор за воззвания к Небесам. Как будто это была его пара и это его страпонили по материалу. Хотя все было обращено в адрес Московского, которого отчитывали и спрашивали минут десять, пока его друг тихо умирал от смеха рядом и снимал на камеру эти моменты позора.  — Тебе даже Бог не поможет. Ты не заметил бы конца, если б не проиграл все деньги в карты и тебе было бы больше нечем заняться. – Миша, вроде бы не особо скептично оглядывая его, вздохнул и прибавил шагу, направляясь к лестнице в столовой. Жалко, что в школе он был на льготном питании, как из многодетной семьи, но после совершеннолетия ни он, ни Алексей детьми не считались.  Делаем выводы – бедный Данила, которому приходится платно питаться. Хотя бедные не кушают ланч два за 120 рублей порция каждый день.  Темноволосый, убрав почти севший телефон, плелся за своим товарищем, травя какие-то странные речеизрекания. К трапезной они подошли только около девяти сорока, что Тарханов с очень умным видом в этой же формулировке констатировал. Когда он принимал именно умный вид помимо учебы, должно было по-хорошему страшно становиться. Потому что своего знакомого Миша бы назвал серьезным в последнюю очередь. Хотя бы потому что тот, постоянно юзая «le le le» пытался отобрать у блондина последний хлеб. Во всех смыслах. И порцию, и бутерброд с джемом. Зашибиться просто можно, какие вкусные. И все равно как-то, что будущий онколог и был покупателем. Он этой чуме обед оплатил, а тот. Тц, в общем, Рахим – это то ещё кучерявое чмо. Воплощение похоти, маразма и дурости, сидящий на шее своего единственного лучшего друга. В то же время постоянно шарящийся по клубам, впискам, работающий в покупочке продавцом и иногда говорящий на латыни. В целом, отличная замена нормальному окружению, здоровому сну и отсутствию проблем с полицией и деканатом!

***

— Рахим, ты такой конченый, если честно. – Прикрывая лоб рукой, Московский с дергающимся и почти распсихованным выражением лица оценивающе смотрел на своего друга, который качался на высоких качелях. Качели реально были странными и ебануто сделанными. Обоим доходили до пояса, а Тарханову немного выше. Жесть какая-то. Кто их так подвесил и для кого – тайна Вселенной, что не очень-то и смущало хирурга, который уже доставал кедами до деревьев, по несчастью растущих прямо по всей площадке. Зато пока ветвистые жертвы обстоятельств скрывали их в тени от палящего Волгоградского солнца, не было никаких жалоб на ужасно переменчивый климат. — У меня смена через три часа. Мне надо за формой в общагу заскочить и душ принять. – Наматывая рукава коричневой рубашки ниже на пальцы, чтобы было не больно держаться за не особо ровную поверхность ручек качели, тем самым бессовестно скомкивая их, юноша почти кричал. Видимо думал, что на адском ветре его не слышно. Но поскольку он и так громко разговаривал, то сейчас светловолосому приходилось сделать вид, что он затыкает уши, чтобы воззвать к совести Рахима. Не вышло. На его скромное «скорее всего, я тебя придушу раньше», тот получил какую-то пошлую шутку про кинк на мазохизм, от которой его чуть не вырвало, а затем чуть не получил в табельник коленом. Но тут – чистая случайность! В тот момент кучерявый как раз очень взросло и трезво решил, что ему надо спрыгивать с качелей и ебашить сальтуху. И обязательно назад. Как раз параллельно говоря, что удушье-очень интересная практика, и он, в целом, был бы не против. Вот только последнее слово (с частицей) долетели до окружающей среды под вскрик Миши «Ты ебанутый, блять?!» и глухой удар о что-то... Зеленое и твердое. Сплевывая ещё одно «что-то твердое и зеленое», только в перемешку с кровью, хирург охуевше уставился на землю и разодранные руки. Он лежал головой в сторону качели и лицом вниз. Как так вообще получилось? Нет, сальтуху он ебанул, только не на ноги приземлился, а на живот. Точнее на ноги. Только на их плоскую переднюю часть, а не стопы. Хотя плоской называть превосходные бедра юноши – оскорбление. Тот в целом обладал неплохим телосложением. При стройном телосложении иметь крупные бедра, длинные для своего роста ноги, талию и почти песочные часы (будь он девушкой) – это вообще офигеть не встать. Кто-то на таких часами дрочит, но Тарханов себя пока только нахваливает. Однако, к сожалению, пялясь на какой-то из задних зубов, неудачно выбитый при падении, тот закрывает рот рукой, не особо благодаря ноги и Всевышнего за красивую фигуру. Пусть и неплохой подарок. Однако за невезение и неаккуратность дополнительно к этому «спасибо» не говорят. Видя чьи-то тёмно-красные брюки, а затем и рубашку с пиджаком, скинутый с плеч в направлении к нему, парень ощущает ещё и боль в содранных коленях. Вроде ничего не сломано. Уточняя: так сказал его друг, пока довел до скамьи и вытащил платок из кармана. Тарханов считает всех вычурных людей ненастоящими и обиженными жизнью. Потому что добрые люди вряд ли могут буть очень серьезными и деловыми без каких-либо причин для это. Самые гениальные и простые-это рассеянные, любящие животных, чистые душой. Разве если у человека платок в кармане идеально глаженного дорогого пиджака и постоянно раздраженный еблет – он может быть нормальным человеком? Но Миша рушил и нагибал все эти стериотипы, которые строились годами в мозгу его личного коричневоволосого горя. В первую встречу, тогда, почти десять лет назад, он бы ни за что не подумал, что они подружится. Не будь у Московского такого живого интереса к биологии и (уже!) химии. Честно говоря, Рахим с горем пополам признавал свою ошибку. Рахим, который смотрел на людей сквозь пальцы с перстнями «злой», «некомфортный», «грубый», «задрот», «прямолинейный», «социопат», и так до десяти, чтобы между пальцами оставались те, кто не подходил ни под один критерий. Рахим, который, поднося руки к лицу, переставал видеть в зеркале... Себя. — Как ты умудрился? Гений ебаный. Кто прыгает сальто назад с качели, которая в половину него высотой? Рахим, я твой рот... Живой? – Столько матов Михаил не изрекал даже на химии. Ни на одной из. А химий у них было восемь. И вот это реально пиздец. Удивительно, что тот спрашивал именно о живучести юноши, потому что вопросы были в мозгу гораздо более насущные. Он уже пять минут плевался кровью. И в целом свез всю правую сторону лица, серьезно разбив губу. Поэтому перспектива ебать его рот, вообще-то, что очень непривлекательная. К тому же Московского тошнит от одной мысли, и ругается он так на всех машинально. Точнее как, на всех? Тарханов вот давно привык слышать эту фразу в гордом одиночестве. Он в целом единственный, кто способен так вывести Мишу. Зуб, к счастью, так и остался лежать на траве, а то младшекурсника точно бы вывернуло. К тому же его собеседник на тему ранений, который был немного не собеседником, потому что он перестал бороться с головокружением, уже хотел утверждать о том, что все окей. Хотя Рахим, считай, отделался легком испугом. А мог и голову разбить за счет своей ебнутости. Боже, взрослый же человек? Рахимка Тарханов, двадцать четыре годика, умер в попытке сделать сальто с качели после шутки про фетиш на грубость. Но ему, к огромными трауру, лишь свезло ноги даже через деловые темные шорты пониже колена. Их тоже потрепало, лучше сразу в мусорку. Ещё юноша разодрал руки и ноги, но в остальном был абсолютно цел. Кроме табла. А какой мальчишка переодически зубы не выбивает и лицом в асфальт не падает? Да никакой. Разве что такой задрот над книгами, как Московский. Услышь он такое изречение, и кучерявый бы тут не сидел... Есть в нем одна проблема. В Рахиме. Только один нюанс, из-за которого герой этого вечера к является почти везде белой вороной, к которому все странно относятся. То ли слегка общаются, то ли нет. Его вроде бы и любят, но лучше бы, чтоб он был подальше от них. Чтобы вообще ни был. Он заключался в том, что Тарханов уже давно не мальчишка, и все, что он вытворяет, выглядит не детской смелостью, а взрослой глупостью. К сожалению, но выросшие личности зачастую в основном несчастны. К их сожалению о проебанной молодости и беспросветном будущем. И почему после этого жить надо сегодняшним мгновением? Потому что оно лучше остальных: прошлое не всегда лучше. А будущее не всегда стоящее. Поэтому он и живет им. Назло взрослым и несчастным. — Я думал, у меня получится.– Парень, пока друг зажимает ему рот белым платком, который давно уже не такой, говорит несобранно и закатывает глаза уже пару раз за реплику из пяти слов. А может и не из пяти. Предлог не является членом предложения и всё в этом роде? Он не гуманитарий, но ему же не простительно напутать в правиле, пройденном больше десять лет назад? Хотя, наверное, нет. Потому что промахнуться в том, чего не знаешь, это вроде и не совсем ошибка, как бы. А «Я» во многих предложениях, имеет гораздо больший смысл, чем другие слова.. — А о том, что ты идиот, ты не думал? – Видимо исчерпав запас ругательств, Миша скрестил руки и осмотрел друга на момент повреждений. Посгибал ему конечности, дал подзатыльник, ощупал кости, снова дал подзатыльник, но уже убедившись, что все с этим горем хорошо. — Не обзывайся! Я пострадавший, вообще-то. – Указывая на в хлам свезенную щеку с нижней челюстью и вытаскивая платок изо рта, темноволосый тяжело вздыхает, будто «идиот» и «гений ебаный» (привычный оборот про рот уже не напрягал) затронули его достоинство так сильно, что можно было идти плакать в подушку и драться с обидчиком. Зрение восстановилось, тогда стало понятно окончательно, что он точно «живой». И когда Тарханов сам поднялся на ноги – тоже. Дегенерат. Слава Богу, зуб свой не пошёл искать, а то от вида плоти и крови друга Мише сто процентов стало бы плохо. А Рахиму – в разы хуже. — Боже.. Пошел ты, пострадавший, я ещё добавить могу. Для профилактики и твоей практики с трупами. — Блондин, потащив его за рукав рубашки с этой проклятой площадки, рылся в карманах в поисках ключей от квартиры и домофона. К счастью, ему тут купили жилье через знакомых. А «доброе утро всем, кроме тех, кто родился в обеспеченной семье и ему оплатили квартиру и учебу в другом городе, да ещё и деньги каждый месяц перечисляют, так что работать не надо», по-другому Рахим, который такой чести не удостоился, мог только чинно проследовать за другом...

***

— А потом в его жизни появился ещё и Гриша. Ну, я удивился, конечно, сколько всего с Рахимом за тот день произошло, однако я рад, что он на нормальный путь ступил. – Светловолосый, с немного потерянным видом поднялся с дивана. Сейчас он выглядел только врачом, а не студентом со странным другом-ебланом. Пересказывая то, как Тарханов рассуждал о взрослых и несчастных людях, онколог вздохнул, опустив взгляд к Саше.  Как же так вышло, что уже который год это он-ещё живой душой, то есть ребенок, а Рахим... Повзрослевший и уж точно далеко не счастливый. — Гриша? А как они познакомились? Вы не уточнили. – Парень, все это время сидящий почти с неживым выражением лица и уже которую минуту не шевелящийся, чтобы не сбить запал медика, наконец поправил волосы, понимая, что рассказ окончательно закончен. Но было бы интересно прояснить. Ещё интереснее будет отойти от услышанного, но этим он займется позже.  Точно, Московский упустил этот момент повествования, потому что рассказывал только что-то основное. Немного переведя дыхания от придания воспоминаниям прошлого, он упирается глазами в пациента. Открывает рот, чтобы произнести что-то, но... Тишина прерывается. Кто-то, видимо кто-то что-то забывший, возникает в дверях кабинета. Звездные обороты описания Тарханова просто ошеломляют, пока он, скрещивая руки, переводит взгляд между парнями. С таким равнодушным видом, будто это не про него сейчас рассказывали уже... Уже почти пятьдесят минут.  — Я подрабатывал в магазине продавцом. Меня попросили сходить посмотреть ценник на новом товаре, и я сбил стенд с ним. Это было вроде овсяное печенье с какими-то рисунками. А ещё типа в подарочных коробках, стеклянных. Часть свалилась на Гришу. Я бы в жизь этот проеб не отмолил у начальства, если б он не взял на себя ответственность и вину. Миша, глядя на фигуру в дверном проеме, которую в темнеющем помещении можно отличить от предмета интерьера лишь благодаря ярким зеленым прядям и рубашке, уж точно сливается с общей остановкой, ведь меняется в лице.  — Оу, Рахим. Здравствуй ещё раз. – Чувствуя небольшой прилив крови к щеке, уже не горящей от удара, Московский поправил халат и взглянул на пациента, который тоже надумал встать, ведь в коридоре стоял ещё человек, видимо глав врач, но опустился назад после реплики «сиди», произнесенной как будто и без невыспавшейся интонации. И от боли. Но он этом потом, видимо. Снова знакомое и мерзкое потом, хорошо ещё, что вслух такое никто ему не скажет. Раздумывая над услышанном в целом, Саша задумчиво моргал и следил за моральными переглядываниями бывших друзей между собой. — Алексей. – Указав взглядом на дверной проем, кучерявый развернулся. Нет, он, похоже, ничего и не забывал? Зачем тогда? По приколу? Смольной в коридорах вряд ли бы потерялся, его можно было и не сопровождать.  Ситуация этих двоих слегка отталкивала и напрягала. А раньше она что, КВН показывала? Это не страх, просто липкое ощущение, будто что-то не так. Знаете, это как когда вы наблюдаете за тем, как хороший человек, подающий надежды на светлое будущее, попадает в плохую компанию и умирает, как личность. Сначала вы наблюдаете за тем, как он курит и теряет свое «я», потом за тем, как забрасывает семью и старых друзей, а потом как он садится на наркоту и умирает в канаве. Радикально? Да, но и не всегда это оборачивается именно так. Однако исключать подобный вариант, как план по разложению, не стоит. Вероятно, Романов его просто недовыполнил: скипнул второй и четвертый пункт.  Следом за санитаром исчезает и светловолосый диктор, уже и воды выпивший из пронумерованного стаканчика, который выдают всем пациентам. Это единственное, что тут выдают, помимо постельного белья.  Подросток, покосившись на вошедшего, который стоял с его картой и даже не смотрел в сторону Александра, наконец замечает его подозрительный взгляд на уходящих. Боже. Как так получилось, что единственными развлечениями в его и без того скучной белой больничной жизни теперь являются собирание сплетен, игры в гляделки и угадайка с собственным организмом и судьбой. Что же на этот раз его ждет? Тут нет улыбчивых купленных врачей, которые за деньги расскажут тебе все, что угодно. Тут нет молодых лучших студентов, которые справляются не особо хуже других. Тут нету шикарного стола и комнат. Зато есть трещины в потолке и куча отчаяния. Так много «нету» и так мало «есть». И то одна депрессия во втором случае. Это выворачивает наизнанку.  Вот и Смольной не улыбается, присаживаясь рядом на диван и что-то зачитывая. Наблюдая за тем, как его пациент даже не меняется в лице, Алексей не улыбается даже рабоче, как всем. Решив разбавить атмосферу какой-то фразой, не улыбается.  Саше не улыбается. Никто и ничего не улыбается. 

***

— В общем, извини. Я думал... – Светловолосый мнется, закуривая и подавая на просьбу спутника сигарету. Первую попавшуюся пачку взял у кого-то из других студентов. Московский, вообще, не курит. Мужчина мечты любой матери. А Рахим не пьет. Но курит люто. Уже как с лета двадцать третьего года, кажется?  А вот на работу курево не притаскивает никогда, поэтому скрученный Рай за двести рублей Михаил, тогда будучи на втором курсе, таскал ему с собой. Принципы у его друга, если честно, были почти всегда странными на фоне общего аморально-прокрастинального образа парня. Как это вообще? Шляться по людям и постелям, постоянно выпивать, абсолютно ничем не брезговать и находиться на почти моральном дне долгое время, а проблемы с алкоголем, повышенным либидо и пониженной совестью тянулись за ним ещё со школьных времен, и в тоже время, несмотря на постоянную смену партнеров, никогда не изменять. Да, постоянно заканчивая отношения, и часто со скандалами, но не изменять и ни к чему не принуждать? Или взять хотя бы «не пить во время серьезных сессий», «не курить и не играть в азартные игры на работе»? Вы вряд ли поймите, о чем речь, потому что, ну. Исправляется, растет, все что угодно. Да, действительно, трезвая версия. Версия трезвая, но Тарханов, в каком-то загородном клубе на вписке в первую же пятницу после нескольких операций, а затем в постели у левого парня, абсолютно при этом придерживаясь этих утверждений — нет. Это точно не признак взрослости и личностного роста, потому что такой же высокомерной зазнобой он оставался.  Ещё Рахима можно было назвать шлюхой. Без зазрений совести. Года три назад. Через обиду обзываемого и собственные муки совести, потому что чтобы говорить так в лицо лучшему другу, надо быть полным отморозком. Им в их дуо был только сам хирург.  Уже не хирург. И теперь вы знаете, почему.  — Ничего, забудь. — Снова тонет и отводит от себя подозрения. Название произносит, каверкая на английский манер, как и всегда, и затягиваясь. — Кэмл? Отстой. Все-таки какие-то события можно сравнивать с ягодами. Не с помидорами. Те, что ярче и краснее, всегда оставляют самые серьезные пятна на одежде. Рахим никогда не был идеально чистым. Скорее наоборот. Но после событий прошедшей давности белые рукава хирургического халата навсегда заполнились багровыми пятнами. Поэтому он его никогда больше не наденет. — Надо было желтый, вроде? Извини. – Пожав плечами, студент смотрит на него, натыкаясь на откровенный взгляд. Его бывший друг выглядел настолько разбитым, насколько только можно им выглядеть. Почему же никто не замечает? Они и не заметят, пока не знают ситуацию. Миша готов поставить пару тысяч на то, что после их диалога его пациент в полной мере прочувствует отчаянность взгляда Рахима, как бы тот её не шифровал. — Да нет, мне всё равно. – Сейчас наверняка скажет привычное «я и похуже шваль курил». Но не говорит. Это слегка напрягает, пусть и кажется вполне логичным. В последнее время. Однако... Московский не делает шаг назад, наблюдая за тем, как собеседник отходит от перил пролёта какого-то из этажей служебной лестницы. Отходит и приближается, затушив трубочку гари и травяной смерти с запахом дыма о железную трубу и подняв подбородок. Не смело, скорее равнодушно.  — Ударь меня в ответ. – Тяжело вздыхая, Тарханов раздумывает пару мгновений, хотя в голове версии вскрываются одна за другой. – Я был не прав. Ещё до этого, когда я грубил тебе и отказывался от помощи. Ты столько всего для меня сделал, помог устроиться назад и загладить все конфликты. А я вёл себя, как... Идиот. Просто находился в ужасном состоянии. Бей. В его глазах читается всё, будто субтитрами, наконец-то, как всегда. Как раньше... И кучерявый вроде смотрит не так, как днями до этого. Но это пугает ещё больше. Темноволосый, закрыв глаза, точно ребенок, а не тот, кому двадцать семь недавно было, ожидает чего угодно. От разбитого носа до внутреннего кровотечения. Но он просто утрирует. Эту речь родил ещё недели две назад, но с духом собрался только сейчас. Видимо на дозе с происходящего в обед. А чувствует лишь холодные руки на плечах и привычные объятия. Наверное, им давно было пора изъясниться.  Мрак окружает две фигуры. Свет мигает, в небольшом окошке уже стемнело, дождь начинает срываться. К счастью, им ничего не грозит, пока они в помещении. А внутренний дождь Тарханова и между ними только что оборвался и капал в последний раз.. — Я твой рот ебал. — Нарушает идиллию дружеского воссоединения голос онколога. Нет, конечно, они не снова бест френдс вот так сразу. Но, все же, первый шаг сделан. А назад никто, кроме Рахима, и не уходил. – Тоже извини меня. Но ты такой... Боже.

***

— Рахим, слушай, сгоняй пж до печенья подарочного, и посмотри там ценники, тут утверждают, что их нет. – Один из старших продавцов, свешиваясь с кресла на колесиках назад головой, пялится на парня, монотонно щелкающего по клавишам длинными пальцами с перстнями. Декоративные, полуоблезлые и с какой-то барахолки, несущие гарью и чем-то ещё. Не пальцы, если что. Хотя если рассматривать их, как инструмент сортировки людей, то вполне. Но Тарханов реалист. — Окей, ща чекну, я быстро. – Привставая с кассы и галантно предлагая перейти на секунду на другое место покупателям, кучерявый расправляет волосы. Зеленый фартук формы смотрится очень неплохо, ему идёт, это оттеняет ярко-карие глаза и ярко-коричневые волосы. Форменных штанов нет, поэтому, в честь праздника вечерняя смена допоздна юноша напялил темно-зеленые джинсы с коричневыми кроссовками и под низ черную рубашку. На лбу солнечные очки, а черный лак ногтей слегка отсвечивает от холодных ламп коридора Покупочки, где нашему счастливчику тогда довелось работать. Нужную полку найти было несложно. Роясь в упаковках и стараясь ничего не уронить, про себя рассуждал, какой же идиот и гений вообще мог придумать положить что-то настолько обыденное, как коричневое (не особо симпотное) овсяное печенье, больше напоминающую собранную в кучу блевотину из туалета бара, в красивейшую стеклянную коробку. Вздохнув, Рахим нашел нужный ценник, и уже собирался, настроенным на дебаты с недовольными бабками у кассы, уходить на место назад, вытащил замызганную белую бумажку, как заметил взглядом... Его.  Высокий молодой человек, глядя на которого можно сделать четыре уже знакомых нам вывода, в половине из которых он ошибся. Боже мой. Тарханов подумал, что сейчас уверует. Не судим за вкусы, но у прекрасной половины населения Земли фетиш на высокий рост, широкие плечи и тяжелый взгляд. А тут комбо!!! Так, молча пялясь около небольшого картонного стеллажа (кто размещает красивые коробки с уродливым печеньем в уродливый стеллаж?), юноша решил сделать шаг в сторону, чтобы дать пройти мужчине (или все-таки молодому человеку) в водолазке и брюках, но промахнулся и влетел в тот самый недавно оскорбленный им стеллаж.  О, тут уж действительно надо было божиться. Так опозориться перед полным попаданием в идеал внешности! Рахим, больно ударившись ладонями и глупо шлепнувшись на пятую точку, ещё и засыпанным упаковками печенья оказался. Частично припорошенный осколками. Многострадальные ладони... Он и так убого выглядит. Уже мятая рубашка, слава Богу не дневная, несколько пластырей на щеке, но все равно видно ссадину (будет безумно больно отдирать), сбившиеся волосы и очки, слетевшие на нос и упавшие с него, пока горе-кассир пытался отряхнуться.  Но, на удивление, объект, на который он загляделся, не ретировался, не обматерил, а поставил кофе (американо?) на один из уцелевших стеллажей и опустился на одно колено на пол. Ему тоже прилетела пара упаковок, но не так сильно, как Рахиму (всё же, он его выше сантиметра на двадцать два), однако озлобленным он не выглядел. Пока более настрадавшийся от своей же неуклюжести, и, казалось бы, уже которой за день неудачи, потянулся рукой к голове, поморщившись и прикрыв глаза, тот вдруг произнес, заставляя Тарханова вздрогнуть и от совсем молодого, а не, как ожидалось, басистого и взрослого (тоже часть предпочтений) голоса и поднять взгляд. Колени подтянул к себе, заглядывая в чужие глубокие глаза. Черт, как же он сейчас благодарил свое хроническое невезение. — Всё нормально? Вам помочь?