-107

Саша, пластом лежа на диване в палате на двух человек, где был только он и разъедающее душу одиночество, пялился в потолок и старался дышать не так разбито, как мог бы. Он вообще ничего не может, казалось бы, ведь после вердикта врача в голове всё начало плыть, а наивные мечты разбиваться о рифы реальности, не выдерживая такого течения. Интересно, что бы сказала Алина, если б увидела, во что превратился некогда жизнерадостный мальчишка, заводила компании, неумолимый романтик из проблемной семьи и инициатор самых безбашенных людей? Наверное заплакала бы.  А Камалия? А она вообще помнит про него? Ей не плевать? Последнее время там, на его именуемой малой родине, не плевать было как-то всем. А сейчас...  Кучерявый, морщась от собственного невеселого хода мыслей, одергивает себя, приподнимается на локтях и переводит взгляд с панельного равнодушного свода на не менее равнодушную дверь. Но она хотя бы не давила сверху, заставляя чувствовать себя ещё хуже, чем ущемленно.  Саша боится потолков. Особенно из панелей. Саша ненавидят белый. Особенно халаты.  Он не знает, о чем ему вообще можно задумываться и есть ли в этом смысл, когда от шага в пропасть тебя отделяет пара метров? Точнее сказать, пара сантиметров. В графах. Ведь после него останется даже не фотоальбом и воспоминания, а жалкое «родился» и »умер» в карте сто семь. У Романова создается чувство, будто вся его жизнь — коридор с кучей дверей, и в какую не зайди — за ней обрыв. И либо прыгать, закрывая глаза на опасность, либо стоять, ожидая, пока тебя толкнут прямо вниз. Но это в любом случае будешь ты, просто в разных смыслах. В любом случае суицид. Неуместный момент. Не зря черноволосый шутить не умеет. Строить конструктивные предложения тоже. Слишком долгое нахождение в Белых Стенах сказывается на нём плоховато. Поскольку куда не иди – стоишь на месте. Эта метафора идёт уже в разрез с прошлыми, но вполне имеет место быть, так как рассуждения нашего несчастного в любом из случаев (и с дверьми тоже) не так уж и важны, да и запутаны чересчур. Раздумался. Ему вообще противопоказано, доведет себя до истерики и будет ныть потом до вечера. Сколько такого только Камалия матерпелась. Да и остальных врачей он изводил всё детство. «А мама звонила?» «А сегодня родители придут?» «Они про меня вспоминали?» «Что мама на диагноз сказала?» «А она меня любит? Камалия, она меня любит? Камалия?» Нескончаемый поток вопросов, режущий уши, перетаскивает Сашу обратно в прошлое. Что-то на подсознательном уровне, засевшее так глубоко, что иначе чем с длинным корнем не вырвешь — останутся частички. Вы знали, что в утробе матери один близнец может съесть другого, если тот слабее? А останки потом остаются в матери, и их могут найти только через долгое время. Ладно ещё это, вы просто не изучали ничего про тератому. Это просто название угарное. А зубы, волосы и глаза в яичниках, мозге и копчике — уже как-то не очень. И это молчим про кости и мышцы, и то, что это, вообще-то, отдельная киста.  Плюсы иметь друга химбио? Никаких нахуй. Только если его сзади иметь. В любых других случаях разговор медленно, но верно будет перетекать в лекцию про болезни, одна тошнотворнее другой, и утекать в рассуждения из рода того, зачем нужно обрезание, как распознать ВИЧ на ранних стадиях, что такое метастазы, какое бывает железо и так далее, и тому подобное. И тут реви не реви, а этот одаренный выюзнет что-то из рода того, что после частых приступов плача могут наблюдаться головные боли, тики глаз и бровей, учащение пульса и дыхания, повышение артериального давления. Также могут начаться проблемы со спиной, шейный отдел позвоночника испытывает серьёзную нагрузку во время приступов плача. Без восполнения баланса жидкости и электролитов возможно обезвоживание, дефицит натрия. Если рассматривать плач как реакцию на стресс, спектр симптомов намного больше: от эндокринных до неврологических. Ведь перенапряжение негативно влияет на митохондрии (электростанции, производящие необходимую для организма энергию) и синтез гормонов. Вспоминая такие звездные комментарии Рахима, попутно вместе с нормальными успокаивающимися словами, шутками, глупыми эдитами с непонятной китайщиной, у подростка дергался глаз. Наверное, если учитывать то, что плакал в детстве Романов каждый день (да и сейчас не особо лучше), то уже должен быть вообще лютым калекой, лежать при смерти и не иметь возможности даже встать.  Умер под давлением кортизола и отеков век.  Тарханов притащил ещё и ему пару книг с провокационными обложками, которые пора вроде как запретить хотя бы за них, и втирал полчаса про сюжетную линию Ши Цинсюаня и его бойфренда, братца, и то, под каким углом лучше рубить голову.  Это, конечно, отвлекало немного от проблем, но от чтения кучерявым вслух сие творения адской логопедической пытки мальчик отказался. А, точно. Так и было. Почти так. Ходить еще не больно, только по стенке, но столовую он с недавнего времени не посещает вообще. Ещё один комментарий от санитара про то, что Саша очень смахивает на Курильщика, только ему «настоек Птичьего Папы, сигареты, воплощения кота, и, по-хорошему, инвалидности не хватает», и пизда рулю, гасите свет. Сколько не ругайся на этого дефектного на пару с Московским, тот не угоманивается, открывая все новые и новые углы своей припизднутости. Ах да. Прошла же неделя с последнего разговора с главным врачом отделения. С тех пор юноша немного сблизился с лечащими врачами и пару раз допоздна засиживался в ординаторской за чаем с Рахимом и своим онкологом, переодически задумываясь о том, кто нахуй такие бифлифы, почему Тарханов несет откровенную ересь, в которой переодически встречаются ебля и глаголы, как это понимать и что делать с этой жизненноважной информацией, а не о том, что на самом деле является насущным, пессимистичным, и уж совсем не таким непонятным, как имена персонажей Мо Сянь. Наоборот. Диагноз был ясен, если ты хоть немного разбираешься. Неважно, под долгом профессии или под тяготами жизни...

***

— Саша? Ты сильно занят сейчас? —Московский, заглянув в палату с таким гостевым видом, будто там на самом деле человек десять, а не единица, поправил темный свитер и пару позолоченных колец. Ему очень даже шло.  Юноша вопросительно уставился на врача, отложив в сторону книжку, одну из тех, что притащил медбрат. Голова и так пухла (к счастью, пока не в прямом смысле, а то в его случае надо уточнять) от количества информации, так ещё и этот без стука. А ещё не в официальном и без папок с документами. Наверное, у него сегодня выходной.  Хотя врачи никогда не отдыхают по-настоящему.  — Лежу и пропинываю последние дни своей короткой жизни на чтение гейской книжки про короля демонов и бога мусора. Так что с какой стороны посмотреть. — Черноволосый подтягивает руку к подбородку и какое-то время думает. Или делает вид, что думает и рассматривает «разные стороны» исходя из происходящего. — Не особо. Додумал видимо быстро. А всегда говорили — умненьким будет. — Не говори так. Князя. — Со вздохом поправляет блондин. Профессиональная привычка. А ещё жутко, когда твой же подпечный почти уверен в своей смерти. В свое время лучший друг уломал прочитать все вышедшие тома новеллы (адской головоломки) на ультиматуме, что иначе проклянет и общаться перестанет. Ещё один пугающий принцип Рахима-обещания он держит абсолютно всегда. Точнее нет. Не всегда. И он их больше никому не дает. И Вы теперь знаете, почему. — Князя, окей. Что такое, Михаил Юрьевич? У Вас какой-то уставший вид. — Захлопывая книжку и глянув на студента, Романов наклонил голову вбок, обнажая под ломкими волосами бледную шею с немного нездоровым отливом желтого. Издалека это напоминало нормальный тон кожи. Странный вопрос для медика. Очень странный. И ответ на него даже трезвее, чем должен быть.  — Уставший? Саша, медики не устают. И давай лучше на «ты».  Вообще, непривычно. Особенно то, что этот гуманист-гуманоид ещё в первое их знакомство позиционировал себя брутальным альфой Михаилом Юрьевичем. Ладно, слишком сильно сказано, думал так только его бедный новоиспеченный пациент. Первый на практике — и сразу гиблое дело.  Это у психологов случаи. У онкологов дела. Потому что тут воли судьбы и морали нету. И каково бы ни было желание спастись — от тебя ничего не зависит. Только опухоль, больной опухолью, и врач, который может попытаться её вылечить.  — Ладно, хорошо. Давайте... Давай на «ты». — Приподнимаясь в полусидящее состояние и убрав книгу, пестрящую красной обложкой, на которой двое подозрительно смахивающих на прекрасный пол персон идут под зонтом, кучерявый поправляет воротник футболки. Человек паук, выглядывающий из темноты и показывающий козу, выглядел слегка потрепанный временем. А ещё не особо сочетался с общим представлением об этом ребенке. Такому шло либо светлое, либо ничего не шло. Хотя насчет ничего — большие сомнения. Наверное, он тощий жуть. В своих обычных клетчатых штанах и тапках с носками. Кажется, эти вещи отдала Камалия, больше не за кем донашивать, ещё пару лет назад. Но Романов особо не вырос с пятнадцатилетнего возраста.  Тут можно было ходить в своей одежде. В прошлой больнице была своя форма для лечащихся. Как Саша презирал эту обдолбанную ночнушка, открывающую ноги выше колена и руки. Открывающую шрамы от уколов. К счастью, для него, уже во второй момент попадания туда, сделали исключение. Тогда к нему и начали попадать вещи.  — У тебя не запланировано сегодня ничего? Тебе же кололи обезбол с утра? — Миша действительно, видимо, был на выходном. А может студенты не так работают, как обычные врачи. Интернатуру отменили ещё в две тысячи восемнадцатом, но тогда и позднее много чего отменили, да и подросток за этим особо не следил. Зачем это ему?  К слову, только недавно узнал, что условно Московский ведет его дело, как мед работник, а таковым онкологом является его брат. И если б не тот, то он, наверное, был обычным медецинским работником три года, а по своей специальности работал уже после окончания университета. А ещё эта дыра, блять, принадлежала их династии. Владельцами серии больниц были их родители. А после все передадутся двум оставшимся отпрыскам в равноправном количестве, так как Смольной отказался от семьи и фамилии ещё десять лет назад. Он сказал не вписывать себя в завещание ни под каким углом. Работать будет только на посте максимум главного врача. И вообще, до того момента, как средний брат окончит стажировку. Естественно, все понимали, что Данила не собирается работать там, где он не хочет. Тем более-без старшей опоры и желания. А врачом он скорее всего никогда не станет.  Это вопрос?.. Не запланировано ли?.. О, да, юноша планировал бессодержательно лежать и сгнивать на больничной койке, переодически читая или слушая рассказы санитаров ближайшие пару дней, потому что его осложнения были на рассмотрении. Хоть резекция опухоль ещё под большим вопросом, в очереди на трансплантацию Саша, в любом случае, очень далеко. Дотянет ли он без хирургического вмешательства? На третей стадии, конечно, операция почти невозможно.  Однако мы сейчас не об этом. — Кололи. Не запланировано. — Отвечая ну очень содержательно, черноволосый вздохнул и стянул с себя покрывало, предвкушая какой-нибудь из скучных и абсолютно не обнадеживающих диалогов из рода обсуждений собственной болезни, прошедшего дня и прочего. — А что? — У меня запланировано. Не хочешь погулять? Недалеко. Ты, наверное, Москву и не видел-то, только из окна машины... Погулять? А ещё че сделать?  Романов хлопает глазами, пытаясь осознать всю абсурдность предложения и не засмеяться над таким честным и добрым предложением. Было бы неловко, поэтому он на всякий случай прикрывает рот рукой, а затем отводит взгляд к окну, всё-таки вроде не наигранно зевая.  Кто его отпустит-то? Официально он не числится вообще ни за кем. Без опекуна только за государством. А разве простой студент (даже не лечащий врач) может забрать под свою ответственность?  Прогулки куда-либо с Камалией были нормой, потому что согласованы с родителями. И те, как бы, условно присутствовали, но на самом деле — никого не было.  Никогда. Никого. Не было.  — Мне нельзя. Ну, я ж сирота теперь. — Последние два слова выделяются и произносятся специально острее. Брюнет смотрит куда-то в угол комнаты, ожидая пояснений, либо хотя бы сокрушений со стороны собеседника. Но тот мягко улыбнулся и подошел ближе, подтолкнув из-под кровати кеды и протянув ему красно-черную ветровку и водолазку с джинсами клеш под размер пациенту. Точнее ветровка была большевата в рукавах и боках (очень даже), но не то чтобы критично, так как роста они были почти одного. Наверное, Миша был около ста восьмидесяти пяти.  Саша не знал. А свой рост знает всегда, сейчас: ровно сто восемьдесят. Не зря постоянно замеряют. Это давит. — Можно. Переодень штаны только, там прохладно ещё, только середина апреля ведь. Сегодня девятнадцатое апреля. Психодел да и только.

***

Романов, теребя рукав легкой яркой ткани, зевал со сна и слушал санитара, сидящего сбоку от него. Поехали они в итоге втроем, пока комнаты все равно кварцевали и убирали, да и сейчас свободное время. Хотя скоро полдник, а потом ужин. С Камалией они куда-то ездили только с утра. (Её выпускной — исключение.)  В какой-то момент, светловолосый, сидящий за рулем, на красном светофоре оборачиваются на этих двух гениев, совершенно точно абсолютно понимающих друг друга (слава Богу подросток ещё не начал крыть соседа благим литературным матом), произносит: — Саш, нормально себя чувствуешь? Голова не кружится, не болит ничего?  IIIA — в печени находится несколько очагов, причем, диаметр хотя бы одного из них превышает 5 см. При этом нет поражения регионарных лимфатических узлов, отдаленных метастазов. Такая стадия обозначается как T3aN0M0. — А? Да, всё нормально. К счастью, больше не чувствую того, что вот-вот свалюсь в обморок... При раке печени на 3 стадии операция (резекция, трансплантация печени) чаще всего невозможна. Врач назначает другие методы лечения, исходя из типа рака, расположения очагов в печени и общего состояния здоровья пациента. Парень взлохмачивает волосы, которые собраны в хвост, а затем замечает отчасти завистливый и восхищенный взгляд Рахима. Чего это он? Вот волосы в случае пациента — последнее, чему вообще у него можно завидовать...  — Я лет в семнадцать хотел черные волосы. — Вздохнув и скрестив руки, Тарханов с грустным видом продолжает, частично поймав взгляд друга (как тепло) на себе. Они уже вышли из шкоды, онколог аккуратно придерживал Сашу чуть ниже плеча, чтобы тот не дай Бог не упал. Хотя вроде не собирался. Хер с ним.  — А почему не покрасил? — Немного наивно пялясь на зеленоволосого, он моргнул пару раз, ловя себя на том, что делает это специально под взглядом Михаила.  — Ну. Я, значит, был на пьянке... — Не успевая завершить, речь парня была почти физически чуть не оборвана тяжелым взглядом блондина. Он помнит эту историю. А даже если бы и не помнил — то Тарханов слишком ебанутый в очень плохую сторону. И не факт, что детям его рассказы вообще можно слушать, когда тот сам, как малый ребенок. Ладно, скорее пубертатник, ступивший на плохую дорожку. Но током все равно прошибает от зрительного контакта даже Сашу, а ведь медик на него даже не смотрит. Но Рахим абсолютно поебать. Даже после шепота «Рахим, завали», который можно было и не принижать, потому что все (кому надо) и так слышали, продолжил... — Я проснулся налысо остриженным в чьей-то ванне. — Со страдальческим видом поправив волосы, будто это было не десять лет назад, а пару месяцев, и бедные волосы только-только отросли, юноша чуть не прыснул от смеха с вида, открывавшегося на тех, кто держался почти за руки.  У Романова, который, слава всему святому, шел между ними — удивленный. У Миши нервный и желающий прописать кому-нибудь в лицо. Боже. Почему почти все рассказы Рахима поголовно гомосечные. Что у них там в Волгограде среди целевой меда за вакханалии творились? Прям не СХИ, а Минетогорск. — В смысле? Как это? — Явно не до конца осознавая натуру их старшего спутника, Саша старался вообще не встречаться взглядом с онкологом, пока шатен улыбнулся во все тридцать два зуба, и, протянув «о», закинул руку ему на плечо.  Стоп. Не тридцать два. Кажется, не хватает одной из «шестерок». Тридцать один.  — Ну... Вообще, я ему плохо отсосал, он меня вырубил. Хотя, вообще, у него и размер был не айс, я тебе так скажу... — Последнее слово обрывается, потому что подросток, на мгновение чувствуя потерю опоры с левой стороны, наконец слышит всё желание «прописать кому-нибудь в лицо» вслух.  — Тарханов, я твой рот... — В санитара прилетает рота щелбанов, а затем они чуть ли не катятся в ближайшую траву, заставляя юношу, потерявшего правую опору, улыбаться и прикрывать рот рукой уже для того, чтобы не смеяться её больше.  Боже, как дети. Как тепло.

***

С частично затыканным салфетками носом (частично, потому что из правой ноздри она выпадала), Рахим, который своим видом перепугал всех официанток и открыто громко жаловался на то, что он его избивает, абьюзит и ругает по мелочам, наконец-то сидел тихо и спокойно. Нечего детей совращать, вот только про минеты несчастному Саше слушать не хватало. Сидели они в какой-то уютной кафешке уже со стаканами чая.  —!Я не понимаю, что не так-то, пусть готовится ко взрослой жизни. — Романов непроизвольно ловит себя на мысли, что парень, наверняка, пошутил. И не про подготовку. — Ага, ага, ещё чего! — Активно вступая в беседу уже который раз за вечер и широко улыбаясь, черноволосый, сидящий у окна и активно жестикулирующий, отпивал от прохладного чая с облепихой и малиной. Так что выходило действительно «будто в рот воды набрал». — Ни к чему я готовиться не буду, я не пойду по твоим стопам.  Рахим закатывает глаза, улыбнувшись и поблагодарив работника кафе, которая принесла им влажные салфетки и пластырь для длинной царапины парня на ухе. Странно, но первой из его отличительных черт являлось даже не лютое невезение или зеленые пряди (хотя это практически единственное, что его выделяло от мрачного общества, кроме взгляда), а шрам на правой щеке. От ссадины или старой болячки, если присматриваться. Интересно.  А невезение тоже при делах. Например ссадины на ухе он получил, напоровшись во время потасовки на поливалку и снеся её к чертям собачьим. Мало того, что все трое входили в заведение около мокрые, недовольные, так он ещё и нос сам разбил. Обе ноздри! Просто ударился лицом о ту же систему водоподачи и потом утверждал, что эти два ранения ему нанес «очень раздражительный молодой человек», а не он сам. Вечер проходил замечательно. Шумно, пусть и было холодно, но живот почти не отдавал болью. Комфортно на десять из десяти. Весело на девять из десяти, просто пошляцкие шутки от бывшего хирурга не особо смешные, но Романов все равно смеется. Как давно он не измерял методом десятибалльной шкалы что-то по-настоящему хорошее?.. Ему кажется лечащий врач симпатичным. Скорее потому, как он себя подает, ведет, что делает и как говорит. Он красивый, бесспорно, может даже самый красивый парень, которого видел за последнее время Саша. Но видел он в целом, а не за последнее время, столько гнилых и черствых людей и рабочих улыбок, что на внешние факторы уже не особо и смотрит.  Пока они шли сюда и тот придерживал его за плечо, всё казалось немного другим. Но сейчас они сидят напротив, а сбоку от юноши Тарханов, опять заладивший про что-то из неизвестных обоим его спутникам фандомов.  Странное ощущение.  Китайские фонарики, висящие над их столом, желтым отсвечивают на лица ребят и раскачиваются от ветра из небольшого красивого окна. Тут висят гирлянды теплых цветов и хороший персонал, а обставлено всё со вкусом и на азиатский манер. В таких местах Саша ещё ни разу не был.  — Секунду, Рахим, договори потом, я сейчас. — Скользнув взглядом на экран телефона с новым непрочитанным сообщением (пришлось смахнуть режим «не беспокоить», чтобы узнать автора), Московский приподнялся из-за соседней инсценированной мягкой лавочки и зачем-то оглядел взглядом обоих. Однако оглядел он именно черноволосого, а по второму просто скользнул. Ему идут вещи чуть больше размером. Кажется здоровее. Особенно вкупе с улыбкой.  — Странно. Он обычно никому сразу не отвечает, когда занят или гуляет с кем-то. — Вопросительно глянув на Сашу, который пожал плечами с видом «ало, это ты его со школы знаешь, а я не так уж и много», кучерявый вздохнул. Тарханов редко показывал на людях, когда беспокоился всерьез, да и сейчас вёл себя расслабленнее, чем нужно. Он допивал уже третью кружку белого улуна, который окрестил ещё в начале вечера «бычьей мочёй», потому что «мать моя так говорила.» Она странная.

***

— Ало, да, здравствуйте, Это Михаил Московский. Я веду дело Саши Романова, ага. — Смахнув так и не прочитанное сообщение от опекуна бедного мальчика об официальном разрешении погулять, блондин потер глаза и выдохнул, слыша на конце трубки немного взволнованный женский голос...  Свет в коридоре мигал.