-107

— Ага, значит документы уже оформлены заранее. Но почему Вы не подали конкретно на смену клиники после операции по резекции дальше заранее? — Юноша, держа папку бумаг в руке, иногда поглядывал на глав врача, сидящего по правую руку. Ординаторская уже не казалась пыточной, как в те моменты, когда они с Рахимом оставались здесь один на один в последние года. Не казалась она и святилищем, когда он, будто на исповеди, выкладывал все те события пациенту. Это был просто больничный кабинет. Часть больницы. Хотя Саша обладал удивительной способностью делать почти все вещи угнетающими, и приносить больницу с собой везде, где только можно.  Он и был ей. — Мне хотелось, чтобы он сначала освоился на новом месте. — Темноволосая девушка выше среднего ростом тепло улыбнулась, она держала мужа за руку. Её выражение лица было немного уставшим, но неудивительно. Все врачи когда-то устают. — Ему ни к чему сейчас знать о поездке за границу, и так достаточно стресса. Но, конечно, я расскажу. — Чудесно, ясно. Ну, надо ему рассказать, раз всё уже решено. — Пожав плечами, Московский протянул ей документы о больничных процедурах и прогнозе лечения. Даже более солнечном, чем все вообще ожидали. Какая-то неуверенность в везении Романова. Хотя понятно, почему. — А? — Кучерявый парень, читающий какую-то мизерную по толщине книгу с красивой обложкой (наверное манга), повернулся на говорящих. Он занимался уборкой небольшой кухни, а чтиво держал в свободной, от потуг стряхования на пол со стола крошек и протирания рукавом пыли, руке.  Заметив на себе чужой взгляд, Рахим убирает книжку на стол так, что теперь видно, что это Сейлор Мун. Кажется, второй том.  И как умудряется так буквально читать все адресованные к нему жесты? — Пойди, пожалуйста, забери его. Наверное, спит. Чтоб даме не ходить в их блоке. Тем более с дороги, отдохнуть надо.  С каких это пор больные теперь отдельные личности? Рак, если что, не так уж и легко передаваемая болезнь. Что-то типа астмы. Прикол только для особо одаренных. Но Тарханов игнорирует острое гуманное желание перебить врача и заставить взять слова назад.  Он умел. Но не стал, особенно сейчас, в присутствии Камалии Зилант, некой молодой санитарки, которая вела их нового пациента ещё в малом возрасте на первых стадиях опухоли. Вообще, это было даже не гуманное желание. Скорее просто обида за то, что при малейших признаках отличий от нормы человек сразу считается «не таким» и «неправильным». Наверное, Смольной или тот же Миша употребляет эти термины без кавычек. В плане лечения их мнения всегда расходились.  Кто вообще решает, какой человек пригоден для общества, а какой нет? Уж точно не стажер из Волгоградского меда в Москве на полставки. Камалия опередила уже собиравшегося уходить санитара и, кивнув онкологу, встала следом. — Каких это «их», Михаил Юрьевич? Я тоже врач, если б вы интересовались. И я тоже пойду, уж извольте. Откланявшись, только условно, она развернулась вслед за спутником, который уже печатал Мише и в свой тгк, какую бомбезную женщину встретил сегодня и что они точно подружатся. Рахим Конченых😃😃 хсрйкорнндлвал дрбшш х лртвух минет ловкго лнщенкш! нльидрц, Млдковскуч! ьйчдр бдрцец!

мшк мск😝

Ты тронулся уже, какой минет? 

Это что, Рахим?

Рахим Конченых😃😃 всех*

мшк мск😝

КАКОЕ ЗДЕСЬ СЛОВО НАДО ЗАМЕНИТЬ НА «ВСЕХ»?! И КАК ТЫ ЕГО НАБРАЛ? 

Рахим Конченых😃😃 🙄🙄🙄🙄🙄🙄🙄🙄🙄 (приложен стикер slay)

мшк мск😝

КАКОЙ СЛЕЙ

Стараясь не смеяться, глядя в телефон с набранными будто ударами лицом о клавиатуру собственными сообщениями, кучерявый сначала довел Камалию до палаты пациента, а затем убедился, что его там нет. Ладно. Далеко всё равно вряд ли бы ушел. Да и зачем это ему?  — Секунду, Камалия, подождите здесь, пожалуйста. — Всё-таки немного беспокойно кивнув спутнице, Тарханов оглядел палату и коридор ещё раз. Саше ж идти-то некуда. И где этого героя дня искать?

***

Поднимая руки в угрожающем жесте ладонями вниз, юноша напрягает пальцы. Вы такое сто процентов видели во время рассказов страшилок с друзьями.  Он сидит в парадном черном костюме под стать байке, которую начал травить (уже третью из такой серии), и старается не смеяться, глядя на припуганные ранее исполненными рассказами из его репертуара лица слушателей-младших гостей больницы. Занесло в младший корпус его совершенно случайно, после того, как онколог не явился с утра и ближе к обеду. И к вечеру тоже. Хотя Тарханов обещал, что тот заглянет. В целом, его тоже след простыл. Где носило этих граждан, Романов не знал, но было жутко интересно.По крайней мере это означает хоть какую-то стабильность его состояния. А помятый пиджак с жилетом и рубашкой под низом означал похуизм даже в таких серьезных действиях в силу обстоятельств? Как там? Обоснованный ООС? Вы, наверное, спросите: «Саша, нахуя тебе пиджак, готовишься к похоронам?». Но так лучше не надо, он же подтвердит эти светлые догадки, радующие мозг. Просто как раз вчера, на их небольшой инсценированной вылазке, Рахим уломал обоих зайти в магазин одежды и твердо решил устроить фотосессию, в ходе которой уронил манекен с более женским, но всё же унисекс костюмом подростку на голову. И решил, что именно этого бедняге в жизни не хватает. А с утра умолял надеть и пройтись по больнице, как будто он важная шишка извне и самый классный в этой заднице медецинского мира. Упрашивать Тарханов умеет, поэтому отказать было, ну... Просто невозможно. Да и смысл? Все равно это скоро кончится.  Ну, Сашу, конечно, выделяла чрезмерная худоба и нездоровый тон кожи, однако ему шло. Пришлось брать самый маленький из имеющихся взрослых размеров, однако он не подошел в плечах.  Намучились, в общем. Сейчас же парень, когда кучерявого медика и след простыл, так и остался. Брюки немного широковаты в икрах, но выглядели презентабельно. 

***

— А почему именно черный, есть же коричневый и бордовый цвета на той же модели? — Онколог, зевая, пялится на этих двоих, как на умалишенных. Ладно ещё Рахим, у него это уже клиника. Но вот их третий спутник мог на такие провокации и не поддаваться. — Боже, тушите свет.  Блондин прикрыл глаза и лоб рукой, вздыхая и наблюдая за тем, как Тарханов очень палевно всё и всех фоткает. Саша на это молчит, он больше увлечен своим отражением в зеркале, однако ему, как ни странно, идёт. Время тоже идёт, и, так-то, надо определятся уже с покупками и идти, а они торчат тут часа полтора.  — Не надо ничего тушить. — Рахим придумал в честь пробки анекдот. — Что общего у наркомана, енота-полоскуна и стиральной машины? — В очередной раз заезженно шутит темноволосый и хлопает подростка по плечу, подведя к кассе, а затем сам смеется, и уже не договаривают, хотя оба добровольно-принудительных слушателя знаю, что наркоманы, еноты-полоскуны и стиральные машинки объединены тем, что издают странные звуки.  Саша думает. Думает, пока они складывают его одежду в сумку и он едет в костюме. Думает, пока пристегивается и они отъезжают. Мысль, видимо, рожать ещё будет долга, поэтому смысла просто сидеть и ждать нет.  Однако. — Черный, потому что я могу умереть в любой день, так? — Очень умно изрекает парень, заставляя даже Рахима заткнуться и уставиться на него с переднего сиденья. Аж звук в тт выключил. Атмосфера висит суицидником на люстре. «Люстры тут нет, а на небольших светильниках, встроенных в потолок машины, повеситься не реально,» — снова думает Романов. Вы уже знаете, что думать ему нельзя вообще.  — Саш. Не смешно. — Немного перехватов руль, медик отвернулся к окну и глубоко вздохнул. Так, будто отчитывал младшего брата за нецензурную брань или читал обычные нотации. Но в его голосе звучало что-то... Странное. Как пару часов назад, в кафе.  — Я не шучу.

***

— В черном-черном доме, — начиная замогильным (актуальненько) голосом, юноша мрачно улыбнулся. Жалюзи были закрыты, а свет — погашен, все собрались на полу, перед своими кроватями. Кто-то обнимал игрушку или грыз ногти. Это отделение химиотерапии, так что здесь частично в беретах и капюшонах, а кто-то только с частью волос.  Саша тоже в таком лежал. — На черной-черной улице! — Страшилка уже давно не актуальна, однако все шарахаются от резкого крещендо в и без того жутковатом голосе, а затем от тихого смешка. Ну, сдерживаться было уже трудно.  Дверь приоткрылась. Рота детей и во главе-капитан-рассказчик, начали щуриться и закрывать глаза. Черноволосый обернулся на вошедшего, не сразу разглядев его и судорожно принявшись тереть глаза, дабы сфокусироваться на незваном госте и ожидая увидеть мед сестру или дежурного врача с проходом после ужина. Ел сегодня юноша весь день с младшими ребятами, которые застали его за рисованием и утащили к себе.  Но ни та, ни другой. Что-то, обрамленное светом всеобщей инерцией, тоже начавшее жмуриться, тихо выругалось себе под нос. Наверное, на каком-то иностранном. Или Романова ещё и слух подводит.  Из света холодных ламп под панельным потолком вышел в глубь комнаты и щелкнул по выключателям Рахим собственной персоной. Все мгновенно начали возмущаться, чужой санитар из старшего корпуса их вообще ни капли не смутил.  — Что такое? — Да, действительно, что такое? Весь день его вырывал из миролюбивых занятий только Смольной, врачи по отделению и «Нарисуй кораблик! Ну нарисуй!», «Ой, а можно посмотреть пуговицы?»,«А как у тебя дела?» и «Какие кучерявые волосы!». А сейчас проснулись. Явился, не запылился. К счастью, хотя бы брюнет так не рассуждает вслух. Наверное, сейчас санитар выюзнет что-то из рода «тебя ждут» или «пойдем», потому что к какой-то встречи он сказал (последними словами) готовиться ещё с утра. Но тот перехватывает фонарик и в воцарившей гробовой тишине продолжает. — Черные-черные люди делают черную-черную марихуану... – Зловеще протягивая гласные и приказав всем «писить и спать», кудрявый возник неожиданно и потрепал по волосам пациента своего отделения и всё-таки повторил заученные реплики, которые ответственные врачи говорят перед приходом друзей или родни в лице посетителей безответственным подопечным. Вроде оба не подходили под эти критерии. Но система есть система.  Engjambre, Lo Blonde — «Impacto» Нехотя прощаясь с ребятней, парень вздыхает и следует за хирургом в свою палату, с удивлением пропуская ординаторскую. Черная жилетка костюма сидит почти на талии, и очень непривычно смотрится по сравнению с огромными футболками или больничными накидками.  — Так мы куда? Какие посетители? – Поднимаясь на верхний этаж и сворачивая в коридор с комнатами лечащихся, юноша доходит за Тархановым до самого конца и хлопает глазами, стараясь то ли не зевнуть, то ли не повернуть назад.  — А кто к тебе может прийти? – Рахим пожимает плечами и указывает кивком головы на дверь, а затем вдруг останавливается и с видом ответственного старшего друга принимается поправлять ему вещи костюма. Странные движения, все и так почти ровно.  Кто это пришел? Алина просто не могла знать, где он находится, да и просто друзей вряд ли бы пустили в онкологическое отделение, когда он в среднем состоянии. Это ж все равно что инфекционная или психиатрическая больница.  Родители? Мама? Опережая приятные догадки о том, кто является сегодняшним посетителем, Романов влетает в палату (на удивление шустро даже для более-менее валидного состояния), и застывает. Не мама, но почти. На его больничной койки сидит девушка, которая заменила ему родителей и помогала во всем. И, он, конечно, этого не знает и наверное не узнает, именно она отправила его сюда за свой счет. Тут не такая роскошь, как в частной клинике, но есть очень грамотные врачи. Особенно глав врач и бывший хирург. — Камалия?.. – Он, стоя в дверях, отчужденно моргает, пытаясь осознать, что происходит.  Она ведь обещала. Обещала, что приедет. Черноволосый мгновенно подорвался к бывшей санитарке, ведущей его дело, и крепко её обнял. Руки начинало немного трясти. Уткнувшись ей в плечо, он уже не слышал успокаивающих слов, а просто начал плакать.  Мама таких обещаний никогда не держала. И в этот момент парень понял, что хотел видеть именно Зилант, практически вырастившую его, хоть они и познакомились, когда Романову было двенадцать, а не старую влюбленность или родителей. Тем более с Алиной у них все закончилось очень плохо. — Сашенька, мальчик мой. – Гладя его по голове, девушка улыбалась. Наконец-то она смогла приехать, чтобы своими глазами увидеть его прогнозы и сказать об опекунстве. Как только у него появились хоть какие-то шансы. Хотя по документам он уже как пару месяцев является её сыном. Вторым приемным ребенком в семье. Обнимая её, Романов шумно вздыхает и стискивает её в объятиях, как будто она – последняя надежда на лечение или будущее. Девушка, не отстраняясь даже чтобы сказать что-то, слабо улыбается. Реплика получается приглушенной, теряясь в дорогих ей спутанных и ломких волосах, чужом дыхании и духоте комнаты. Казалось, что всё пространство больничного параллелепипеда с цифрой 16 на двери (интересно, откуда дверь в геометрической фигуре) были заполнено только страхом и восторгом мальчика.  — Я так рада тебя видеть.  Она так рада меня видеть?

***

— Спасибо большое за то, что организовали нам с Камалией встречу и она приехала до официального конца лечения. Я очень тебе благодарен. – Поправляя волосы и немного смущенно пялясь в пол, пациент тыкает пальцем в очки и разглядывает собственные колени. Он уже переоделся из костюма, допоздна сидел в ординаторской вместе с бывшей своей санитаркой, Рахимом и Мишей. В их компании тепло, хотя воспринимать то, что все старше, опытнее, и, Боже упаси Вам в таком обществе очутиться, врачи, было трудно.  Светловолосый, улыбнувшись ему, присел на кровать рядом и немного сдвинул стакан на полке, поставив рядом бутылку минералки. В целом, ничего сложного не было. Зилант, считай, сама приехала и всё организовала, ещё и за день предупредила. С ней было приятно общаться и девушка располагала к себе в любом случае. Неудивительно, что она так любила детей и что Саша так к ней привязался. Хотя пациенты не должны привязываться к лечащим врачам, и наоборот.  — Не за что. – Миша оглядел его, замечая судорожные действия. Бегающий взгляд, постоянно лезет к волосам и, на удивление, молчит. Хотя ещё в обед рассказывал о Ледовом побоище и активно доказывал то, что Земля круглая. Рахим же сначала утверждал, что Земля стоит на огромный черепахе и трех слонах, потом то, что она находится в двухмерном пространстве и всё вокруг-матрица, а потом совместил все эти две теории и водку с малиновым соком. Причем это сдалось месиво было подмешано Смольному, чтоб жизнь малиной казалась. Хотя бы так.-Что-то случилось? Случилось ли? О, да, и Московский был почти главным этому виновником. Но о таком вслух не говорят. Поэтому подросток молчит, сминая складки клетчатых штанов, где-то исписанных ручкой и уже немного коротковатых в ногах. Неужели он немного прибавил в росте? Проблема в том, что Саша легко влюбляется. Наверное, Вы спросите: «Саша, а нахуя тебе влюбленность?», но, вспоминая ситуацию с костюмом, ответ видимо тоже будет на кладбищенской атмосфере. Ну, и, конечно, звучит это слабоумно. Влюбиться в лечащего врача просто потому что он «хороший друг, пусть и не мне» и «понимающий, пусть и не меня» и «классный медик, пусть и не...», когда надо думать совершенно о другом: уж точно означало похоронить свои чувства и надежду на то, что он избавился от проклятья в лице любви с первой дозой ещё тогда. Но казалось, что кто-то, кто может действительно оказать ему помощь и моральную, и медицинскую, был совсем рядом. Камалия с Рахимом – это одно. Камалия ему как мама, а Тарханова он успел узнать как знакомого.  Рахим больше ни с кем не сближается. Уже как почти два года. И, в любом случае, онколог выделялся от них многим. Бог с ними, с внешностью, ростом, голосом-главное, что внутри.  Сердце человека — это конусообразный полый мышечный орган массой 250–300 грамм. Оно находится в грудной полости за грудиной, немного влево от неё. Сердце четырёхкамерное. Сплошная перегородка делит сердце на две части. Правая часть содержит венозную кровь, а левая — артериальную. Правая и левая половины сердца поделены на предсердия и желудочки. Предсердия располагаются в верхней части сердца, а желудочки — в нижней. А ещё сердце это то, что уже несколько раз подводило Романова и ещё большее количество – разрывалось на части. Неизвестно, как бы он такое описал, но Рахим бы выдал что-то из рода «БРОУ У ТЕБЯ СЕЙЧАС ВСЕ В ОРГАНИЗМЕ ВСТАНЕТ ОНЕТ», а затем с траурным видом подарил бы напоследок юноше кактус и зарыдал в голос.  Но все влюбленности Саши заканчивались плохо. Точнее пока только одна. Но Миша же не тринадцатилетняя девочка, а он уже не зашуганный ребенок из проблемной семьи. Это не обнадеживало, но больше ничем тешить кудрявый себя не мог, поэтому, вздохнув, взглянул на лечащего врача. Old sweetheart — «Structure» Началось это уже через пару дней после их знакомства. Наверное тогда, на ФГС. Какая бредятина, да? Подержал за руку и теперь он – герой жизни бедного Сашеньки. Печальная у него жизнь тогда, что сказать?  Подросток это описать не мог. Влечение. Банальное, просто потому что человек есть и всё. Нравится как он рассуждает и думает, как ответственность несет, как располагает к себе окружающих. И вовремя оказывается рядом.  У Миши красивый голос и плечи. Руки и кольца на руках. Романов чувствует себя ребенком. Маленьким мальчиком, брошенным с цветами в слезах на лестничной клетке. Чувствует себя уязвимым.  Влюбленные всегда уязвимы больше всего.  — Михаил Юрьевич... – Начиная реплику, черноволосый долго подбирает слова, сглатывая при взгляде в ожидающие глаза, и выдыхает. Он не знает, что сказать, кроме имени-отчества, и как младенец-ДЦПшник-аутист просто пялится на него с максимально тупым взглядом. Осмысленность в нём есть, но скорее очень наивная и слепая. Наверное Вы знаете, что это такое, если хоть раз признавались кому-нибудь.  — Что, Саш? Что-то случилось? – Поймав его взгляд, студент наклоняет голову вбок, когда парень напротив неразборчиво дергает руками и целует его в губы, притягивая за лицо. Руки у Романова дрожат, губы сухие и искусанные, с привкусом ядерной пасты с углем и яблочного сока, который давали на ночник перед отбоем. Целоваться он не умеет, но и поцелуем такое сложно назвать. Просто впечатываеться в чужие губы своими и задерживаться на какое-то время – ну, такое себе занятие, а если смотреть с романтической точки зрения, то даже обидно. Но все чувства от неразделенной любви в прошлом, недостатка внимания и внутренней опустошенности, только-только начавшей заполняться хоть чем-то, когда жизнь вполне может скоро кончится вместились в это неправильное и неловкое соприкосновение. Весь Саша сейчас был в нём, а не в больнице и мрачных стенах. Он, такой, какой есть сам по себе. А не собирательный образ пробирок с кровью, хмурых по утрам мед сестер, печений на полдник и капельниц. Саша не понимает, что это. Не понимает ни нахлынувшую краску к щекам и ушам, ни тремор, ни то, что светловолосый его отталкивает, убрав руки со своих плеч. — Что ты делаешь? — Уставившись на него с полной мрачностью и серьезностью, медик наткнулся на растерянный взгляд. Наверное, пациент и сам не разобрался до конца в своих эмоциях, но полез с поцелуями.  «Это было ужасно,» — думал врач, ошарашено моргая и не дожидаясь ответа. Такого быть не должно. Во первых: потому что они — врач и пациент, во вторых: потому что Саше семнадцать, в третьих: потому что Миша не придумал и он боится не оправдать чужих ожиданий, как не оправдал ожидания своих родителей. Но на данный момент он просто слишком не в состоянии понять происходящее, поэтому, отстраняясь и быстро поднимаясь (вскакивая) на ноги, тянется ко рту, вытирая рот рукавом халата.  Мерзко? Нет. Скорее жутко. Если Саша и должен к кому был привязаться, то точно не к нему. И, тем более, принимать такую массу чувств одновременно и целого несчастного человека в одном поцелуе Миша просто не может. Действует он хаотично. — Мне нужно идти. — Отвернувшись и поправив волосы, Московский разворачивается на носках, так и не убрав руку от лица. Дверь хлопает, обнажая отвратительную цифру возраста согласия и белый цвет. Саша ненавидит белый. Черные пряди лезут в лицо, он пялится перед собой и переводит взгляд на руки. Трясет ещё сильнее чем до этого. Опять? Он поторопился и всё сделал не так, но ведь и во время вечера и до этого замечал на себе странные взгляды врача. Он же не дурак. Он умеет отличать простой интерес от жалости. «Что со мной происходит?» — Романов закрывает лицо руками, убирая волосы, и зажимается в плечах, стараясь собрать мысли, в разнобой лезущие из головы, в одну кучу и желательно отогнать плохие. Тошнота подступала к горлу. Даже кажется, что воздух стал более закрытым и злым.  Опять. «Это было ужасно,» – думает Саша, потому что во первых: он повел себя по-детски. Во вторых: чего вообще ждал? Страстного ответа и любви до гроба? В третьих: абстрактный пиздец, потому что мозг уже ничего не додумывать. Мысли мешаются со слезами.  У каждого свои скелеты в шкафу. У Саши: рыжий, с милой фамилией и неумеющий кататься на коньках, зато любящий классическую музыку и балеты. Алина Ежова. И боязнь привязываться.