17.0. Меня предали
21 мая 2025 г., 09:31
Александр Романов. 2024 год.
Петр Ильич Чайковский — «Nutcracker waltz.»
Мне было шестнадцать. Я помню этот день, как заученное расписание уроков и хора, или все плохие слова отца, и хорошие матери, сказанные в мой адрес. Плохих слов со стороны матери я помню немного, а со стороны отца — не помню хороших совсем. Я запутался. Если у мамы были оба варианта, то почему у него — нет?
Это был январь. Один из промозглых дней без снега, когда хочется только биться головой о стену и взывать высшие силы к помощи, но никак не переться по проливному дождю на автобус, а затем бежать от остановки до музыкальной школы ещё семь минут.
Мой уехал, поэтому мне пришлось сесть даже не на него, а на маршрутку, мимо проезжающую. Ненавижу маршрутки. В них тесно и душно, а люди чаще всего обычная быдлота, не дают никакого покоя. Это раздражало, но я постарался не обращать внимания и забить на них.
Тишина. Метроном отсчитывает две четверти и зал скоро разрядится мелодией скрипичного ансамбля. У левого края небольшой «домашней» сцены стоит пианино, которое Она всегда просила называть фортепиано (фортепианом?), но Её рядом нет и поправить некому, в случае чего.
Я успеваю до начала. В абсолютной тишине и темноте мой приход звучит слишком громко, но это не нарушает воодушевленную атмосферу Рождественского вечера. На первом ряду самые маленькие зрители – первоклассники и пара дошколят из какой-нибудь подготовительной группы «Маленький Моцарт» или «Юные Дарования», я не углублялся особо, если честно. Скрипачей это не касается. Может, но Она туда не ходила.
Она стоит с правой стороны, рядом с другими выступающими. Все в белых платьишках с крыльями ангела. У Неё в руке скрипка. Точнее не в руке. Как правило, этот инструмент держат подбородком и плечом. Я успел. Пытаюсь отдышаться и сажусь. Кивок головы одной из тех девушек, что стоит в первом ряду. Звучит вальс из щелкунчика моего «любимого» Петра Ильича. Я, кажется, непроизвольно задерживаю дыхание и с широко раскрытыми глазами смотрю на сцену. Вступление. Какие-то сложные ноты звучат со стороны аккомпанемента: струнно-молоточного прекрасного создания рук людских в зебру, на котором мне так и не удосужилось научиться играть. Я бы очень хотел с Ней дуэтом, если бы только умел. В таком случае, из двух: фортепиано и скрипки, фортепиано всегда второй по значимости и зависимый инструмент, остающийся на задворках подыгровщика. Денег даже на синтезатор не было, Мама раньше играла, но он вышел из строя ещё в моем детстве.
Кажется, в одну из ссор папа его разбил?
.
..
...
Красиво. Гораздо красивее чем всё, что я слышал. Хотя Она играла превосходно всегда. На моей памяти. Она на меня даже не смотрит. Не смотрит и после концерта, когда звучит завершение композиции, а в моей голове отчаянно пытаются всплыть из груды счастливых детских воспоминаний, в которых я сидел с Ней на уроке музыкального слушания и смотрел советский мультфильм про Щелкунчика в это же время несколько лет назад, страха смерти в больнице, некомфортного жилья у дальних родственников и постоянного одиночества, моменты, когда Она меня последний раз навещала или писала мне.
Не удается. Стараясь просто не думать о плохом, я решаю, что что было — то было. Она не виновата в моих проблемах, да и не обязана была приходить. Ну, болею ж всё-таки. Хотя Она могла. Она меня заблокировала. Абсолютно везде. У неё, за те четыре года моего беспрерывного боя действительно на смерть и сидения на подоконниках в лечебнице, где я был заточен, где тешить себя можно было разве что самодельными играми с соседями по другим палатам и разговорами с санитарами, где я бы никогда не хотел оставаться один и надолго, появилось совершенно новое окружение. Естественно. Но неужели Она забыла... Всё? Всё, что между нами было.
— Алина? — Скрипачи ушли через задний выход со сцены, поэтому я, выйдя из зала, направился к кабинетам, смело шагая по знакомым коридорам. Я много раз их рисовал, пока находился в больнице. Камалия особенно многого наслушалась. А, тут на стенах повесили новую картину? Я завороженно стоял около и рассматривал полотна. Без названий. И мне такие не знакомы. Наверное, работа каких-то учеников. Вот, на одном из рисунков, девушка в легком платье зимой и парень с букетом цветов, накрывающий её пальто. Мило? Та, с картины, была какой-то нереально притягательной. Стоял я там долго и в полной тишине. За окном было уже темно, а за дверью кабинета номер девять раздавался хохот и обсуждения концерта, шуршание одежды и хлопание шкафов. Та, с картины, казалась мне слишком пластиковой и странной.
Шипы в руке кололи, когда я их сильно сжимал. Или это что-то в груди? Её я окликнул, дернувшись от разглядываний творчества талантов, учащихся здесь. Но они все равно не лучше Её. Я заметил, что Она вышла из кабинета.
Её. Алину. Ежову. Встреча с Ней, которая заканчивается хорошо, тешила меня в грёзах. Встреча, которая заканчивается как то, чем наше общение вообще закончилось, являлась в кошмарах.
Молча поворачиваясь на звук, рыжеволосая прекратила улыбаться, активно махать ребятам в дверном проеме, из которого вышла, и взглянула на меня. Она казалась ненастоящее незнакомки с картины. Чего Она ожидала увидеть, я не знаю, но на мне просто парадное. Белая рубашка, галстук, брюки с туфлями, и волосы более-менее отросли в обычную мальчишескую прическу. Чуть длиннее "ежика." Я сильно прибавил в росте, но внешне не особо изменился. Большая часть моих детских черт сохранилась, просто переформировалась, голос сломался, а манера держать букеты в руках так и осталась. С чрезмерной осторожностью. Да и взгляд мой... Узнается, наверное. Отчаянный. Правда Она его раньше не видела.
— Саша? — Она тоже выросла. Я знаю, сижу на Её ВК и прочих соцсетях, общался раньше с другими нашими общими друзьями. Моими — уже бывшими. Алина похорошела. Волосы лежали по плечам, прямая осанка и белый чехол на руке подчеркивали грацию и красивую походку. Тонкие руки с худыми пальцами и стройные ноги. Фигура типа груши и та же улыбка, какой я её запомнил. Но развернувшись на меня, Она, как я уже сказал, не улыбалась. Не стала, точнее.
Vspak — «Героин и резаные руки»
— Ты прекрасно сыграла. С Рождеством. — Протягивая Ей её любимые белые маленькие розы, я улыбаюсь. Все равно, что безответно и что Она, почему-то, отводит взгляд и подавленно молчит, а затем разворачивается с коротким «мне надо идти» и шагает по коридору, не принимая букет.
Я стою, как вкопанный, а затем бегу за ней. Недолго. Что происходит? Я что-то сделал не так? Она не хочет меня видеть?
Алина?..
— Рыжик! Что такое? — Я не осмеливаюсь Её остановить рукой за плечо, так как боюсь напугать, да и меня бьет тремором. На старую кличку Она оборачивается и подтягивает кисть к лицу, кажется, вытирая слёзы. А, нет. Просто касаясь лба с усталым видом.
— Ты идиот? Не зови меня так, нам не по двенадцать. — Она косится на дверь вестибюля и поджимает пухловатые губы, пахнущие бальзамом с персиком и гигиеничкой от Nivea. Она всегда им пользуется. Пользовалась. Наверное, и сейчас тоже?
Молча на неё пялясь, я стараюсь сделать умное лицо и подхожу к ней, опуская цветы в вытянутой левой руке. Правая ещё забинтована в области локтя, но она об этом ни за что не узнает. Уж точно не сейчас.
Алина ломается. Застегивает белую пушистую куртку и натягивает фиолетовую шапку с помпоном, заматывая горло вязаным шарфом. На ногах — теплые белые сапоги. Я одет не так ярко и не так гармонично. Черный пуховик до колена, кроссовки и капюшон вместо остальных аксессуаров. Я не раздевался. Я, честно, не особо следил за сочетанием вещей (и теплотой их, как вы поняли), так как собирался впопыхах. Да и ничего своего у меня сейчас почти нет. В больнице была форма для пациентов, а на моем «новом месте жительства» есть только пара моих вещей, а остальные мне отдал двоюродный старший брат и тетя с дядей, у которых я сейчас проживаю.
Я два дня назад выписался из онкологии, после курса химиотерапии, прошедшего уже может месяц-полтора как.
Маму я так и не увидел. Только одно сообщение. «Тебя заберет Людмила Игоревна».
Честно говоря, я не знал, кто это. Но таинственная София Александровна оказалась сестрой отца, у неё есть сын-подросток и муж. Сын у неё учился в каком-то там классе средней школы, а муж был, как и она, учителями. Музыканты, кажется. Я не помнил, честно говоря. Денис, как его звали, немного не сошелся со мной характером в первое время. Затем, правда, оказалось, что он тоже играет на скрипке, правда ходит в разные с Алиной музыкальные школы.
Там было хорошо. На восемь из десяти, может.
Они планировали переезд в следующем году, в Москву. Я там был совершенно ни к месту.
Ни у них. Ни в Москве. Нигде.
Их я видел один раз. Дениса потом ещё несколько. Вёл я себя, правда, грубо и отстраненно, но я был погружен в поиски Алины. Она же окончила музыкальную школу, так что шансы были мало. Однако на концерте бывших выпускников Она к выступала. Сегодня.
Родственники отца снимали мне квартиру на окраине Питера. Я их особо не видел. Денег мне давали. Адаптироваться в обществе было не очень трудно, учился я на семейном обучении.
Тут надо сделать небольшое отступление для не самых просвещенных (и слава Богу, наверное).
Семейное платное. Там два варианта, как аттестацию сдавать. Первый: ты на листочках пишешь все контрольные и потом это сдаешь в школу, в которой тебя зарегестрировали (необязательно та, в которой ты был). А во втором случае нужно найти онлайн платформу, которая привязана к какому-то лицею условно, и там есть и обучение, и тесты, и всё остальное. Мой случай — первый.
Семейное — это когда по собственному желанию уходят всякие ебыри по типу меня, просто потому что. Жертвы буллинга, и всякие спортсмены. Или спортсменки. Типа, фигуристки например. Но я в спорте не очень. Денис вроде играет в команде какой-то.
А домашнее — когда уходят из-за здоровья. Ходить например нормально не могут, или писать. На край просто проблемы с развитием. Я всё это могу, но поэтому и ушли мы по собственному желанию и за собственные деньги. Точнее ушел я по желанию и деньгам родителей, которые скинули их папиным родственникам. Мама с папой даже в школу меня оформлять не ходили.
Я шумно сглатываю. У меня такое чувства, что слышат это абсолютно все. Небольшое отступление. Знаете, когда Вам кажется, что Вы громко едите, то это потому что так звучит только в Вашей голове и на зубах. Например в метре от Вас уже ничего не слышно. Но я думаю, почему-то, наоборот.
— Не по двенадцать. Алина. Я не идиот. Может мы поговорим? — Мы так и стоим в фойе, напротив вахтерши и перед залом выступлений, в который я ещё двадцать минут назад вбегал, стараясь успеть к заключающему номеру. Она молча и неопределенно кивает и подхватывает свои вещи, успевая одеться, пока я собирался и пытался застегнуть старую молнию на куртке. Какое позорище.
Я проводил Её до самой парадной и лестничного пролета. Адрес Она не сменила, и на лифте мы благополучно доехали до почти родного этажа. В тишине. Абсолютной. Похожей на ту, что звучала перед началом вальса. Чайковский мне нравится больше других, потому что мне кажется, что он пишет лучше, например, того же Бетховена. Однако Алина считает, что сравнивать их вообще нельзя и они совершенно разные. Ладно. Я ей верю?
— Я не хочу сейчас с тобой общаться. — Я стою напротив Её двери. Она вцепляется в лямку чехла от скрипки и потирает сапог о сапог. Белая куртка выглядит синеватой в отливе крашеных старых стен подъезд. А Она — ещё красивее. — У меня новое окружение, и...
Я Её перебиваю, почти зажмуриваюсь и успев выпалить «я тебя люблю», прежде чем Она говорит, что у Неё уже есть девушка, куча новых друзей и завал в учебе, и вообще Она сейчас занята, но это конечно грустно и так далее, но мне надо смириться. Сначала Она сделала небольшую фразу, обомлев, но затем повторила вслух все мои самые ужасные догадки и страшные кошмары, после которых я обычно плакал.
Я ничего не слышу. В ушах сплошной белый шум и давящая на грудь и плечи темнота, которая сгустилась вокруг меня. Раньше Алина была в ней лучом света.
Теперь мрак схлопнулся.
Когда я сжимал руками шипы роз и раздирал до крови кожу, я опустил взгляд, не скрытый за волосами, и отвернулся. Я не особо хотел слушать. Я не стану её заставлять дружить со мной. Даже быть знакомыми. Не стану. Я бы очень хотел, но дверь хлопает перед моим носом, как только я дергаюсь из своего сознания и упования в себе к Ней.
Я не стану Её донимать.
Я Ей не нужен.
Я Ей не нужен?
Цветы падают на грубую поверхность пола, рядом с моими кроссовками, и я захожу в лифт совершенно потерянный. Я не вижу ни своего отражения в экране (старый Дениса), ни чего-либо вообще из-за мути в глазах, ни целей на последующую жизнь. Да даже банально этот год. Что делать? Окончить десятый класс? Аттестат хотя бы с четверками получить? Да мне с людьми говорить незнакомыми трудно, я их не понимаю. Не понимаю юмора. Не понимаю речи и слов. Я просто пропустил важный этап в своей жизни. Четыре сраных года, вы понимаете? Четыре!
Ничего не будет. Ответ банален и просто.
Это — конец.
***
Я не помню, каким образом оказался в другом районе Петербурга и когда ушел из дома. Может, двое суток назад. С того момента, как мне отказала Алина, я начал много работать. Я недоучился. У меня не хватает времени. Вы спросите: «Саша, а зачем тебе и кто тебя возьмет?» Я работаю наркокурьером через знакомых. Сначала просто доставлял. Потом тоже захотелось. От горя. Я не мог справиться. Это хуевое объяснение, я признаю, но я не знаю, что ещё сказать. Родителям насрать. Я это уже понял. Без Алины я нахожусь в наихуёвейшем состоянии. Всё время, пока отхожу от очередной дозы. Работать приходится в два раза больше. Кроме разбрасывания пакетиков по городу (кладмен плюсом), у меня ещё подработка грузчиком. Я почти не ем и не сплю. Это длится месяца два. Руки изощрены шрамами от инъекций. Любое действие и бездействие имеет своё последствие.Если у Вас родные или друзья-наркозависимые, обратитесь в бесплатные центры помощи нарко- и алкозависимых, Вы можете спасти своему близкому судьбу и жизнь во всех её смыслах.
Я скатываюсь по стене квартиры и закуриваюсь, пялясь в потолок. Какое отвратное чувство. Веселье. Мне смешно. Я смотрю наверх, на свод парадной, сплошной и серый, что не похож на больничный ни капли, и мне смешно. Смотрю на лампочку, и мне смешно. Я улыбаюсь и чувствую себя счастливым хоть на какой-то момент, не думая о том, что будет дальше. В одной руке шприц. Другой я прикрываю глаза. На телефоне десять пропущенных от Камалии. Но они же не знают, что героин — это очертание Её души, Её тела... Но они же не знают, что Она, Она — героин этой солнечной системы. Но они же не знают, что я Алину любил и пустил по венам! Хорошо. Может, я и не виноват во всём. А может, я и как человек не плох. Жаль, что меня всё равно предали.
Примечания:
https://t.me/vashdushik
