-107

Михаил Московский. 2014 год. Tv girl — «Blue Hair» — Михаил? Прием. Ты когда собираешься с братом сидеть? Юрьевич Михаил Московский! — Крик матери вырывает меня из абстрагации, в которую я с каждой секундой грозился погрузиться всё больше и больше. Глаза болели от усердного сидения над книгами по биологии и играния в тетрис, в танчиках нихера (и ни хера) не выходит, а телефон разрывается капсовыми сообщениями от Рахима, которому, видимо, очень нечего делать. Сначала это ведь был просто вежливый вопрос о том, свободен ли я сегодня. Не знаю, как это дошло до неразборчивой ругани, но Тарханова, наверное, кто-то избивал, потому что ничего кроме «падла» и «але» разобрать в последующих тридцати четырех сообщениях не смог (и то: с большим трудом). Оп, ещё одно. «МКСОЛСВСКИЧ ТРРБЯ В СДМГ УРРПНЙ РРОТР ТВРРЙ». Ладно, звучит не очень мило, чтобы это ни значило. Может стоит и прислушаться. Но мне кажется, что мама гораздо более агрессивно отреагирует на то, что я даже не посмотрел на неё. Рахим просто даст мне подзатыльник за непунктуальность (в нашу последнюю встречу он опоздал на три часа и я ждал его под дождем), и закатит глаза. А вот она... — Да, извини-извини, я слушаю, просто задумался. — Вздыхая, я поворачиваюсь к самой прекрасной светловолосой женщине этого мира и виновато закрываю тетрадки. Точно, Данила. Мой пятилетний брат, который с минуты на минуту грозился расчленить папу, судя по крикам, а затем приняться за остальной наш, никогда не спокойный, дом.   — Ага, я заметила. Мы с папой ушли. Даниил на тебе, поедите, погуляете и ляжете спать, понял меня? — Ну, мам, вернее было уж говорить «Покормишь, выгуляешь, усыпишь», чего уж там? Время было около восьми утра. Судя по длинному черному платью на маме, которое подчеркивало её стройную фигуру песочных часов и не деловому планшету, а небольшой выходной сумочке, они с отцом ехали куда-то. Как и всегда.  С криком «Юра, выходим», мама удалилась раньше, чем я добрался до кухни и застал лишь уходящего Алексея. Идет видимо с ними? Боже.  Ну, Данилочка, сейчас всё будет.  Мальчишка выбежал из комнаты, активно махая брату, даже не глядя на родителей. Они тоже не смотрят в его сторону. Обидно. Он, наверное, сейчас и не понимает, что его не заметят без особых усилий.  Вообще. Никто не заметит.  Я ненавижу своих родителей и то, что мы родились именно тут по нескольким причинам. Первая: недостаток внимания. У меня это было не как у многих подростков или детей, например, с рождением младшего ребенка. На меня взрослые забили изначально, как и на Данилу. Алексей был не так обделен родительской любовью, но он никогда особо не рассказывал. Правда есть пара детских фоток, сделанных на какой-то фотик, где он улыбаются.  Где они втроем с мамой и папой. Где они втроем, блять, улыбаются.  Второй причиной всегда были ссоры и перекладывание ответственности. Меня и Данилу выращивал буквально только старший брат, у которого и так дел по горло. Мало того, что он очень многое делал для своего развития, так ещё и непомерно вкладывался в нас. Родители же вечно ругались на ровном месте, будто их заставили обручаться, покупать эту ссаную квартиру в элитном ЖК, организовывать династию клиник в Петербурге и Москве, которые потом перейдут нам по наследству, заводить детей и жить вместе. А ведь я сто раз слышал, что отец хотел многопрофильные платные частные больницы, а не бюджетные для всех. Мол, благотворительностью не хватало заниматься. Центр, блять, для онкобольных! Для больных кожными инфекциями! Психологический диспансер!  Да нахер нужна ему эта вся помощь нуждающимся, своих проблем будто мало. Мама же топила за справедливость, доступность и организацию радости в жизни больных вообще-всем-чем-угодно. Наша «идеальная» семья трещала по швам, пока мы помогали другим.  Третья: я хочу спокойной и адекватной судьбы. Желательно подальше от всей этой суеты и поближе к скорому окончанию седьмого класса. Весна, начало мая, любимые кучи контрольных по математическим предметам и зачёты по всем остальным «прелестям» жизни! Мне может хочется, как всем обычным детям, кататься на велосипеде, есть мороженое и гулять со своими друзьями (другом). Однако нет. Я должен сидеть за учебниками по медицине, прилежно при этом учиться по другим предметам, следить за младшим братом, и к тому же успевать не выпилиться.  Я не знаю, как это можно сочетать, но по крайней мере пока я справляюсь. Мне нравится биология и всё подобное. Химию я уже начал изучать.  Правда неприятно от того, что родителям всё равно на меня плевать. Чтобы я не делал. Они не ценит того, как я стараюсь. Но я не хочу опускать руки из-за них. И я ведь точно изучаю все химбио вещички для себя. Не чтобы запомниться им в их любимой сфере или стать золотым ребенком, как в свое время Алексей.  Точно?  Ладно. Допустим с Рахимом я выйду гулять только когда я покормлю одного белобрысого троглодита и доползу до пункта выгула. Но Тарханову об этом лучше не знать, иначе не видать мне (нам с Данилой) никакого мороженого, а всю дорогу я (мы с Данилой) будем слушать неприличные рассказы нашего третьего спутника (по несчастью.) Это лучше не допускать, а делать как можно быстрее, иначе не видать мне «апельсинового лета», как своего свободного времени, учебников по биологии и игры в танчики.  — Миша! — Дергая меня за рукав домашних шорт, младший брат хлопает светлым ресницами и тянет меня на кухню. Точно, его же никто сегодня не кормил ещё с утра. Вспоминая о важном моменте с едой, я невольно хлопаю себя и всех членов семьи по лбу, а затем оборачиваюсь на мальчика. — Да, идем-идем. Что хочешь на завтрак?

***

За время знакомства с Рахимом я выяснил пару занимательных вещей. Учитывая то, что я верующий, пусть и не настолько, чтобы везде эту веру применять, я сначала думал, что его в рай не пустят. Но чаще всего я думал, что у Рахима ну очень сильный ангел-хранитель.  Всё-таки в итоге я пришел к выводу, в котором мог с уверенностью сказать, что самое странное, что случалось со мной в жизни — это Рахим Иванович Тарханов двадцать первого сентября тысяча девятьсот девяносто восьмого года рождения. А потом я жалел о том, что его ангел-хранитель невидимый и не может переодически бить его палкой. Было бы классно и гораздо менее травмоопасно, нежели эта бомба замедленного действия просто так разгуливал по улицам и терроризировал бедных людей (в моем лице).  К счастью, Рахим был достаточно ответственным, чтобы хотя бы иногда собираться с мыслями и всей имеющейся пунктуальностью, и являться на какие-то встречи вовремя. Меня такой роскошью он, конечно, одаривал редко, но что есть — то есть. Вот сегодня ему приспичило явиться ни свет ни заря, но это, наверное, разовая акция. Что-то он сегодня добрый. Даже слишком.  И трезвый.  Чувствуя себя крайне удивленным (не трезвостью, честно), я стараюсь не очень яростно зевать и тащу Данилу за руку, пока мы не подходим к какой-то площадке и я не сажусь на ближайшую карусель. Погода располагающая, сегодня Москва радует, только к чему располагает — ещё не ясно. Тарханов предлагает нам это выяснить, но поскольку говорит он исключительно загадками, я предлагаю ему сгулять на хер. Никогда бы не подумал, условно два с половиной года назад, что я буду находиться примерно в таком обществе. С единицей общества, раз уж мы про одного-единственного человека. Не то чтобы компания Рахим была бы мне неприятна, но... Мне казались его некоторые принципа ненормальными. Я бы не хотел быть, как он. Сколько бы у него не было знаний в медицине, но цель на жизнь и Рахима была одна — мед и специальность онкологической хирургии. Ничего кроме этого, понимаете? Это тронуто.  Я сам хочу пойти лечить людей, но в отличии от него, я имею другие планы на жизнь. А он... Ни интересов, ничего. Как и совести. Отвратительно, да? Мне. Но я смирился, так как будущий медик из одиннадцатого класса пока единственный, кто поддерживает меня абсолютно во всём. Когда не курит, не пьет и не шляется по постелям. Или когда свободен от учебы. Вот кто посещал все мои конкурсы, проводил со мной время и поддерживал меня. Даже не Алексей.  Неужели в ком-то прогнившем, типа него, я нашел спасение?  Надеюсь теперь у мамы и папы достаточно времени на себя и свой досуг с карьерой. Я даже не хочу думать, каким вырастет Данила, и считаю, что лучше бы они его не заводили. Я его люблю, правда.  Однако будущего у него, кроме предначертаний семьей, нету. Никакого. И даже если он послушает их, то ничего не выйдет. Им всё равно. Но если ты вдруг решишь, будучи везунчиком родиться в обществе сие чудесного семейства, пойти мимо династии, то тебя возненавидят ещё больше. Раскачиваясь на сидушке качели только с помощью друга, который стоит рядом и крутит нас с братом, так как я не достаю до земли ногами. Волосы выше плеч собраны заколкой сзади, пробор, зачесанный на бок, не закрывает обзор на происходящее. Голову я мыл недавно, любимым шампунем с орехами и мятой. Таким пользуется папа.  Заканчивая эти чудеса описания, я смотрю только на Данилу, который, просунув ноги вбок на этой жуткой колеснице, крашеной кучу лет назад и скрипящей при любом движении в сторону, заливисто смеется. Он слишком похож на меня. И в целом на всех наших домовчадцев. Лучше бы был кем-то другим. В его глазах слишком некрасивая ряса голубого, отличающаяся от моих. Точнее не некрасивая, а... Отталкивающая. Причем только меня. И только по одной не совсем понятной даже Рахиму причине. Пасош — «Я очень устал». Он похож на маму.  *** Наше время.  — То есть ты просто сказал, что тебе надо идти, и свалил? — Подросток, накручивая локон челки, даже отложил активную переписку в телефоне и как-то странно пялился на Московского-среднего, только явившегося домой спустя трое суток, напролёт проверенных в больнице. Нервного, кусающего ногти и с несобранными гелем волосами назад он был очень непривычным. Грустно. Парню казалось, что брат, честно говоря, просто издевался над ним.  В первые моменты после того, как медик заявился домой, в ужасном смятении, он сначала возмущался на всё подряд, затем чуть не пнул кошку, извинялся перед Москвой, а закончилось тем, что он зарылся в волосы руками и начал излагать всё произошедшее Даниле. Даниле, который собирался отчалить гулять со своим лучшим другом, поиграть в мяч и сводить его в фастфуд на карманные деньги, которые родители дали на эту неделю, не знал, что и думать (сказать), потому что некогда очень ответственный и неразговорчивый человек, с которым они и близки-то были только в детстве, сейчас выдал такое, что оставалось только подавленно молчать и дослушивать до конца. И конец ему не понравился. Грубо? Неправильно? Учитывая происходящее с Романовым (немного пообщались в больнице и наслушался рассказов других, в том числе Дениса), очень грубо и очень неправильно.  Как будто Мишу самого никто не обделял вниманием и он не знает, какого это — быть одному. — А что я должен был сделать? Да, он мне нравится, но я не могу. Он же ребенок.  — А ещё твой пациент, тоже парень, умирающий и слишком поспешный. — Загнув пятый палец, мальчик поправил футболку и перевернул сотовый экраном вниз. Брата он перебил, так как слышал это уже пару раз.  Вот только ни к какому решению он онколога провести не мог. Потому что тот даже не пытался понять происходящее внутри ребенка, пациента, парня, умирающего и слишком поспешного. Разве Саша такой уж и ребенок?.. — И что ты мне предлагаешь сделать? Сейчас идёт вопрос о резекции, ему надо готовиться к операции, а наш контакт уже как второй день свёлся только к мимолетным встречам. Всем занимается Алексей. Рахим утверждает, что я должен идти и извиняться, но я даже не представляю, как. Саша как меня видит — сразу отворачивается, молчит и в слёзы. Прямо как маленький... В этот раз блондина никто не перебивает. Его собеседник, встав и ответив на звонок от Дениса, только смерил брата испытывающим взглядом и на первые секунды отключил звук в сотовом. — Миша. Как маленький ведешь себя тут только ты. — Пауза. Парень накидывает ветровку и разворачивается к двери, подхватив ключи с брелком волейбольного мяча и взяв спортивную сумку. — Саша не заслужил такого отношения. Входная дверь хлопнула и в комнате суицидником повисла тишина. Ну, классно теперь, правильно, нам показали всё окружение Михаила, его четвероюродных бабушек по папиному пальцу семьи, и теперь пройдемся по всем, чтобы все они сказали, какой же Московский мудак и что пусть шурует каяться за все свои грехи.  Не заслужил он только любовь родителей. Недостаточно старался, не занимал нужных мест, учился средне. Ничего не было. Среднестатистический. Грехи? А он заслужил всегда быть вторым, плохим и обделенным? . .. ...

***

Михаил Московский.  «Я тоже считаю, что Данила прав. Саша не просто ребенок или недорос. Он доверился тебе. Понимаешь, Миш? Доверился. А знаешь, как он боялся с тобой общаться? Да вообще со всеми?» «Тебе страшно? А ты знаешь, как ему страшно? Нет, Миш, подожди, не перебивай меня. Ему тоже страшно. Больше, чем тебе. Он и так на грани смерти и цепляется за любую возможность отвлечься хоть как-то. В тебе он нашёл спасение и ты его не оттолкнул, протянув руку помощи.» «Так не отдирай её и не прячь в карман в последний момент.» В голове всплывают отголоски того, что сказал Рахим, когда услышал пересказ всех двух диалогов по звонку. Он прав, несомненно. Слишком много «он», но я как-то не очень хочу менять что-то. Тем более прямо сейчас момент для перемен не самый удобный. Поэтому я, отворяя дверь палаты, стучу костяшкой указательного пальца по ручке к заглядываю в щель, ступая одной ногой в темном лакированном ботинке.  Палата встречает меня некрасивыми белыми цветами и взглядом всё больше погружающиеся под воду омута страданий серых глаз. Видимо метафоры Тарханова про утопленников всё-таки заразны или моя психика полетела куда-то очень далеко и сейчас я вижу не Сашу Романова, пациента номер сто семь, а лишь его удручающую тень галлюцинации, сгенерированной моими (от)умирающими клетками мозга.  — Да, войдите. — Темноволосый, обернувшись на меня, хлопает ресницами и скрещивает руки, несколько более осунувшиеся и худощавые, чем в нашу последнюю близкую встречу позавчера. И не такие уж и бледные. Сначала я радуюсь более бежевому оттенку, потом вижу явную желтизну, когда подхожу ближе и сажусь в ноги юноше.  Найтивыход — «Ты никому не нужен больше». Мне не хочется его обижать. Я ведь понимаю, что Саша боялся говорить со мной откровенно. Он боялся даже привязаться ко мне, а тем более — привязанность эту показывать, так как мог быть отвергнут. Я слишком хорошо знаю, что такое «быть отвергнутым» и жить в постоянном страхе за это.  Саша не отворачивается и смотрит на меня напрямую. Ни в глаза, ни снизу вверх, ни сверху вниз. Прямой контакт и ничего более. Это именно контакт, нежели взгляд и прочие махинации с невербальным общением. Потому что эти глаза говорят очень о многом.  — Извини. — Мы произносим это одновременно, а затем я поднимаю голову и нахожу в себе силы столкнуться с кем-то настолько открытым в плане бессловия. Саша дает мне договорить. Мне ужасно стыдно.  — Я не должен был... Вести себя так резко. — Когда я начинаю извиняться и пытаюсь рассказать о своих чувствах, в больничном воздухе видит и душит нагнетающая тишина, не дающая мне покоя не в такой сильной степени, как, однако, её чувствовал тот же Саша. Мне стыдно звать его как-то по-другому, ибо по имени комфортнее.  А ему вообще комфортно со мной после такого? Саша начал плакать неожиданно. А не помню, в какой момент, но я сразу замолчал. Я очень не хотел услышать дальнейшее, хоть это и плавали на поверхности (возвращаемся к утопленникам).  — Прости меня за то, что я не разобрался в своих чувствах и обесценил твои. Я не должен был, мы же не знакомы почти. Просто... Просто я очень боюсь того, что я умру в любой момент и не успею сказать. А потом... Будет поздно.  Саша не любит слово «потом», это видно, так как его передергивает. А ещё Саша явно говорит это не по наслышке, но я не спрашиваю. Больше ничего не спрашиваю. Мне хотелось не просто обнять, а успокоить его, сказав, что всё нормально, это и всё будет хорошо, но я не мог. Гарантий на выживание Саши не было никаких, так как операция была сложной и наша клиника таким не занималась, а очередь на трансплантацию печени не двигалась ни на зги.  Соврать во благо хотя бы его психики было бы самым жестоким действием с моей стороны в данный момент. Я поэтому долго молчал, борясь с желанием выдать сладкие слова и забыть о принципах хоть на минуту. Я не знал, что хуже на самом деле – прожить в ожидании смерти или знать почти точную дату. И сейчас, глядя в стеклянный взгляд будто неживого Саши, наполняющийся совершенно, к счастью, живыми слезами, руки сами собой смыкались на его теле и притягивали к себе. — Я возьму академ, слышишь, Сашенька? Мы с тобой посмотрим Москву. Съездим в Петергоф, обойдем старые библиотеки в окраине и накупим классических книг, чтобы читать вместе, а затем будем пить кофе с булочками в том кафе, про которое я рассказывал. Только не плачь, умоляю. Я не должен был так поступать. И я был не прав. Прости. Прости, прости, прости пожалуйста. Если сможешь.  Я очень виноват. Очень. Разве моего извинения достаточно? Прости. «Прости»? . .. ... «Прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости прости.» Сжимая в руках холодные трясущиеся плечи Романова, я зарывался руками в его ломкие волосы, аккуратно разглаживая их и поправляя. Я молча слушал чужие всхлипы, боясь нарушать болезненную тишину и пытаясь ненавязчивыми ласковыми движениями пережить этот момент. Занятная игра слов в отношении человека, который может умереть в любую минуту?  Я крепче сжимал мальчика в своих руках, ощущая, как слезы всё же прорываются наружу. Медленно и неспешно трогая Сашину спину и шею, я чувствовал, как сердце тоже сжалось в груди, грозясь продавить внутренние органы и остановиться. От мыслей о том, что моего первого пациента и нового друга, который доверял, и, кажется, любил меня, скоро уже может и не будет на свете, становилось тошно и больно, практически физически.  Саша не отзывался, не прекращая плакать. Я прекрасно понимал, что сейчас могу позволить себе любые нежные жесты и целую его в лоб (немного мимо). Теперь ничего уже нельзя было поделать.  «Прости»? Разве извинений хватит, чтобы спасти это темноволосое чудо из рук жадной смерти? Если бы так было можно, помощник главного врача онкологической московской клиники номер одиннадцать извинялся, пока не сел голос. Было стыдно. Стыдно и страшно.  Очень стыдно и очень страшно.