-107

Наше время. Рахим Тарханов. Элли на маковом поле — «Я так скучаю». Дорога в никуда обретает свой смысл.  Я ни разу не был у него на могиле. В других обстоятельствах с другими людьми следовало бы задать вопрос: на чьей? В моем — нет. И думаю, Вы со мной согласитесь. Ветер задувал под светлое пальто на поясе, а берцы утопали в местной грязи по дороге к нужной мне ограде. Раз она ухожена, то я могу навестить родителей Гриши.  Они спрашивали о моем самочувствии пару раз, но недавно пропали и не появлялись. Я менял сим карту, номера не сохранил.  Идиот. Глядя на памятник с улыбчивым мальчиком на фотографии, умершим еще совсем молодым, я ощущал, как сердце защемило от тупой боли. Не грусть, скорее скорбь и что-то... Что-то еще. Вина. Которая будет преследовать меня, казалось бы, до конца моих дней. Это я виноват. — Здравствуй, Гриш. — Шуршу тканью одежды и опускаю букет белой живой сирени, вкусно пахнущей весной, счастьем и любовью. Это не очень гармонирует с моим внешним видом. Не спавший двое суток — одни перед дорогой, другие в поезде. Потом ещё от Волгограда ехал в Серафим на автобусе. Не ел ничего с позавчера, проплакал всю дорогу к кладбищу и всё время, пока собирался. Лохматый, в мятой одежде. Краска с волос частично вымылась, так что теперь пряди были не кристально-салатовые, а тусклые и слегка отросшие.  Я так скучаю. Знаешь, я так скучаю, я... — Извини, что я не пришел на похороны и не навещал тебя. Я правда скучал. И сейчас. — Выдерживаю паузу и смотрю на памятник. Мне трудно без тебя, Григорий Федорович Волжский годы жизни: 02.06.2002-29.05.2023. — Я не мог. Знаешь, я бросил хирургию. Совсем. И пытался наложить на себя руки. Прости. Разругался с единственным другом и отказался от его помощи самым грубым образом. Долгое время пил. Но сейчас я помирился с Мишей, представляешь? Точнее уже нет. Волосы лезут в глаза и застилают обзор. Или не волосы. Тут холодно. Наверное колени я отморожу. Речь у меня путаная, я кусаю губы и протираю подолом пальто землю, гладя деревянный крест.  — Сегодня двадцать четвертое апреля. Мне очень нужен совет, милый. У нас есть пациент... Саша Романов, сто седьмой, с диагнозом третья стадия рака печени, и ему осталось от силы дня четыре. Ему как воздух необходима операция по резекции, которую может провести только квалифицированный на онкологии и хороший хирург. — На инсценированном памятнике овальная фотография, сделанная после выпускного с его одиннадцатого класса. На ней он улыбается и держит их кошку. Её звали Черепашка, она умерла незадолго до нашего с Гришей знакомства. Гриша рсссказывал мне про неё. И про фотку Вообще, Гриша не очень любил фоткаться, но когда это делал я — не сопротивлялся. — У нас таких немного. Единственный более-менее грамотный работающий специалист, который может помочь конкретно в этом случае, сейчас в отъезде. Ещё и операция выходит дорогой. Ещё и времени в обрез. Но это единственная надежда Саши на спасение, понимаешь?  «Понимаешь»? Опустив взгляд, я устало пялился на холодную могилу, теперь украшенную цветами.  Подождите.  Что-то больно колит руку. Тут же убрано, нет? Я не отвлекаюсь и продолжаю. — Но у нас есть ещё один человек, способный провести операцию и не взять плату. Я. — Понимаю, что мне в глаза лезут не слёзы и не волосы я только сейчас. Это трава. Сухая и поросшая везде внутри ограды и в целом на дорожке около неё.  Испуганно отдергиваясь, я расцарапываю колено осколком стекла и гляжу на покосившуюся фотографию и подстертую надпись. Мне плохо. Тошнота подступает к горлу и я, как замороженный, смотрю на помятые временем могилы. Тут всё давно умерло. И я понимаю, что сам ни капли не лучше. Но без ужаса. Без страха. Это осознание, наверное, должно было привести меня в чувства окончательно, но ничего не происходит. Мертвых не убить. Это знак? Мне кажется, что в шелесте ветра я слышу знакомое «у тебя всё получится». А может это глюки от недосыпа и голода. Я уже начал забывать его голос. Но это произношение я не мог спутать ни с чем.  Обернувшись на небо, я поджал губы и развернулся в сторону от ограды, но встарь на удивление не смог. Нога отдала ужасной болью и я опустил взгляд на кровоточащее сквозь шорты чуть выше колена место под ним. Осколок от какой-то бутылки, грязный и длинный, воткнулся прямо вдоль икроножной мышцы. Я попытался вытащить его рукой. Было уже плевать, что он может там пережимать. Хуже быть все равно не может. Я испачкал ладонь в крови, но, с трудом оперевшись на ограждение, которое было мне немногим ниже пояса, успел обрадоваться. Хотя это было скорее тупое осознание того, что я сделал наилучшее, что мог сделать, пусть и вышло плохо. Я не хотел думать о других вариантах. Сил не было.  Сжимая поручень, забываю про стекло в своей руке и испуганно вскрикиваю, выронив его в цветы и вспоров себе всю кисть с частью запястья. Вена — не артерия, но кровотечение слегка меньше того, что на ноге. И по глубине почти так же. Я сильно сжал руку другой, стараясь пережать предплечье. Измазав  вещи вокруг в своей крови, я понимаю, что начинаю терять сознание. Последнее, что я слышу — лай собаки охранника... *** 22 апреля. Рахим Тарханов. Я хотел думать, что я имею кучу друзей. — Зачем люди когда хотят повеситься, им нужно мыло? По сути же, можно и без него, разве нет? — Саша, хлопая глазами, болтал ногами. У него немного расслабленный вид, сегодня они с Мишей помирились, да и день выдался хороший. Ничего вообще не предвещало будущего конфликта с моим другом.  Ну, вопрос чудесный. Правда кажется таким он только мне, и я вижу, как онколог фыркает, отворачиваясь. Но объясняет: — Без мыла петля сразу не схлопнется, и есть шанс, что шейные позвонки не переломятся. Поэтому обычно висят и умирают по часу в агонии. Потом таких снимать такое себе дело, мало приятного от... — Недоговаривает и негодующе на меня косится, потому что я его перебиваю, даже не давая закончить мысль: — Руки помыть. — РАХИМ. Я смеюсь. Саша тоже смеется, и у него немного поднимается настроение. Уже ночь, сейчас часов девять, а мы сидим, как приклеенные, в его палате, и не пойми чего ждем. Как будто его жизнь не видит в шаге над пропастью. Как будто я не знаю наперед, что в скором времени попросит Миша и как будто я не видел диагноза Романова. Бедный мальчик. Чувствую ли я сейчас что-то, кроме своей боли и приглушенной жалости? Даже скорее к Саше, чем к своему другу, потому что тот вроде не особо успел привязаться. Хотя.  Нет. Я запутался в собственных эмоциях и не хочу об этом даже думать, потому что пока я провожу время с ними, являюсь инициатором прошедшей встречи с Камалией Зилант (не то чтобы совесть очистилась), неужели я притворяюсь?   Да. Улыбка кажется приросшей к моему лицу. Настоящий я не может иметь друзей, не может доверять и является очень прогнившей личностью. Настоящий я кое-как держится от самовыпила и пьет антидепрессанты. Настоящий я настолько отличается от моего образа, что я был бы рад потерять его насовсем. Граница палаты стирается, когда я прощаюсь. Я всегда прихожу и ухожу первым. Я боюсь оставаться дома надолго один. Я точно могу что-то с собой сделать. Сил вставать по утрам у меня нет. И я не совсем уверен в том, что вообще сейчас до сих пор живу, а не мозг проицирует мне самые лучшие моменты моей жизни за семь минут перед исповедью и небесным судом. Или как его там. Вряд ли, правда, в «мои самые лучшие моменты жизни» входят шутки про суицид с человеком, перед которым я заранее испытываю огромную вину. Перед двумя.  Вообще-то, я обычно не рассуждаю о Боге. Мне ли говорить, так-то, когда в рай дорога давно закрыта? Наверное меня точно настигнет расплата в скором времени, но пока (то есть когда неудавшиеся голубки договорят) я по-быстрому скрываюсь в направлении ординаторской, чтобы проторчать там до поздней ночи, а затем автостопом домой, надеясь, что меня увезут в лес и убьют. Погружаясь в свою острую стадию религиозного психоза, я и не замечаю неожиданного касания и раздраженно-усталого шепота. Сквозь что-то из творений «Нэнси холод» не слышно. А. Это «Чёрное всё». Но видимо святая Божья Кара хватает меня одной рукой за шкирку, правда я быстро понимаю, что это не великий Иисус, потому что вторая рука Божьей Кары щелкает мне по носу. Я фокусирую взгляд и вытаскиваю проводной наушник, вопросительно глядя на самого Спасителя, только родом не из Израила, а из грязной Москвы и с такой же одноименной фамилией, только со «ский» на конце.  — Ало, Рахим. — Помахав перед моим лицом рукой, блондин окончательно забирает меня из отстранения из мира сего, начинавшего походить на полное отшельничество, так как я почти влетел лицом в створки невызванного лифта. — Прием. — Прием-прием. Морской Волк хочет домой. Прикажите доложить, что случилось? — Потирая переносицу и вырубая милую веселую песенку, я всё-таки тыкаю на кнопку (попадаю не сразу) и опираюсь о стену. В крутой позе, только не потому что классный, а потому что меня шатает и мутит. Может не стоило переходить на двойную дозу таблеток? Мысли о грешном у меня никуда не исчезли. И подавлять их все сложнее.  И я сейчас не о том, что было в моем грязном прошлом. Похоть и разврат там и остался. Закончился. Ровно там, где началась полоса моей жизни с именем Григорий Волжский. После конца этой полосы — его конца, правда, зебры больше не было и все действительно скатилось в черное всё, только не надо брать контекст самой песни, но это наверно и к лучшему. Лучше наложить на себя руки, чем ломать сердца и жизни других людей, вступать в неразборчивые отношения и постоянно находиться в отвратительном состоянии духа.  Депрессия у меня началась ещё лет за семь до смерти Гриши.  — Морской волк не хочет кое-что обсудить? — Отпуская мою многострадальную рубашку, онколог с сомнением смотрит на лифт, как будто я все ещё могу разбить об него голову в любой момент. Мало ли. Что мне взбредет?  — Что «кое-что»? Размножение папоротников? Кубы многочленов? Или размеры? Плутон? Инопланетян? — Ты долбаеб? Нет. Пару других, более насущных вещей. — Давая договорить мой поток изречений ещё пунктов на пятнадцать: один интереснее другого, Московский всё-таки зашел в приехавший трансфер до второго этажа и принялся сверлить меня взглядом, уже разглядывая через зеркало. Якобы волосы поправлял. Но я же знаю, что смотрит он на меня. — Например твой внешний вид. Тебя будто пару суток в подвале пытали.  — Первое впечатление обманчиво. — Я скрещиваю руки и отворачиваюсь от зеркала, скрывая взгляд, полный пустой грусти и щемящей темноты, начинающий переливать ещё и раздражением.  Саша не может вставать. Я не люблю говорить о себе личные вещи. На все переживания обычно отшучиваюсь. От ответов на вопросы ухожу и стараюсь не показывать отрицательных черт характера. Вот такой настоящий «я» Настоящий я? Лифт доезжает до нужного нам этажа и я выхожу первым, беспечно и широко ставя ноги друг от друга и что-то напевая. Вроде «Небо», но группу я не помню. Первый куплет тоже. Миша мои потоки творчества со строчками «только оденемся теплее, там очень холодно, но среди людей холоднее» не перебивает, молча идёт и смотрит по сторонам. На завешанные окна, сквозь жалюзи на которых ничего не видно, на потолок со слегка мигающей светом, и, судя по тому, что жжет затылок — на меня. Заходя в ординаторскую, я чиркаю красной зажигалкой из магнита и закуриваюсь.  — Я тебя просил не курить свое дерьмо на общем диване и не тушить окурки об его спинку. — Я ещё ничего не тушу! Но могу об тебя, изверг. Это не дерьмо, а... — Я на секунду замираю и вытаскиваю сигарету изо рта пальцами, чтобы посмотреть, что про за марка вообще. Не могу разглядеть, перед глазами плывет. По цене тоже не помню, за сколько я её брал... Всегда помни, что Кент дороже Винстона, кент дороже телок, а они дешевле Кисса. — Короче не дерьмо. Так что, тебе пенис орляка обыкновенного показать, или вагину ? — Блять, завались. Я же сказал не тушить! — Московский вскрикивает, когда я вдавливаю окурок, не завершив начатое, сзади себя в диван. Закатываю глаза на его слова. И шучу коронкой зуба, которого у меня нет шестого в верхнем ряду справа.  — Я потушил о грядушку, а ты говорил про спинку. Повисло молчание. Хлопая глазами, юноша свел брови к переносице и скрестил руки. — Какую, блять, грядушку? — Много матерится. Очень некрасиво, детки, и подозрительно. Он так себя обычно не ведет... — Это Волгоградский сленг, даже не вникай пж. — Я окончательно выключаю наушники и смотрю в окно (тут незакрытое никакими вещицами со страшными несклоняемыми названиями). Мне не нравится погода. Не люблю солнце. Не люблю дождь, утро, выходные и улицу в целом. Выходные за то, что я дома один. Всегда один.  Я думал, что имею кучу друзей, но я был один. Я всегда был один. Московский хочет что-то сказать, но я бесцеремонно его перебиваю. Его, но не страх от слов, которые он может сказать. Понятно, почему заговорил снова я? — Я знаю, что ты хочешь мне сказать. Я видел заключение Алексея насчет диагноза вашего пациента. — Вспоминая утренние события, я отворачиваюсь от него и продолжаю, — если б не было надежды на спасение Саши, то ты бы ничего ему не сказал, да? Блондин зависает. Смотрит на меня, как на недоразвитого, и молчит. Я угадал? Он напрягся. Замкнулся. Свел брови вместе, сжал кулаки и отвернулся, сев на стул и закинув ногу на ногу. Последующие слова были мне уже не важны, потому что я знал, что будет. Нет. Точнее не будет. Но я очень надеялся, что он к сам всё понимает насчет операции Романова. Я не смогу её провести. Ни за что. Я бы хотел. Но как только беру в руки скальпель — меня трясет и кроет. Это я во всём виноват. Я виноват. — Мы о другом сейчас. — Я угадал. Смотрю на его взъерошенные волосы и бегающие голубые глаза. Какой идиот. Он утонет вместе с утопающим, как ни пытайся того спасти. Не будет ничего. — Единственный шанс Саши жить — это резекция или трансплантация. Но мы же оба с тобой понимаем, что он шестьдесят восьмой на очереди? Не успеют. Ему осталось меньше недели, прогнозы ужасные. Ты понимаешь? Понимаю ли я?  Я бы мог ответить многое. Нагрубить, накричать. Меня просят о том, что я физически не смогу сделать. И в его словах слышен явный упрек в мою сторону, потому что он не ведет себя как истеричка в обычное время. Позицию тринадцатилетней педовки со ста баллами из теста на тяжелый характер от ножа.ру в наших взаимоотношениях занимаю я.  Но точно ли я его понимаю? Я могу понять?  — Миш. Я понимаю, может быть тебе в детстве не досталось внимания и ты стараешься найти общий язык и угодить всем по-штучно. Но так не выйдет. Ты знаешь Сашу буквально несколько недель, а ради него готов горы свернуть и проводить подобные сложные аспекты хирургии без достаточно опытного хирурга. У нас в больнице такой один, и он, к несчастью, в отпуске где-то под Ялтой в санатории за двести тысяч. И даже если успеет вернуться, скорее всего будет поздно. — Я максимально ясно дал понять и проигнорировал его просьбы, потому что не могу напрямую взять и сказать «я боюсь». Не могу. Просто не могу взять на себя ответственность за слабость и ухожу от неё. Может я и вправду убогий друг и плохой пример для подражания? — Ты... — Смыкает губы. Миша говорит без презрения, просто с разочарованием и ужасом. Он слишком увлечен интересом своего пациента и себя. Он даже не постарался меня понять, хотя искренне, наверное, попытался. К чему это я? Если бы понял, то не просил. В его последующей фразе сквозят внутреннее стенания и несколькодневный недосып, а взгляд приходится по мне снизу-вверх. Не люблю, когда на меня так смотрят. Не люблю, когда на меня смотрят в упор вообще. — Я. — Меня понял. Ты меня понял. Ты понял, что я говорю о тебе. Какой, блять, единственный опытный хирург в Ялте? Я плевал на вашу Турскую! Она, конечно, хоршая, но не отрицай, что у тебя золотые руки, созданные для медицины. — Переходит на повышенные тона. Я закрываю лицо ладонью. Миша часто затрагивал тему моих многострадальных рук. Он пытался меня задеть, или, может, целился в совесть и силу воли?  Целился. Но даже вблизи он промажет. У меня давно нет ни того, ни другого. Только скорбь и вина.  — Миша. Я не могу. — Не глядя на него, я прикрываю глаза. Меня снова накрывает мигрень и я тянусь за серталином в карман джинс, пока в глазах размывается. Плохая замена парацетамолу, ничего не скажу, но может быть перебьет не только головную боль.  — Да почему ты не можешь?! Одна операция, Рахим! Ты же не хочешь, чтобы Саша повторил Гришину судьбу! Он тоже умрет! Я не хочу, чтобы Саша умирал. У него есть только пара дней, куча надежд на будущее и только-только наладившиеся жизнь. — Дальше я не слушаю. Я молча смотрю на подступающий гнев в его глазах и встаю, разворачиваясь к двери. Я не слушаю ни про то, какой Саша чудесный мальчик, но про то, что я должен и обязан что-то сделать, ведь я вполне могу. Руки-ноги у меня есть.  — Ты куда? — Понимая, что зря распинался, натыкаясь на моё пустое выражение лица, и то, что я вкидываюсь двумя целыми таблетками, Московский надевает назад халат, сминая рубашку.  — У меня тоже есть много чего. Ты не понимаешь. Тишина не нарушается ничем. Только сбитым дыханием моего друга и звуками часов с маятником в виде совы.  — Ты куда? — Для убедительности два раза спросил? Я не оборачиваюсь, бросая что-то вроде «я уехал», и слышу не волну мата в свой адрес, на удивление, а тихое шуршание дивана и странный звук разбитого вдребезги стекла.  Часы больше не звучат. Кажется, это были они. *** Наше время.  С дивана слышны шорохи и какое-то предсмертное кряхтение. Слава Богу это просто метафора, нетипичная и че-то стремная, но описать непонятный кашель вперемешку с латынью и падением пары подушек можно только скорым наступлением чьего-то отбрасывания коньков.  — Рахим? Рахим Тарханов? — Парень, закутанный в одеяло и не чувствующий частично руку, частично ногу, выглядел потрепанно, но все также знакомо, каким его можно было застать в средних классах. Только с совершенно другим выражением лица и тяжелым, совершенно, казалось бы, повзрослевшим, взглядом.  Приходя в себя, темноволосый пялился говорящими глазами на своего спасителя, и, видимо, хозяина сиих спортсменов, больше напоминающих совковскую коммуналку. Правда явно обжитую и уютную, не как страшный кошмар Лили навсегда из одноименного фильма, а как отчий дом бабушки Любви по папиной линии или с вайбом фоток папиной и маминой любви в нулевых годах, которые вы сто проц видели на фотках с мыльницы или с потрепанного сони, купленного где-нибудь в медовый месяц в Симферополе. В случае Рахима, конечно, в Симферополе девяностых, старичок. Но... — Он самый. — Воздержавшись от привычного школьного «я в танке», «уехал» и «умер» школьных лет, а иногда и «я в танке уехал и умер», Рахим кое-как шевелится и смотрит под одеяло. Они что..? Нет, все что угодно, но только не это. Не могли. Он же не настолько ебнулся.  Нога ниже колена перевязана, рука ноет, а во рту привкус крови. Такой себе романтик с ударением на последний слог, Тарханов не ярый сторонник садо-мазо.  А. Вспомнил. Лучше б не вспоминал.  — Я не знаю, что случилось, но я нашел тебя на кладбище.  На кладбище... У каждого хирурга есть собственное кладбище. Иногда оно состоит только из одного человека, иногда — нет. Конечно, на памяти любого хирурга хоть с каким-то опытом работы будут смерти на практике. По крайней мере потому что жизнь-очень хрупкая вещь. О — Я умер? — Шутка неудачная? Рахим и не шутит.  — Да, я Христос. — Воскрес что ли? Отличные диалоги Тарантино прерывает боль в руке.  *** — И ты приехал сюда после ссоры с Мишей? А это его страничка? — Показывая пальцем на телефон собеседника, Дима, его бывший одноклассник, сейчас семьянин с женой и кошкой, работающий на швейном заводе, откусывал шахматный пирог из магазинчика около фикс прайса и заброшенной бани. А его собеседник, собственно, был как в воду опущенный. В холодную воду Дона в апреле в Серафимовиче. Как на черном море в Севастополе в начале мая, только без волн и в тине.  — Да. Вот мы в ресторане вместе. А это Камалия Зилант на недавнем форуме, защищает проект про онкологию и облегчение жизни обреченным пациентам. Фонд хочет основать, а династия Московских её поддержит. Если Саша умрет. В моральную компенсацию. Бывший одноклассник вопросительно на него посмотрел и как-то странно и с сомнением откусил клетчатое пирожное, будто бы оно было виновато во всём произошедшем. Чего это, оно вполне неплохое. Особенно Серафимовическое, из местной пекарни.  — Вы как-то списываете его со счетов. — Да не то слово. Рахим даже задумывается, не рассказать ли истинные побуждения по поводу поездки, а затем смотрит на фотографию на стене и на всплывшие уведомления на только включенным экране телефона, который отдал Дима. Разбитый в хлам, но отмытый от крови. Надо же было случайно наступить на край банки на захламленной могиле.  Захламленной могиле?.. — Пока нет. У него ещё есть один шанс. Я.  — Ты Се Лянь кинни? — Небольшая пауза. Юноша, рыжеволосый, опускает взгляд на разрывающийся от звонков двухсот сотовый Тарханова. О, нихуя себе, за Мосян шарит. Наш слоняра. — Да не дай Бог. — Понижает голос Рахим и печатает короткое « я буду его оперировать».