-107

Ssshhhiiittt— «самый грустный» Романтичная и красивая ночь двадцать седьмого апреля двадцать пятого года. Не совсем то, что можно ожидать от не совсем красивого и романтичного будущего совершеннолетия (уже через месяц!!!) Александра Романова. Восемнадцать. Цифра, обозначающая и разрешающее многое. Некий порог вседозволенности аспекта развлечений, пусть и не такой, как двадцать один год, но не менее значимый в жизни бывших детей, которые будут считаться официально взрослыми только из-за цифры в паспорте и прочих документах, подтверждающих личность. Однако многие и после вхождение в косяк старшей жизни и других её ступеней и прелестей остаются такими же детьми, как и были в подростковом возрасте. А некоторые травмы без должной проработки остаются и навсегда. Брошенность, дефицит внимания, буллинг, одиночество, предательство. Ненависть и непонимание сверстников нельзя сравнить с нелюбовью от самых-самых близких людей — родителей.  Родителей. Саша поправляет бирюзовую накидку и напряженно смотрит на санитарку, которая готовит операционную к происходящей в ней в скором времени моральной вакханалии, наверное, для всех работников онкоцентра.  Уже как дня четыре, до вчера, все стояли на ушах, потому что пропал один из самых грамотных специалистов отделения. Действительно пропал. Выключил телефон и уехал в неизвестном направлении. Романов во всех красках помнил, как уже числа двадцать третьего его лечащий врач извелся, виня себя в исчезновении их друга. Двадцать шестого же, через два дня после пришедшего на телефон онколога сообщения со спасительным для его пациента контекстом, они увидели виновника всеобщего волнения абсолютно целого, живого, и даже не обижающегося на московскую быдлоту, судя по его же рассказам очень знатно нахамившего бедному медбрату.  Блондин сбил Тарханова с ног, извиняясь и стараясь вести себя максимально вежливо и обходительно. Про перебинтованную руку и ногу ничего не сказал и не спросил, но в глазах Миши читалось огромное чувство вины и ещё что-то непередаваемое — уже во взгляде на больного. Всё уладилось?  Всё, кроме того факта, что сам больной вставать без посторонней помощи не мог. Тело било судорогами от боли, кожа приобретала нездоровый оттенок, а волосы, и без того в плохом состоянии, частично выпадали и становились ломкими. Отвратительно.  Наверное «всё» плохо на семь из десяти. Или на восемь. Ужасно. Саша был с утра сегодняшнего дня настолько тих, бел (в переносном смысле) и чист, что создавалась впечатление о том, что персонаж, которого можно в конкретный момент было описать только краткими прилагательными, вообще не дотянет до резекции. Было прям совсем раннее утро.  Взяв в свою руку чужую, теплую и внушающую надежду, с парой мозолей на пальцах и не менее излучающую тревожность, черноволосый беспокойно посмотрел на врача и сжал губы, наконец отстав от своей медицинской атрибутики в виде подозрительно похожего на то, что дают в парикмахерской «что-то». Голова раскалывалась. Нет, не от того, что он всю ночь плакал. Хотя в другой ситуации такое точно бы произошло. Всю ночь с ним сегодня сидел Московский, успокаивая и показывая фотографии разных городов и стран, где они были с семьей. Много рассказывал про Китай, и то, как они были так в аквапарке, когда Данила ещё не родился. К тому же вчера вечером Сашу навестил друг Рахима, который довез его до их города, а вечером с подростком сидела Камалия, тетя София с мужем и Денис с Данилой. Передоз имен, потому что дезориентированный от наверное передоза наркоза Романов начал отключаться.  — Миш, а знаешь... — Язык заплетается. Онколог никуда не уходит, держит его за руку и внимательно смотрит в глаза. — Если я умру, то разукрашу рассвет самыми яркими красками. Хотелось пообещать ему с честным видом, что он не погибнет и все будет хорошо. Московской молчит, отпуская пальцы и выходя из операционной. Он попрощался. И даже сделал попытку ободряюще улыбнуться, но у него не очень вышло. Ребенок будто знал наперед, что все закончится плохо. Эта слепая уверенность в голосе неприятно напрягала и заставила вздрогнуть. Всё закончится скоро. Финиша с успешным концом он уже и не ждет.  Разве дети должны так много понимать о смерти? О своей смерти.  Тишина. Снова часы, снова отсчет времени, только теперь с атмосферой, которая царила последние дни в ординаторской и без них. Маятничные, которые всегда успокаивали Романова, почему-то не висели на привычном месте, а добрая сова не сопровождала взглядом и тиканьем... До свидания, Саша. 

***

Миша шел по коридору. Стены давят, а на наручных электронных Apple Watch около девяти вечера. Типа модный. За окном, ничем не прикрытым (хоть сейчас не создается ощущение тюрьмы строго режима), уже темно. На время он не смотрит, но закат вроде был около двух часов назад, а сейчас весна, значит рассуждения можно закончить, потому что это как бы не толковый аргумент. В голове частично плывет.  Усталость разливается по телу. Хотелось домой и хорошо отоспаться, потому что четвертые сутки без сна, с момента отъезда Рахима, давили на веки тяжелее перенесенного с утра и перед этим.  Он, видя, как входную дверь чуть ли не вышибла девушка с растрепанными волосами и в свитере с юбкой, специфически на неё посмотрел. Ну, как, девушка? На вид ей было около тридцати шести. Но и меньше не дашь. Хотя Московский ей бы вообще не дал. Он же пидор. Хотя уже и нет, с другой стороны... — Вы Марта Ставронская? — Глянув на неё отсутствующим взглядом, блондин начал возвращаться в реальность. У него был ясный голос, а глаза.. Выражали неимоверное презрение к подбежавшей. Та была очень похожа на одного хорошего мальчика... — Да. Где Александр Романов? Я его биологическая мать. В какой палате мой сын? — Она, когда онколог смерил её таким взглядом, слегка напряглась. Да кто бы не напрягся, когда тебя сверлит человек, с которым ты даже не знаком, будто ты ему в ебало харкнул и репутацию понизил. Чего это он? Вроде прилично одетая девушка и даже с приличной просьбой. В целом, её даже могли и запустить к «сыну», однако... Было поздно. Михаила перевернуло. Не его конкретно, а весь внутренний мир. И желудок начинало тошнить от одного вида этой персоны. Уж извините, он приличный молодой человек, но... И она, после всего, что произошло, хочет называть его своим сыном? Отвратительно тошнотворная женщина.  Студент молчал. Она пялилась на него, потому что увидела в руке карточку. Тут уже Марту перевернуло. Точнее сначала передернуло. «107. Александр Романов. 27.05.2007-27.04.2025» Перед цифрой номера пациента еле заметный прочерк. Случайность, или?.. Она читает ниже. Двадцать седьмое апреля — это сегодня. Нет... Не может быть. — Где Саша?.. — Она мялась. Легкое пальто на поясе, сейчас распахнутое, растрепанные волосы и покрасневшие, видимо от бега, щеки. Непонимающе хлопала глазами, особенно когда парень убрал медкарту в сумку и почти отвернулся от неё, намериваясь уйти, но остановился. Нет уж, это нельзя так просто оставить. Если она вдруг захотела увидеться, то могла и раньше прийти.  Стоя в дверях коридора, светловолосый крепче сжал кулаки.  Пока держит себя в руках. И если бы не последняя фраза девушки, то... — Если он умер, то ведь по закону я тоже получу компенсацию по его страховке? Я могу подать обратно документы на возвращение ребенка? Я знаю, так, возможно, нельзя, но поймите, несмотря на горе, мы же тоже кушать хотим... — Развернувшись, Миша пересекся взглядами с говорящей. Ненадолго. Та уже спустя три секунды откашливалась. Он ударил её. Кулаком. Разбил нос. Рука сама дернулась. Это не отмазка или оборот речи, действие реально произошло непроизвольно. Коридор был пустым, больница хоть и не самая бюджетная, но её входная часть, ещё не совсем доделанная, не особо снабжена хорошо электричеством. Лампочка мигнула и вырубилась. Вообще свет отключили. Дело дрянь на четыре из десяти, придется звать электрика после похода в шестнадцатую палату, недавно оказавшуюся ещё пустее, чем холл лечебницы... А, нет. Замечает, как черноволосая испуганно дышит и размазывает кровь рукой. Наверное, все-таки на два из десяти. Наверное сломал, а не разбил. — У Саши нет биологической матери. Поскольку Вы даже близко на её роль не годитесь. Он всё детство провёл по больницам, цепляясь за халаты санитаров и расспрашивая о семье. Он даже на грани смерти надеялся, что Вы приедете, обнимите его, и скажете, что все хорошо будет. Но Вы не приехали. Он с утра готовился перенести тяжелую операцию, проведенную даже не за Ваш счет. Он был абсолютно уверен в своей смерти и пару раз просил Вас дозвониться. И мы Вам звонили. Но Вы не брали трубки. И если Вы ещё смеете называть себя его «мамой», то я испытываю к Вам огромное отвращение. Это всё, что я хотел сказать. Небольшая пауза. Врач, мельком глянув на примолкшую Ставронскую, которая, видимо, пыталась переварить данную информацию, прокрутился на пятках и пошёл дальше по коридору, бросив напоследок: — А Саша очень Вас любит. — Напускная вежливость. В его голосе скользит холод колец толстой тетрадки в руке и больничный спирт, а на небе светятся первые звезды. Женщина беспокойно поднимает взгляд в сторону черного свода. Неужели Сашенька сейчас где-то там? У Миши же абсолютно никакого чувства вины или жалости, хотя какая-то часть бьется в истерике. Наверное та, что хорошо и духовно высоко воспитана. Или та, что не видела, как слезно Романов просил дать хотя бы по телефону поговорить с мамой. — Это уже он хотел передать. Но не успел.  Когда медик исчезает в проходе и тонет в темноте, к горлу оставшейся в коридоре подкатывает тошнота. Она закрывает рот рукой и опускается на ближайший темный кожаный диван, ощущающийся скорее как стул. Какая же она ужасная мать и человек. Из-за долгов по работе и проблем с мужем отказалась от сына, начала пить и даже увидеться с ним не могла. Только накопила денег на поездку в Москву, как получила анонимное сообщение о том, что Саше гораздо хуже. Она ужасно ценична и лицемерна. Она не испытывает вины перед сыном, но что-то с силой давит на голову и слёзы сами льются из глаз. Наверное какая-то часть совести. 

***

Дайте танк(!) — «Утро».

Я провожу тебя до лифта и обниму. Я твоей матери не нравлюсь, по-моему. Продумай где ты был все четыре дня! Засосы замаскируй, не сдавай меня. И тишина, лишь деревья одни шумят, иду по городу я, доволен и помят. Мимо аллей и гаражей-вот и мой дом. Извините, я спать, побеседуем потом. 

Это не первое и не последнее утро, что я ему подарю. Мы слишком молоды, чтобы вести себя мудро, я знаю, что говорю! Это не первое и не последнее утро. Никто не отменит их. Мы подозрительно мудрые для молодых...

Заходя в нужную дверь, Миша меняется в лице и улыбается. Рахим, читая вслух описание какого-то фанфика и очень эпично завершая его словами про спойлер (Му Цин подорвется нахуй), оборачивается на вошедшего и отключает сотовой, привставая со стула около койки.  Саша, повернув голову на лечащего врача, слабо улыбается, смотря на новую карту в его руке. Старая немного обгорела при небольшом погроме в ординаторской двадцать второго числа, поэтому довели страницы и выкинули саму тетрадь и испорченную часть, отпечатав нужные анализы заново и запросив повторный электронный экземпляр. Благо, сейчас существуют компьютеры и в целом мир технологий. — Ты куда-то отходил? У тебя рука в... — Слова Романова перебиваются слегка ощутимым поцелуем в лоб и объятиями. Наверное Миша ничего не объяснит. Но при таком раскладе вроде и не требуется.  Утыкаюсь пациенту в плечо, светловолосый развернулся на своего лучшего друга и очень благодарно кивнул. Ему это стоило очень дорогого. Не хочется даже представлять, что терзало теперь полностью зеленоволосого (обновил окрашивание на днях), во время операции. Он обещал. Он сдержал слово и всё сделал правильно. Сказав, правда, что это единичный случай и в хирургию он возвращаться не намерен, но Тарханов очень им помог. Тем более сильно скинул цену. Неужели всё... Хорошо? Обнимая в ответ Мишу, подросток смотрит через чужое плечо на второго медика и слабо улыбается. Наверное он намного сильнее, чем кажется.  — Спасибо тебе большое, Рахим. 

Конец.