Легкий след

Сад при Лувре в это утро был исполнен той ясной, почти торжественной красоты, какую Париж дарит лишь в начале лета, словно желая искупить все свои зимние суровости. Небо раскинулось над дворцом чистым, глубоким лазурем, по которому медленно плыли редкие, тонкие облака, похожие на следы от кисти художника. Солнце стояло уже довольно высоко, но его свет, преломляясь в листве, не был обжигающим — напротив, он казался ласковым, золотистым, наполненным жизнью. Сад был разбит с той строгостью и одновременно изяществом, какие так любил французский двор. Прямые дорожки, посыпанные мелким светлым гравием, пересекались под точными углами; аккуратно подстриженные кусты образовывали зелёные стены, за которыми можно было укрыться от взглядов; клумбы пестрели цветами, источая тонкий, ненавязчивый аромат. Здесь и там возвышались статуи — античные боги и аллегорические фигуры, застывшие в вечных позах, равнодушные к придворным интригам, но будто бы всё же подслушивающие их.

***

В глубине сада, в тени старой липы с мощным, чуть искривлённым стволом, стоял извитой стул из кованого металла, украшенный подушками цвета слоновой кости. На нём расположилась королева. Она была одета просто, по меркам двора, но даже в этой простоте чувствовалось врождённое величие. Платье её было светлым, сдержанным, без излишних украшений; на плечи была накинута лёгкая шаль, защищавшая от утренней прохлады. Королева держалась прямо, но в её позе не было напряжения — скорее усталое спокойствие человека, который редкими минутами пользуется возможностью побыть наедине с собой. Рядом со стулом стоял небольшой круглый столик. На серебряном подносе были разложены свежие фрукты: наливные персики, гроздья винограда, разрезанный гранат, чьи зёрна поблёскивали, как рубины. Тонкий хрустальный кувшин с водой отражал солнечные блики, а рядом лежала салфетка, вышитая королевским гербом. Некоторое время королева смотрела перед собой, словно любуясь садом, но мысли её, без сомнения, были далеко. Время от времени она поднимала взгляд, проверяя аллею, ведущую к той части сада, где сегодня было особенно тихо.

***

И вот на этой аллее появилась фигура. Анна-Мария де Шеврез шла неспешно, с той лёгкостью, которая выдаёт не только хорошее воспитание, но и внутреннее спокойствие, тщательно выстроенное поверх тревог. На ней было платье нежного, кремово-голубого оттенка, идеально подходившее для летнего утра. Ткань мягко струилась при каждом шаге, подчёркивая стройность фигуры, но не выставляя её напоказ. Лиф был отделан тончайшим кружевом, таким искусным, что казалось, будто его сплели из воздуха и света. Талия была перехвачена узким поясом, украшенным неброской, но явно дорогой пряжкой. Юбка ниспадала свободными складками, шурша едва слышно, как шёпот. Рукава, слегка расширяясь к запястьям, открывали тонкие кисти рук, в которых Анна-Мария держала кружевной зонтик. Зонтик был настоящим произведением искусства: белоснежное кружево, тонкие косточки, резная ручка из светлого дерева. Он защищал лицо девушки от прямых солнечных лучей, но скорее служил изящным дополнением, чем необходимостью. Особого внимания заслуживала её причёска. Волосы Анны-Марии, тёмные и густые, были уложены с той продуманной небрежностью, которая казалась естественной лишь на первый взгляд. Часть локонов была поднята и закреплена сзади, открывая шею, а несколько прядей свободно спадали у висков, смягчая черты лица. В причёску были вплетены тонкие ленты и маленькие жемчужные шпильки, поблёскивавшие при каждом движении головы. Лицо её было свежим, почти сияющим, но внимательный наблюдатель заметил бы в глубине глаз не только молодость и красоту, но и настороженность — ту самую, что появляется у людей, слишком рано узнавших цену тайнам. Королева заметила её и чуть заметно выпрямилась. Когда Анна-Мария приблизилась, она присела в лёгком реверансе. — Ваше величество, — произнесла она тихо. — Подойди, дитя моё, — ответила королева и жестом указала на стул рядом. Анна-Мария опустилась на предложенное место, сложив зонтик и положив его рядом. Некоторое время они молчали — не из неловкости, а из осторожности. Сад, каким бы спокойным он ни казался, всегда мог оказаться полон ушей. — Скажи мне, — наконец произнесла королева, понизив голос, — письмо дошло? Анна-Мария кивнула без колебаний. — Да, ваше величество. Господин де ла Порт получил его из моих рук. Королева прикрыла глаза на мгновение, словно благодаря небо. — Ты уверена, что никто… — она не договорила. — Абсолютно, — уверенно ответила герцогиня. — Я была осторожна. Она помедлила, затем добавила, чуть тише: — Хотя… путь был не совсем безопасен. Королева резко повернула к ней голову. — Что ты хочешь сказать? Анна-Мария опустила взгляд на свои руки, аккуратно сложенные на коленях. — Почти у самой калитки моего дома, — начала она, — на меня напали. Их было несколько… все в чёрном. Королева побледнела. — Напали? — прошептала она. — Боже милосердный… — Они появились внезапно, — продолжала Анна-Мария, стараясь говорить спокойно. — Я не сомневаюсь, что это были люди кардинала. Они пытались окружить меня. — Ты ранена? — королева машинально протянула руку, словно желая убедиться сама. — Нет, — поспешила успокоить её герцогиня. — К счастью, мне помогли. — Кто? — Мушкетёры. Королева замерла. — Мушкетёры? — повторила она, и в голосе её прозвучало и удивление, и надежда. — Да. Четверо. Они появились как будто из ниоткуда и вступили в бой. — Ты знаешь их имена? — спросила королева почти шёпотом. Анна-Мария кивнула. — Атос, Портос, Арамис… и д’Артаньян. Он представился лейтенантом. Королева задумалась. На её лице отразилась сложная работа мысли. — Судьба, — произнесла она наконец. — Или Божий промысел. Она посмотрела на племянницу внимательно, почти строго. — Слушай меня, Анна-Мария. Эти люди — лучшие из тех, кого я знаю. Если уж сама ночь привела их к тебе, значит, так было угодно провидению. — Вы думаете… — начала герцогиня. — Я знаю, — перебила её королева. — Ты должна подружиться с ними. Держаться рядом. С ними слуги кардинала не посмеют тебя тронуть. Анна-Мария чуть нахмурилась. — Но не будет ли это опасно и для них? — Опасность и так окружает их со всех сторон, — ответила королева горько. — По крайней мере, рядом с тобой она будет иметь смысл. Она хотела сказать что-то ещё, но в этот момент по садовой дорожке послышались шаги и приглушённые голоса. — Ваше величество! — раздался звонкий голос. К ним приближалась группа придворных дам. Их платья были пёстрыми, словно цветочный букет, веера мелькали в руках, а лица светились любопытством и доброжелательной завистью. — Какая прелесть! — воскликнула одна из дам, едва завидев Анну-Марию. — Герцогиня де Шеврез, вы сегодня прекрасны! — И это платье, — подхватила другая, — такой тонкий вкус! Где вы нашли такую ткань? — А причёска! — добавила третья. — Париж будет говорить только о ней! Анна-Мария улыбалась, отвечала вежливо, легко, как и подобает женщине двора, но королева, наблюдая за ней, думала о другом: о тёмных переулках, людях в чёрном и четырёх мушкетёрах.

***

Светская болтовня, окружившая королеву и герцогиню, разрасталась, как круги на воде. Дамы, сменяя друг друга, находили всё новые поводы для восхищения: то кружево на рукаве Анны-Марии было, по их словам, «тоньше дыхания», то оттенок платья казался «созданным специально для её цвета глаз», то манера держаться вызывала вздохи и тихие признания в зависти. Королева отвечала рассеянно, с вежливой улыбкой, но её взгляд то и дело возвращался к аллее, по которой обычно появлялись те, чьё присутствие невозможно было не заметить. Анна-Мария же держалась с безупречной учтивостью. Со стороны могло показаться, что она совершенно спокойна, наслаждается вниманием и солнечным утром. Но под этой внешней лёгкостью скрывалась напряжённая сосредоточенность: каждый звук, каждый шаг по гравию она отмечала краем сознания. И вот шаги, до того рассеянные и лёгкие, вдруг изменили свой ритм. Сначала разговоры стихли неуловимо, словно кто-то невидимый провёл рукой по струнам, приглушая их. Затем одна из дам обернулась, выпрямилась и поспешно отступила на шаг в сторону. За ней последовали другие. Как волна, прокатившаяся по саду, придворные расступились, образовав свободное пространство. По аллее шёл король. Людовик XIII двигался неторопливо, с той чуть усталой величавостью, которая была ему свойственна. Его лицо, бледное и худощавое, сегодня казалось более мягким, чем обычно; взгляд был внимателен, но не строг. Рядом с ним, чуть позади и слева, шагал кардинал Ришельё. Его алое одеяние резко выделялось на фоне зелени сада, словно капля крови на мраморе. Лицо кардинала было неподвижно, почти бесстрастно, но глаза — живые, проницательные — скользили по собравшимся, отмечая каждую деталь, каждый жест. Королева поднялась со стула первой. Дамы склонились в реверансах. Анна-Мария, заметив движение тётушки, тут же последовала её примеру: плавно встала, опустив взгляд, как того требовал этикет. — Ваше величество, — произнесла королева с поклоном. — Мадам, — ответил король, и в его голосе прозвучала тёплая нота. — Я рад видеть вас в столь приятном обществе и в столь прекрасный день. Он поцеловал королеве руку, после чего его взгляд — почти сразу — остановился на Анне-Марии. Несколько мгновений он смотрел на неё внимательно, словно стараясь вспомнить что-то важное, а затем его лицо осветилось узнающей улыбкой. — А это, если я не ошибаюсь, — сказал он, — юная герцогиня де Шеврез. Анна-Мария вновь присела в реверансе, на этот раз глубже. — Ваше величество слишком милостивы, — ответила она. — Вовсе нет, дитя моё, — возразил король мягко. — Я просто рад видеть вас при дворе. Вы давно здесь? — Лишь несколько дней, сир, — ответила она. — Я ещё не успела привыкнуть. — Привыкнуть к Парижу непросто, — усмехнулся Людовик. — Он требует времени… и терпения. Он окинул её взглядом — без тени дерзости, скорее с тем добродушным интересом, какой испытывают к молодым людям, только вступающим в свет. — Вы прекрасно выглядите, — продолжил он. — Двор лишь выигрывает от вашего присутствия. Надеюсь, вы находите его гостеприимным? — Более чем, сир, — ответила Анна-Мария. — Я благодарна за оказанную честь. — А как здоровье вашего отца? — спросил король. — Я давно не получал о нём вестей. — Он передаёт вам свою преданность, ваше величество, — ответила герцогиня. — И уверяет, что чувствует себя настолько хорошо, насколько это возможно в его возрасте. — Рад это слышать, — искренне сказал король. — Он был мне верным слугой. Кардинал, до этого молчавший, сделал шаг вперёд. Его взгляд остановился на Анне-Марии, и на губах появилась лёгкая, почти незаметная улыбка — та самая, которая никогда не сулила ничего хорошего. — Париж давно не видел столь… гармоничного сочетания, — произнёс он. — Красоты и разума. Не всякая молодая особа способна так легко ориентироваться при дворе. Слова его были облечены в безупречно вежливую форму, но в интонации скрывался иной смысл, острый, как кончик шпаги. Анна-Мария уловила его мгновенно. Королева — тоже. Обе поняли: это был не просто комплимент, а тонкий намёк на её умение быть незаметной и осторожной. Король рассмеялся, не уловив или не желая уловить подтекста. — Вот видите, дитя моё, — сказал он, — даже Его Высокопреосвященство согласен со мной. Вы, должно быть, завидная невеста, самая желанная в Париже! Анна-Мария слегка опустила глаза, позволив себе улыбку — скромную, но не смущённую. — Ваше величество слишком добры ко мне, — ответила она. — Нисколько! — возразил король. — Я говорю лишь то, что вижу. Он протянул ей руку. — Прогуляйтесь со мной, — предложил он. — Расскажете мне подробнее об отце. Давненько я не беседовал с кем-то столь… свежим. Анна-Мария на мгновение взглянула на королеву. Та едва заметно кивнула. Герцогиня вложила свою руку в руку короля. — С величайшим удовольствием, сир. Они двинулись по аллее медленно, сопровождаемые взглядами. Кардинал остался стоять рядом с королевой. Его лицо вновь стало неподвижным, но в глазах вспыхнул холодный, оценивающий блеск. Королева почувствовала это и, не глядя на него, произнесла тихо: — Она ещё слишком молода для ваших игр, монсеньор. — И потому особенно интересна, — ответил кардинал столь же тихо. Тем временем король и Анна-Мария удалялись всё дальше, растворяясь в зелени сада. Лёгкий смех, тихие слова — всё это сливалось с шелестом листвы.