Легкий след

Прошло несколько дней. Париж, обычно столь щедрый на встречи и неожиданности, словно нарочно хранил молчание. Таинственный юноша, появившийся из ночи, как персонаж баллады, и исчезнувший в ней же, не дал о себе ни малейшего знака. Ни благодарности, ни расспросов, ни даже смутного слуха — ничего. Он будто растворился в самом воздухе города, оставив после себя лишь воспоминание о звонкой шпаге, слишком тонкой фигуре и взгляде, в котором было больше решимости, чем позволял возраст. Это отсутствие становилось заметным. В мушкетёрских казармах о нём не знали ровным счётом ничего. Ни имя «Анри», ни описание юноши не вызывали узнавания. Старые служаки пожимали плечами, молодые смеялись, предполагая, что речь идёт о пажике какого-нибудь вельможи или о слишком смелом студенте, решившем примерить шпагу. Но никто не мог сказать, чтобы видел его раньше — ни на плацу, ни в карауле, ни в одном из бесчисленных дворовых закоулков Лувра. Это молчание раздражало Портоса. — Семеро против одного! — возмущался он, расхаживая по комнате Атоса и размахивая руками так, будто перед ним всё ещё стояли люди в чёрном. — И после этого — ни благодарности, ни угощения, ни хотя бы бутылки приличного вина! Я не требую золота, но элементарная вежливость… — Ты требуешь именно золота, — спокойно заметил Арамис, отрываясь от книги. — Я требую справедливости! — возразил Портос. — Мы рисковали жизнями! — Мы делали то, что должны были, — сказал Атос, сидевший у окна. — Не более. Он смотрел на улицу, где сквозь редкий дождь проходили люди, и, хотя выражение его лица было привычно спокойным, внутри его жила та же странная настороженность, что появилась в ночь схватки. Он исчез слишком чисто, думал Атос. Так не исчезают случайно. Д’Артаньян же, занятый новыми обязанностями, почти не поднимал этой темы. Лейтенантская служба не оставляла ему излишков времени: донесения, распоряжения, караулы. Но и он, возвращаясь вечером в свою квартиру, нет-нет да ловил себя на том, что прислушивается к шагам на лестнице, словно ожидая услышать знакомое, лёгкое, почти бесшумное движение.

***

И вот однажды утром, когда солнечный свет едва пробивался сквозь узкое окно его комнаты, д’Артаньян обнаружил на своём столе письмо, заботливо положенное туда Планше. Конверт был из плотной, дорогой бумаги, слегка кремового оттенка. Никакой печати, никакого герба — лишь имя, выведенное тонким, изящным почерком: Господину д’Артаньяну, лейтенанту королевских мушкетёров. Д’Артаньян нахмурился. Он взял письмо, перевернул его, провёл пальцем по гладкой поверхности. Почерк был настолько аккуратен, что казался почти женским — но в нём не было ни жеманства, ни излишней округлости. Скорее — уверенность, скрытая за утончённостью. Он вскрыл конверт. Внутри лежал один лист, сложенный втрое. Чернила были свежи, и аромат ещё не до конца высохшего письма — лёгкий, с едва уловимой нотой лаванды — напомнил ему кое о чём, но он не стал развивать эту мысль. Он прочёл: «Господа, Я не забыл той ночи и тех шпаг, что встали между мной и смертью. Долг требует быть уплаченным. Прошу вас оказать мне честь и принять приглашение в таверне „Сосновая шишка“ сегодня вечером. Там я смогу, наконец, поблагодарить вас так, как подобает. Ваш должник, Анри.» Д’Артаньян перечитал письмо дважды. — Вот так, — пробормотал он наконец. — Значит, ты всё-таки существуешь. Он улыбнулся и тут же позвал: — Планше! Слуга появился почти мгновенно. — Сударь? — Ты хорошо знаешь дорогу к Атосу? — Как свои сапоги, сударь. — Отлично. Передай ему это письмо и скажи, чтобы сегодня вечером приходил к обычному месту недалеко от «Сосновой шишки». Если Арамиса и Портоса не будет с ним, иди к ним и передай тоже самое. И поторопись. Планше поклонился и исчез. Д’Артаньян задумался. Почерк, слова, отсутствие подписи — всё это только усиливало ощущение, что предстоящий вечер будет далёк от простого дружеского ужина.

***

Реакции друзей были столь же разными, сколь и предсказуемыми. Портос, услышав новость от Планше, расхохотался так громко, что в соседней комнате посыпалась пыль с балки. — Наконец-то! — воскликнул он. — Я уже начал думать, что мальчишка был призраком! — Призраки не дерутся так ловко, — заметил Арамис, поправляя манжету. — И не пишут такие изящные письма. Он, в отличие от Портоса, перечитал письмо несколько раз, а затем задумался. — Почерк любопытный, — сказал он. — И стиль… слишком выверенный для юнца. Атос выслушал молча. Он задал лишь один вопрос: — Письмо подписано? — Да, «Анри». — Значит, он не боится имени, — тихо произнёс Атос. — Или считает его маской. Он поднялся. — Мы пойдём. Когда Планше ушёл, Атос на мгновение задержался у окна. В его памяти вновь возник образ тонкой фигуры под фонарём, плащ, слишком тяжёлый для таких плеч, и взгляд — умный, настороженный, взрослый. Ты приглашаешь нас, Анри, подумал он. Посмотрим, кто ты на самом деле.

***

Дворец, в котором обитала Анна-Мария де Шеврез, принадлежал к тем немногим строениям Парижа, что умели говорить без слов. С первого взгляда внушал мысль о королевской близости. Он не был королевским по праву, но был таков по духу: в его облике чувствовалась уверенность дома, которому дозволено многое, потому что он давно доказал своё значение. Его фасад, обращённый к одной из тихих улиц неподалёку от Лувра, был широк, симметричен и строг, украшен колоннами и резными наличниками, которые не кричали о роскоши, но свидетельствовали о безупречном вкусе и значительных средствах. Камень, из которого был сложен дворец, хранил тёплый оттенок старости — той самой, что не ветшает, а благородно темнеет с годами. Высокие окна, обрамлённые светлым камнем, днём отражали небо, а ночью — редкие огни фонарей, массивные двери с потемневшими от времени бронзовыми ручками хранили следы множества прикосновений — королевских, придворных, тайных. Внутренний двор был вымощен гладкими плитами, по утрам здесь звенели шаги, днём перекликались слуги, а по вечерам стояла тишина, в которой слышно было лишь плеск воды в фонтане. Переходя из зала в зал, человек невольно замедлял шаг. Полы сияли полированным деревом, стены были обиты тканями светлых тонов, а между ними висели картины в тяжёлых золочёных рамах. Здесь были портреты предков, дам в кружевных воротниках и мужчин с твёрдым взглядом, были сцены охоты, морские пейзажи, аллегории добродетелей. В каждом образе чувствовалась не случайность, а выбор — словно сама хозяйка решала, какие лица и сюжеты достойны сопровождать её жизнь.

***

В глубине дворца, вдали от парадных залов, находилась спальня герцогини. Комната была просторной, светлой, и в то же время удивительно личной. Потолок украшала тонкая лепнина — изящные узоры, ангелы и завитки, словно застывшие в движении. Свет от свечей мягко ложился на рельеф, создавая иллюзию, будто фигуры шевелятся в полумраке. Стены были окрашены в тёплый, почти жемчужный оттенок, и на них висели картины — портреты предков, строгих и величественных, несколько жанровых сцен, и, наконец, два портрета самой Анны-Марии в разные годы. На одном она была совсем юной, с открытым взглядом и нежной улыбкой, на другом — почти такая же, но уже в более зрелом возрасте, с чуть более серьёзным выражением лица. Комната была наполнена тем самым запахом двора: чистоты, духов, слегка тёплого воска и свежести — запахом места, где живет дама. Кровать с высоким изголовьем стояла у стены, накрытая лёгким, но дорогим покрывалом. Балдахин был сдвинут в сторону, словно хозяйка не нуждалась в защите даже во сне. У изножья стояла скамья, на ней лежал аккуратно сложенный голубой плащ мушкетёра, резко выделяющийся своим простым кроем на фоне утончённого убранства. Рядом, прислонённая к скамье, стояла шпага — лёгкая, изящная, подобранная не для силы, а для скорости. У противоположной стены располагался туалетный столик. Он был уставлен флаконами, гребнями, коробочками, маленькими ножницами, пудреницами — всем тем арсеналом, без которого не обходится ни одна придворная дама. Над столиком висело большое зеркало в резной раме, и именно перед ним сейчас сидела Анна-Мария. Она была одета не в платье, а в мужской камзол. Волосы её были скрыты под темноволосым париком, который она осторожно поправляла, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, чтобы добиться нужного угла. Лицо её, обычно открытое и живое, сейчас было сосредоточенным, почти строгим. В одной руке она держала маленькую кисточку, в другой — тонкую полоску искусственных усов. Она наклонилась ближе к зеркалу, прищурилась и, задержав дыхание, аккуратно приклеила усы над верхней губой. Затем отстранилась, оценивая результат. Пальцы её, тонкие и уверенные, поправили края, пригладили, убрали едва заметную асимметрию. — Чуть выше… нет, так, — пробормотала она себе под нос. Из зеркала на неё смотрел юноша, почти мальчишка, слишком изящный для мушкетёра. Худощавый, с тонкими чертами лица, большими глазами и тем особым выражением, в котором смешивались смелость и осторожность. Усы придавали ему дерзость, но всё остальное выдавало юность. Анна-Мария задержала на себе взгляд чуть дольше обычного. — Анри, — тихо сказала она, словно проверяя имя на вкус. В этот момент дверь в спальню тихо отворилась. — Госпожа? — раздался осторожный голос. Служанка вошла почти бесшумно. Это была молодая женщина, с внимательными глазами и тем выражением лица, какое бывает у людей, видевших слишком многое, чтобы удивляться, но достаточно умных, чтобы не задавать лишних вопросов. В руках она держала широкополую шляпу с пером. — Я принесла шляпу. Анна-Мария повернулась к ней. — Подойди, — сказала она. — Скажи мне… как я выгляжу? Служанка остановилась в нескольких шагах, внимательно посмотрела, словно оценивая не только внешний вид, но и то, что за ним скрыто, и позволила себе лёгкую улыбку. — Если позволите мне говорить откровенно, госпожа, — сказала она наконец, — вы разбивали бы дамские сердца не хуже, чем мужчины при дворе. В этом виде… — она чуть понизила голос, — вы выглядите как мальчик, которому ещё рано на поле боя, но который всё равно туда идёт. Анна-Мария усмехнулась. — Значит, маска сидит хорошо. — Слишком хорошо, — ответила служанка. — Это и пугает. Анна-Мария встала и подошла к кровати, взяла голубой плащ, накинула его на плечи. Ткань легла привычно, словно она носила его всю жизнь, а не последние дни. Затем она взяла шпагу, проверила крепление, повесила её на пояс. — Время, — сказала она, взглянув на большие напольные часы у стены. Их маятник двигался мерно, отсчитывая секунды. — Я выйду заранее. — Госпожа… — служанка колебалась. — Вы уверены, что это благоразумно? Быть одной… в компании мужчин? Анна-Мария остановилась. На мгновение её лицо стало серьёзным. — Они увидят лишь то, что я им позволю, — ответила она спокойно. Герцогиня надела перчатки, взяла шляпу из рук служанки и водрузила её на голову, чуть наклонив, как это делали мушкетёры. Последний взгляд в зеркало — и герцогиня исчезла. Остался Анри. — Приготовь утром платье ко двору, — сказала она, уже направляясь к двери, — я постараюсь не засиживаться допоздна. — Как всегда, госпожа, — ответила служанка и поклонилась. Дверь закрылась. Анна-Мария шла по коридорам дворца легко, почти неслышно. Мрамор под ногами холодил, факелы отбрасывали длинные тени, и каждая из них казалась частью её нового облика.