Легкий след

Прошло несколько дней с того памятного вечера в таверне «Сосновая шишка». Париж, верный своей переменчивой натуре, успел за это время показать все свои лица: дважды лил дождь, затем город окутывал тёплый туман, а потом вновь сияло солнце, отражаясь в лужах, как в плохо отполированных зеркалах. В такие дни город казался особенно живым: он дышал, шептался, наблюдал и запоминал.  Мушкетёры жили своей обычной жизнью — дежурства, выезды, короткие стычки, бесконечные разговоры и редкие часы покоя. Однако каждый из четверых нет-нет да и ловил себя на мысли, что время от времени вспоминает юного Анри — его улыбку, уклончивые ответы, странную смесь наивности и осторожности. Атос думал о нём чаще других — не потому, что позволял себе праздные размышления, но потому, что его память, подобно хорошо настроенному инструменту, отзывалась на любую фальшь. Он умел различать её с той же точностью, с какой опытный фехтовальщик угадывает слабость противника ещё до первого выпада. А в Анри фальши не было — была роль. И именно это настораживало.

***

В тот день он направлялся к господину де Тревилю с намерением самым простым и, на первый взгляд, не заслуживающим особого внимания. Несколько дней отпуска, о которых шла речь ещё неделю назад, должны были вот-вот начаться, и Атос счёл необходимым уточнить детали. Он не торопился, шагал ровно, как человек, не привыкший ни опаздывать, ни суетиться. Однако разговор, к которому он готовился, пошёл совсем не так, как он ожидал. Де Тревиль принял его, как всегда, без лишних церемоний. Он сидел за своим письменным столом, заваленным бумагами, и выглядел усталым — не телом, но умом. Такие люди устают иначе: не от бессонных ночей, а от необходимости помнить слишком многое и решать слишком быстро. — Садитесь, Атос, — сказал он, не поднимая головы. — Боюсь, мне придётся начать с извинений. Атос приподнял бровь — жест почти незаметный, но говоривший о внимании. — Я слушаю, сударь. — Ваш отпуск, — продолжил де Тревиль, наконец взглянув на него, — придётся немного… передвинуть. Атос молча кивнул, давая понять, что готов выслушать объяснение. — Вчера ночью господин Бертран упал с лошади и сломал руку, — сказал де Тревиль. — Поэтому он выбыл из строя и ему нужно какое-то время на восстановление, — Он устало вздохнул. — Мне пришлось поменять даты отпусков. Ваш — на более поздний срок. — Я понимаю, — спокойно ответил Атос. — Знаю, — кивнул де Тревиль. — Именно поэтому я и прошу об этом вас, а не объясняюсь с теми, кто непременно стал бы возражать. Он быстро изложил новые сроки, и Атос, не задавая вопросов, согласился. Для него служба никогда не была предметом торга — скорее обязательством, принятым раз и навсегда. — Благодарю за понимание, — сказал де Тревиль. — И… — он сделал короткую паузу, — Берегите себя. Атос поднялся. — Я привык быть осторожным, сударь. Он открыл дверь кабинета, поклонившись, вышел в коридор и почти сразу столкнулся с человеком, стоявшим в коридоре у окна. Анри. Он был одет иначе, чем в тот вечер, когда Атос видел его в таверне. Теперь на нём был плащ мушкетёра — голубой, с широким белым крестом, таким знакомым и узнаваемым, что одного его вида было достаточно, чтобы люди на улице расступались с невольным уважением. И все же на плечах Анри он лежал чуть свободнее, чем следовало, словно предназначался для фигуры более широкой и тяжёлой. Плечи его казались слишком узкими для такого плаща, талия — слишком тонкой, и при каждом движении ткань слегка колыхалась, подчёркивая эту несоразмерность. Атосу показалось, что в нём было нечто почти уязвимое — словно под воинским знаком скрывался человек, которому куда чаще приходилось полагаться не на силу, а на осторожность и ум. Из-под плаща проглядывал камзол — очередной, и вновь слишком дорогой, чтобы остаться незамеченным. Сапоги на нём были высокие, из мягкой, отлично выделанной кожи, явно сделанные на заказ. Они плотно облегали тонкие икры и были начищены до спокойного, ухоженного блеска — такого, какой бывает у людей, привыкших к порядку и заботе, а не к нужде. На голове Анри была широкополая мушкетёрская шляпа с перьями. Перья — тёмные, длинные, аккуратно уложенные — придавали его облику почти дерзкую завершённость, и всё же даже они не могли скрыть того, что лицо под шляпой оставалось слишком юным, почти нежным. Контраст между знаком мушкетёра, шпагой у бедра и этой хрупкой, почти изящной фигурой был разителен. Он выглядел как человек, надевший на себя роль, слишком большую по мерке, — и носивший её с поразительным достоинством. Именно это Атоса и тревожило. Юноша стоял, сложив руки за спиной, и, казалось, рассматривал узор на стекле, словно тот мог поведать ему что-то важное.  Услышав шаги, Анри обернулся. На мгновение в его глазах мелькнуло удивление — живое, почти детское, — но оно тут же уступило место вежливому спокойствию. — Сударь, — произнёс он, кланяясь. — Какая неожиданная встреча. — Как показывает опыт, случайные встречи редко бывают случайными, — ответил Атос, в его словах скользнул едва заметный сарказм. — Вы, я вижу, пришли к господину де Тревилю. Анри улыбнулся — сдержанно, почти осторожно. — По его приглашению. В этот момент дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился сам де Тревиль. Он окинул взглядом коридор, заметил обоих и задержался на Анри. — А, вы уже здесь, — сказал он с оттенком облегчения. — Прошу вас, сударь… — он сделал паузу, словно взвешивая слово, — пройдёмте. Анри задержался на мгновение, встретившись с Атосом взглядом. В его глазах мелькнуло нечто похожее на смущение — словно он хотел что-то сказать, но тут же передумал и последовал за де Тревилем, и дверь вновь закрылась. Атос остался в коридоре. Он не собирался задерживаться, но почему-то не ушёл сразу. Прислонившись плечом к стене, он слушал — не слова, нет, — а саму тишину. Атос давно научился различать важное не в том, что говорят, а в том, когда говорят тихо.

***

Кабинет де Тревиля был освещён мягким дневным светом. На столе лежало несколько вскрытых писем, и одно из них — с печатью, уже сломанной, но всё ещё заметной, — находилось отдельно, словно хозяин кабинета возвращался к нему снова и снова. — Прошу, — сказал де Тревиль, указывая на кресло. — Присаживайтесь. Герцогиня повиновалась. Она села прямо, сложив руки на коленях, и в этот момент напоминала скорее воспитанника придворной академии, чем мушкетера. Лишь внимательный глаз мог заметить лёгкое напряжение в ее позе. — Должен признаться, — начал де Тревиль, усаживаясь напротив, — вы меня сегодня озадачили. Ваше письмо, полученное ранним утром, было… необычным. Вы просили принять вас без промедления и при встрече… — он сделал паузу, — обращаться к вам именем Анри. Анна-Мария опустила взгляд. — Я надеялась, что вы не сочтёте мою просьбу дерзкой, сударь. Де Тревиль чуть приподнял брови, но не удивился. — Дерзкой? Ничуть! Я всегда рад помочь вам и выслушать вас. В этих стенах можете говорить не боясь быть услышанной, — сказал он спокойно. Герцогиня глубоко вздохнула. — Я не смела бы вас беспокоить, сударь, если бы не одна неприятность, произошедшая не так давно и повлекшая за собой некоторые события. Несколько дней назад я оказалась в затруднительном положении, — начала она. — Люди, о которых я толком ничего и не знала, сочли пребывание мушкетера в доме герцогини де Шеврез подозрительным и имели смелость напасть на меня. В ту ночь я столкнулась с четырьмя вашими мушкетёрами — Арамисом, Портосом, д’Артаньяном… и Атосом — она на мгновение улыбнулась, — и обязана им свободой или возможно даже жизнью. Она рассказала о ночной схватке — спокойно, без излишних деталей, но достаточно ясно, чтобы перед глазами де Тревиля встала вся сцена: тёмная улица, нападение, вмешательство четверых мушкетёров. Затем — о приглашении на ужин, о таверне, о том, что сказала им, представляясь Анри. — Я сказала им, — продолжила она, — что служу напрямую вам. Что выполняю поручения, не предназначенные для широкой огласки, — она сделала паузу, — Королева, узнав обо всем этом, посоветовала мне держаться ближе к этим людям, потому я и пригласила их в таверну.  Де Тревиль слушал, не перебивая, лишь иногда кивая. — Я говорю вам об этом сейчас, — продолжила она, — потому что мушкетёры не из тех, кто оставляет вопросы без ответа. Рано или поздно они придут к вам. И я не хочу, чтобы мои слова и ваши разошлись. — Вы поступили разумно, — сказал де Тревиль. — Королева действительно редко ошибается в людях. А эти четверо… — он позволил себе лёгкую улыбку, — доставляют немало хлопот, но в делах, где нужна верность, я не знаю никого надёжнее. Он поднялся и прошёлся по кабинету. — Я принял к сведению всё, что вы рассказали. Если у мушкетёров возникнут вопросы, вы вправе направлять их прямиком ко мне. Я подтвержу, что вы действуете с моего ведома. Анна-Мария благодарно кивнула.  — Благодарю вас, сударь. — Однако, — добавил де Тревиль, остановившись напротив неё, — это не значит, что я не буду за вами присматривать. Она улыбнулась — тонко, почти незаметно.

***

Когда они вышли в коридор, де Тревиль заметил Атоса, всё ещё ожидавшего неподалёку. — А, Атос, — сказал он с улыбкой. — Как хорошо, что вы не ушли. Он жестом подозвал Анри — вновь Анри, вновь юного мушкетера в камзоле. — Атос, — сказал он, — позвольте поручить вам небольшую, но важную обязанность. Атос слегка склонил голову. — Я слушаю. — Присматривайте за этим молодым человеком, — продолжил де Тревиль, кладя руку Анри на плечо с почти отеческой фамильярностью. — Вы и ваши друзья. Париж — город гостеприимный, но к некоторым гостям он особенно беспощаден. Жест был привычный, уверенный, такой, каким он пользовался не раз — с подчинёнными, с молодыми офицерами, с теми, кому считал нужным внушить спокойствие и защиту. Но на плече Анри эта рука лежала странно легко, словно сама чувствовала, что под плотной тканью мушкетёрского плаща скрывается не привычная крепость солдата, а что-то куда более хрупкое. Анри едва заметно напрягся, выпрямляясь, будто стремясь соответствовать и жесту, и тем словам, которые за ним последовали. Плащ чуть сдвинулся, обозначив узость плеча, и Атос — сам того не желая — отметил это с той же ясностью, с какой отмечают плохо прикрытую слабину в защите противника. — Сударь… — начал было Анри. — Это не просьба, — перебил де Тревиль. — Это здравый смысл. Атос посмотрел на Анри внимательно — юноша заметно смутился и покраснел, что не укрылось от его взгляда — и впервые позволил себе лёгкую тень улыбки. — Я надеюсь, — добавил де Тревиль с лёгкой шутливостью, — что вы не позволите ему попасть в неприятности без свидетелей. — Мы постараемся не упускать его из виду, — сказал он. — По крайней мере, пока он сам не исчезнет. — Надеюсь, до этого не дойдёт, — усмехнулся де Тревиль. — А теперь — ступайте. У каждого из нас достаточно дел. Он вернулся в кабинет, оставив их в коридоре. Анри стоял, явно смущённый, не зная, что сказать. Атос тоже не спешил говорить. Он уже понял — не разумом, а тем особым чувством, которое приходит только с опытом: отступить теперь нельзя. Ни для него, ни для его друзей. Этот молодой человек, кем бы он ни был на самом деле, уже оказался вплетён в их судьбы. — Похоже, — сказал он наконец, — у вас появился весьма надёжный эскорт. Анри поднял глаза и улыбнулся — чуть смущённо, но искренне. — Я надеюсь, — тихо ответил он, — что не доставлю вам слишком много хлопот. Атос посмотрел в глубь коридора, где сквозняк шевелил пламя свечей. — Это уже не зависит от вас, — сказал он. — В Париже неприятности сами тебя находят. Атос сделал небольшой шаг в сторону и бросил взгляд на Анри. — Пройдёмся немного? — предложил он мягко, с тем спокойствием, которое редко покидало его даже в самых напряжённых ситуациях. Анри едва заметно кивнул, чуть напрягаясь, словно внутренний вихрь эмоций пробился наружу только в этот момент. Его руки оставались сложенными за спиной, плечи чуть подрагивали, глаза настороженно скользили, будто юноша боялся, что дом господина де Тревиля способен услышать его мысли. Но внешне он выглядел уверенно — тихо, сдержанно, как подобает мушкетёру, а не маленькому человеку, только что оказавшемуся на перекрёстке взрослой жизни.

***

Они вышли из ворот, и солнце, уже клонящееся к закату, окрасило улицы в золотисто-оранжевый свет. Дома вдоль узких улочек тянулись к небу, их тёмные крыши прорезали небосвод, а старые деревянные ставни дребезжали от лёгкого ветра. Париж дышал историей: каждый камень мостовой, каждая арка и фонарь — свидетели тысяч судеб, переплетённых здесь веками. Атос шагал спокойно, руки за спиной, глаза внимательно оглядывая всё вокруг, как человек, привыкший не доверять случайностям, хотя и не ожидающий опасности. Анри держался немного позади, осторожно переставляя ноги, словно проверяя себя на прочность, а не дорогу. Его взгляд бегал то на прохожих, то на Атоса — он хотел понять, кто этот человек, что скрывается за безмятежной маской и сдержанностью, за которой, казалось, таилось столько опыта и силы. После нескольких минут молчалого шага Анри решился заговорить. Он говорил медленно, осторожно, словно каждое слово могло быть неуместным: — Сударь… — начал он, поднимая глаза, но лишь на мгновение, — могу я спросить… кто вы на самом деле? Атос слегка напрягся. Его глаза мельком посмотрели на Анри, но он не ответил сразу, просто сделал шаг шире, чтобы обойти лужу на мостовой, и лишь затем сказал: — Я? — Его голос был ровным, спокойным. — Зачем вам это знать? — Просто… — Анри замялся, потупив взгляд, — интересно… Атос улыбнулся едва заметно, с лёгкой тенью иронии. Он понял, что сам пока ничего не знает о человеке, которого сопровождает. Каждый новый взгляд на Анри открывал новую загадку: юность и осторожность, смелость и трепет, умение вести себя как взрослый и внутреннюю хрупкость. — Не спешите искать ответы там, где их может не быть. И тем более нет причин для откровений, — сказал Атос спокойно, — пока мы друг друга почти не знаем. Анри чуть покраснел, но решительно сделал шаг вперёд: — Тогда… могу я спросить о вас кое-что другое? — его руки слегка сжались, пальцы подрагивали, но он продолжил, не спуская глаз с лица Атоса. — Кем были ваши родители? Атос задумался, взгляд его задержался на старом фонарном столбе, отбрасывающем длинную тень на мостовую. — Мои родители… — начал он тихо, словно взвешивая каждое слово, — давно уже покинули этот мир. Много лет назад, когда я был младше вас. И я не тот, кто хранит память о них в сердце. — А вы… — начал Анри, осторожно, как будто боится, что и эта тема слишком глубока, — вы выросли один? — Нет. Однако я сам выбрал путь, который привёл меня сюда. Но ваш вопрос о родителях… он напоминает мне о том, как важно учить того, кто ещё только начинает. — Атос сделал паузу. — А вы? Кто воспитал вас? Анри тяжело вдохнул и на мгновение замер. Затем тихо сказал: — Мать… я совсем не знал. Она умерла почти сразу после родов. Всё детство меня воспитывал отец. Он необычайно добрый. Возможно, потому что я остался единственным ребенком после потери любимой жены. Он дает мне всё, о чем я только могу пожелать — и больше. Вещи, заботу, наставления… всё, что может сделать мою жизнь счастливой. Атос кивнул, прислушиваясь, будто отмечая не слова, а их тень: ту глубину, что прячется за вежливым тоном и смирением юноши. — Похоже, — сказал Атос мягко, — ваш отец не только позаботился о вашем благополучии, но и вложил в вас разум и терпение. Полагаю, он же научил вас владеть шпагой? Анри слегка покраснел, улыбка дрогнула на губах, и голос его стал чуть мягче: — Мастерство моё, сударь… не столь велико. Но я благодарен. Я учился у него, и каждое движение, каждая хитрость… — он замялся, словно боялся превознести себя — пришли от него. Атос молча кивнул, понимая, что эти слова скрывают не только уважение, но и любовь к отцу, редкое и тихое чувство, что нечасто открывают посторонним. Они шли дальше, а улицы Парижа постепенно меняли свой облик. Мокрый камень мостовой сменялся сухим, но всё так же блестящим от последних дождей. Проходя мимо лавок, где тёплый свет свечей отражался в витринах, они словно наблюдали целый мир, живущий своим ритмом, независимо от них. И вдруг перед ними возвысилась церковь. Её фасад был украшен строгой резьбой по камню, каждая фигура — святой, ангел или пророк — казалась почти живой. Высокие окна с витражами окрашивали солнечный свет в мягкие пурпурные и золотые тона. Двери, массивные и темные, были украшены бронзовыми ручками, издали похожими на переплетённые ветви. Колокольня вздымалась в небо, и звон колоколов, доносившийся до улицы, отдавался в душе странной гармонией: тихая тревога и удивительное спокойствие одновременно. Анри, не отрывая глаз от церкви, вдруг тихо сказал: — Сударь… вы часто бываете в церкви? Атос слегка пожал плечами: — Давно уже не был. Много лет прошло с тех пор, как перестал искать утешение в этих стенах. — Я… — начал Анри, чуть опуская глаза, — я люблю заходить сюда, слушать молитвы, проповеди… В такие моменты я чувствую себя свободным… свободным от всех интриг. Мальчик резко поднял руку, прижав пальцы к губам и замолчал, словно осознав, что сказал слишком много. Лёгкий румянец застыл на щеках. Атос, заметив это движение, едва улыбнулся уголком губ. Он понял, что доверие, хоть и молчаливое, уже начинает медленно строиться между ними. Они медленно обошли церковь, оставив за спиной величественные статуи, которые будто наблюдали за каждым их шагом. Тень колокольни скользнула по булыжникам, а лёгкий ветер донёс запах свечей и старого дерева, смешанный с ароматом мокрого камня. Путь их вновь привёл на широкую улицу. Атос шёл спокойно, руки за спиной, наблюдая за реакцией юноши. Анри шёл чуть позади, всё ещё ловя каждое движение старшего товарища, словно учась видеть мир иначе. — Сударь… — сказал он наконец, остановившись на мгновение, — благодарю за прогулку. Я… мне было приятно. Атос кивнул, тихо улыбнувшись: — Весьма рад был составить компанию. Анри посмотрел на одну из боковых улочек и сказал почти робко: — Здесь мне нужно свернуть. Ещё раз благодарю… за всё. Он лёгким шагом свернул в переулок, и Атос наблюдал, как маленькая фигура вновь исчезает за углом, растворяясь в хаосе парижских улиц.