Легкий след

Прошло не так много времени с той схватки с неизвестными людьми в чёрном, о которой никто из них впоследствии не говорил охотно, однако этого оказалось вполне достаточно, чтобы Анри перестал быть для мушкетёров случайным знакомством и сделался частью их повседневной жизни, настолько естественной, что никто уже не задумывался, когда именно он вошёл в неё и почему задержался. Сначала его вспоминали. — А ведь тот мальчик держался недурно, — заметил однажды д’Артаньян, будто между прочим. — Для человека, на которого напали семеро, — уточнил Портос. Потом его ждали. — Он обещал заглянуть, — говорил Арамис, оглядывая дверь таверны с тем безразличием, которое плохо скрывало ожидание. А затем он стал тем, чьё отсутствие замечают так же ясно, как замечают пустое место за столом — не потому, что оно бросается в глаза, а потому, что без него нарушается привычное равновесие. К Анри привыкли быстро. И, что было куда удивительнее, привязались. Это произошло без соглашений и без слов, как происходит всё настоящее. Никто не объявлял его «своим», никто не принимал торжественных решений. Он просто оказался рядом однажды, потом чаще, а затем настолько регулярно, что его присутствие перестало требовать объяснений. Часто всё начиналось с писем. На столе д’Артаньяна, всегда заваленном бумагами, перьями, перчатками, картами и теми мелочами, которые молодой гасконец неизменно собирался разобрать «завтра», появлялись аккуратные конверты. Они не были украшены печатями, не источали аромата духов и не обещали интриг, но почерк на них был безупречен: ровный, спокойный, лишённый излишней вычурности. «Если вы и ваши друзья будете свободны сегодня вечером, позвольте пригласить вас отужинать вместе. Анри». Иногда письмо было короче: «Надеюсь увидеть вас сегодня. Анри». Иногда — чуть теплее по тону: «Буду рад разделить с вами вечер. Анри». Но всегда в нём присутствовало одно и то же: уважение. Не показное, не выученное, а естественное — то самое, которое невозможно подделать, потому что оно не требует усилий. — Он пишет так, словно мы все герцоги, — усмехался д’Артаньян, развалившись на стуле и размахивая письмом. — Ни одного лишнего слова, ни одной кляксы! Я, право, начинаю стыдиться собственного почерка. — Или так, — спокойно замечал Атос, не отрываясь от бокала, — словно сам он привык говорить с герцогами. Порой писем не было вовсе. Тогда Анри появлялся иначе. Они сталкивались с ним у моста, у лавки оружейника, у входа в таверну. Он останавливался перед ними с лёгким поклоном. — Господа, — говорил он, останавливаясь перед ними и слегка склоняя голову, — какая удача встретить вас. Не позволите ли угостить вас ужином? Он произносил это с безупречной вежливостью, никогда — фамильярно, никогда — с тенью превосходства. Напротив: казалось, он считает себя обязанным им за то, что они принимают приглашение.  — Вы так разоритесь, — смеялся д’Артаньян. — Разорюсь? — спрашивал Анри с едва заметной улыбкой. — Боюсь, для этого потребуется нечто большее, чем ужин. Они ужинали вместе часто. Слишком часто, если судить по прежним привычкам мушкетёров, которые могли неделями не собираться за одним столом, не испытывая от этого ни малейшего неудобства. Теперь же стоило им оказаться рядом и где-то поблизости непременно возникал Анри. Мальчик всегда появлялся к вечеру, словно был частью самого сумеречного Парижа. Никогда — утром. Никогда — днём. Никто не видел его при ярком солнце. Ни разу он не заглянул к ним утром, не встретился в дневной суете. Он словно принадлежал сумеркам — тем часам, когда Париж менял голос, когда шум становился тише, а тени длиннее. Это было замечено не сразу, но однажды д’Артаньян, листая письма на своём столе, вдруг усмехнулся и сказал: — А ведь вы обратили внимание, господа? Наш Анри — существо сумеречное. Ни разу не видел его утром. — Есть люди, — тихо ответил Атос, — которым больше к лицу вечер, чем день. Это казалось случайным, но Атос отметил это сразу. Он вообще отмечал многое. Анри всё чаще стоял с ними в карауле. Не как полноправный участник, но и не как праздный наблюдатель. Он держался рядом — спокойно, собранно, внимательно. Он знал, где встать, когда молчать и когда отступить на шаг назад. Иногда его взгляд задерживался на людях чуть дольше, чем требовала вежливость. Он смотрел не рассеянно и не задумчиво — а внимательно, почти сосредоточенно, словно запоминал черты лица, жесты, интонации. Когда человек ловил этот взгляд, Анри неизменно мягко улыбался — но ощущение оставалось странным, будто его только что очень тщательно изучили. — У него глаза наблюдателя, — заметил однажды Арамис. — Он слушает больше, чем говорит. — А это опасное качество, — добавил Атос. Его присутствие не мешало, не отвлекало, а скорее дополняло, как тихий аккорд, не нарушающий мелодии.  Остальные мушкетёры сперва поглядывали на него с любопытством, затем начали узнавать, а вскоре и приветствовать, как своего. — Смотрите-ка, опять наш юный мушкетёр! — раздавалось то тут, то там. — И снова в новом камзоле! — подмигивали ему. Над ним подшучивали — над возрастом, над ростом, над тем, как на нём сидела форма. Но в этих шутках не было злобы. Скорее умиление. Его дразнили так, как дразнят младшего брата, который слишком старается выглядеть взрослым и оттого становится ещё трогательнее. Порой он отвечал на шутки с лёгким запозданием, всего на мгновение. Сначала смотрел внимательно, почти серьёзно, словно пытаясь понять смысл сказанного буквально, и лишь затем улыбался вместе со всеми. Эта короткая пауза была едва заметна, но Атос также её уловил. Мальчик заметно выделялся на фоне друзей. Почти на голову ниже Атоса, Портоса и Арамиса, он казался рядом с ними ещё более юным, чем был на самом деле. Его фигура была тонкой, движения — сдержанными, а плащ мушкетёра ложился на плечи иначе, чем у остальных: не как знак грубой силы, а как дорогой символ, который он носил бережно. Одежда его действительно была дорогой. Камзолы сидели безупречно; ткани отличались глубиной цвета, сапоги всегда были начищены. Но он носил всё это без малейшей демонстрации. Никогда не ловил взгляды, не любовался собой. Казалось, он просто не знал, что можно одеваться иначе. — У тебя камзол стоит больше, чем весь мой гардероб, — однажды заявил д’Артаньян. — Вы преувеличиваете, — ответил Анри, покраснев.

***

И однажды ему дали прозвище. Это произошло шумно и почти случайно. Портос, окинув Анри внимательным взглядом от начищенных сапог до аккуратно уложенных волос, расхохотался и хлопнул ладонью по столу: — Господа! Да это же очевидно! Перед нами — маленький принц! — Принц?! — возмутился Анри, мгновенно вспыхнув. — Сударь, это… это совершенно неуместно! — Маленький, — продолжал Портос, загибая пальцы, — богатый, красивый и держится так, будто у него в жилах голубая кровь и ему с детства объясняли, как именно следует входить в зал. Если это не принц, то я — кардинал! — Я вовсе не… — Анри запнулся, негодуя. — Прошу вас, не называйте меня так! — Ах вот как? — усмехнулся д’Артаньян. — Значит, маленький граф? — Или герцог, — добавил Арамис с невинной улыбкой. Анри совсем рассердился. Он дулся, хмурился, пытался возражать, уверяя, что прозвище нелепо и совершенно не соответствует действительности. Его щёки пылали, голос срывался и именно это делало происходящее ещё более забавным для окружающих. — Не сердитесь, ваше… высочество, — смеялся Портос. — Протест принимается? — усмехнулся Арамис. — Ни в коем случае, — заявил д’Артаньян. — Мне нравится. Впрочем, прошло совсем немного времени и Анри смирился. Он понял, что в этом прозвище нет насмешки. В нём было тепло. И вскоре он уже лишь тихо вздыхал, когда кто-нибудь окликал его: — Эй, маленький принц!

***

И всё же, при всей этой привычности, при всей привязанности, Анри оставался таинственным. Он мог появляться несколько вечеров подряд — сидеть с ними до глубокой ночи, смеяться, слушать, говорить что-то. Иногда, когда разговор невзначай касался его самого — семьи, прошлого или того, где он живёт, он отвечал охотно… но недолго. Почти сразу же, слишком легко и слишком быстро, переводил беседу на другое, задавал вопрос, вспоминал забавный случай или предлагал тост. Это происходило так мягко, что большинство не замечало. Но если прислушаться, тема исчезала прежде, чем успевала оформиться.  А потом он внезапно исчезал. Резко. Без объяснений. О нём не было никаких вестей. Его не видели ни в тавернах, ни у казарм. — Давно его не было, — говорил д’Артаньян, словно удивляясь собственной обеспокоенности. — Наверняка занят делами поважнее наших, — отвечал Арамис. — Вернётся. И он возвращался. Так же внезапно, как исчезал. Появлялся вечером, будто никуда и не уходил, с тем же спокойным выражением лица, с той же улыбкой. — Были дела, — говорил он просто. — Опасные? — спрашивал Портос. — Не более, чем у вас, — отвечал Анри с лёгкой уклончивостью. И разговор переходил на другое. Впрочем, стоило ему вернуться, как всё снова становилось на свои места. Хозяин таверны, завидев Анри, оживлялся так, словно к нему заглянул старый друг. Он уже знал, что подавать, ещё до того, как Анри успевал сделать заказ. Лучшее вино, не то, что выставляли на видное место, а то, что хранили для особых случаев, любимые блюда. Всё без напоминаний. И всегда достаточно, чтобы никто не ушёл голодным. Анри никогда не спорил со счётом. Более того — он всегда оставлял больше, чем следовало. — Сударь, — однажды не выдержал хозяин, — вы снова переплатили. — Оставьте, — мягко отвечал Анри. — Вы слишком хорошо нас принимаете. Хозяин смеялся и клялся, что двери его таверны всегда будут открыты для Анри и его друзей. И слово своё держал. Если за их столом оказывались другие мушкетёры — знакомые Атоса, Портоса, Арамиса или д’Артаньяна, Анри принимал это как должное. Он не задавал вопросов, не уточнял, не смотрел косо. Он заказывал больше вина, больше еды, словно радовался каждому новому лицу. — Пусть господа присоединяются, — говорил он. — Вино на всех.

***

Однажды, в особенно шумный вечер, когда в таверне собралось необычайно много мушкетёров. Смех, звон кубков, громкие голоса — всё сливалось в один радостный шум. Анри сидел за столом с друзьями, как обычно, молчаливый, внимательный, но глаза его блестели. Анри тихо подозвал хозяина: — Прошу вас, угостите всех за мой счёт. Самым лучшим вином. — Всех, сударь? — переспросил тот. — Всех. Хозяин вышел в зал и громко объявил: — Господа! Вино — подарок от молодого господина! На мгновение воцарилась тишина. Шум взорвался с новой силой. Кто-то смеялся, кто-то аплодировал, кто-то выкрикивал тосты.  Анри смутился, попытался отмахнуться, но было видно: он рад. Он не гордился этим поступком. Не ждал благодарности. Он просто сидел на своём месте, пил вино и улыбался, словно радовался не тому, что может позволить себе такую щедрость, а тому, что может ею поделиться. — За маленького принца! — За самого щедрого мушкетёра в Париже! Кубки поднимались, голоса сливались, смех гремел под потолком. Анри сидел, растерянный и смущённый, не зная, куда девать взгляд, и краснел всё сильнее с каждым тостом. Об этом вечере потом говорили долго. Атос смотрел на мальчика внимательнее других. Он уже замечал, как легко Анри говорит о чужих делах и как осторожно обходит собственные. Как внимательно слушает и как редко позволяет себя расспрашивать. Он видел, как Анри делает все это не из тщеславия и не ради впечатления. В этом не было гордости. Было лишь простое, почти детское убеждение: если можешь — значит, должен. И именно это тревожило его больше всего. Любовь делает человека счастливым. Но она же делает его уязвимым.

***

Однажды вечером, в один из тех прозрачных, умиротворённых парижских вечеров, когда Париж, утомлённый шумом рынков, стуком копыт и бесконечными придворными слухами, словно снимает с себя тяжёлый плащ дневной суеты и, откинув его на плечи сумерек, позволяет своим улицам вздохнуть свободнее, четверо друзей и Анри гуляли без цели и без спешки. Подобные прогулки давно вошли у них в привычку. Они не назначали времени и не выбирали маршрута; ноги сами вели их туда, где мостовая была тише, где фонари горели мягче, где можно было говорить без опасения быть услышанным теми, кто слишком охотно слушает. Они шли не по главным улицам, где ещё гремели кареты и перекликались лакеи, а по тем, что вились между домами, то сужаясь до тесных проходов, где плечи почти касались влажных стен, то внезапно выводя на маленькие площади, где старый фонтан, покрытый мхом, журчал так тихо, будто шептал собственные тайны. На этот раз разговор завёл Портос. — Господа, — произнёс он с важностью, расправляя плечи, — скажите мне откровенно: может ли человек быть по-настоящему велик, если у него нет приличного гардероба? — Если судить по вам, — немедленно отозвался д’Артаньян, — величие измеряется количеством кружев. — Кружев? — возмутился Портос. — Сударь, я говорю о принципе! Величие требует рамки. Разве картина без рамы произведёт должное впечатление? — Зависит от картины, — мягко заметил Арамис. — И от того, кто на неё смотрит. — Нет, нет и нет! — горячился Портос. — Попробуйте явиться ко двору в скромном камзоле — и вы увидите, как быстро ваше благородство станет незаметным! — Моё благородство, — сказал д’Артаньян, — предпочитает, чтобы его замечали по шпаге. — А моё, — негромко вставил Атос, — предпочитает, чтобы его не замечали вовсе. Эта фраза, произнесённая спокойно, заставила Портоса на мгновение задуматься. — Всё это прекрасно, — продолжил он уже менее уверенно, — но согласитесь, господа, новый плащ может изменить судьбу. — Несомненно, — улыбнулся Арамис. — Особенно если в его складках скрывается письмо. — Или кошелёк, — добавил д’Артаньян. — Или тайна, — тихо произнёс Атос. Смех д’Артаньяна разнёсся по узкой улице и отразился от стен. Анри шёл рядом, чуть сбоку, как делал почти всегда. Он улыбался, отвечал на шутки, иногда даже смеялся, но в его смехе слышалась отдалённость, словно часть его мыслей находилась не здесь. Его взгляд порой ускользал вперёд к тёмному повороту улицы, к перекрёстку, где свет фонаря казался ярче обычного. Атос заметил это. Он заметил и то, как Анри едва заметно ускорял шаг, и то, как несколько раз оглядывался — не тревожно, нет, а будто человек, который сверяется с внутренним решением. Наконец Анри остановился. — Господа, — произнёс он, обернувшись и слегка склонив голову, — прошу простить меня. Обстоятельства требуют, чтобы я покинул вас. — Уже? — воскликнул д’Артаньян. — Но Портос ещё не убедил нас в философском значении своего плаща! — Боюсь, — ответил Анри с мягкой улыбкой, — что сегодня мне придётся отказаться от столь важного урока. Обещаю, в следующий раз я искуплю этот внезапный уход ужином столь изысканным, что вы забудете сегодняшнюю обиду. — Ужином? — оживился Портос. — Тогда я готов простить вам не один, а три подобных побега! Анри поклонился и, попрощавшись, свернул в сторону. Он пошёл быстро, но не бегом. Шаг его был лёгким и уверенным, как у человека, который не ищет дорогу — он её знает. Он направлялся туда, где дома становились выше, фасады строже, а ограды — тяжелее и темнее. — Постойте… — задумчиво произнёс Арамис, прищурившись. — Разве это не… — Что именно? — спросил д’Артаньян, уже заинтересованный. — Не тот ли это особняк, — медленно продолжил Арамис, — где ныне проживает герцогиня де Шеврез? Имя это в Париже звучало почти так же часто, как имя королевы. И всякий раз, когда упоминали королеву, рядом непременно возникала тень герцогини. Портос тихо присвистнул. — Если наш маленький принц навещает герцогинь, — произнёс он с видом человека, открывшего важную государственную тайну, — то я начинаю сомневаться, что он вообще принц. Скорее уж король. — Или заговорщик, — вполголоса добавил Арамис. Д’Артаньян рассмеялся, но смех его быстро стих. Атос молчал. Он смотрел туда, куда ушёл Анри, и чувствовал, как в нём поднимается интерес — не резкий, не подозрительный, а тот тихий, настойчивый интерес, который появляется раньше мысли и потому сильнее её. — Мы идём? — спросил д’Артаньян, уже не скрывая возбуждения. — Идём, — ответил Портос. — Но держась на расстоянии, — спокойно прибавил Атос. Они двинулись следом. Анри уже почти скрылся за поворотом, но друзья успели увидеть, как он подошёл к высокой кованой ограде. Она была стара, но крепка; по ней густо вился дикий виноград, тяжёлыми тёмными лозами спадая вниз и образуя плотную завесу. Анри остановился, быстро огляделся, взгляд его скользнул по крышам, по окнам, по тени фонаря, и исчез. Не за воротами. Он скользнул в узкую калитку, скрытую под листвой, такую неприметную, что её невозможно было заметить, не зная о её существовании. — Вот так, — тихо сказал Портос. — А мы и не подозревали, что принцы умеют растворяться в лозах, как шпионы. — Каждый человек умеет быть незаметным, — заметил Атос. — Вопрос лишь в том, от кого он скрывается. Они остались ждать. Минуты тянулись медленно. Где-то вдали раздался стук колёс, проехала карета; из открытого окна донёсся смех. Но здесь всё было тихо, почти зловеще тихо. Атос считал про себя — не секунды, а удары сердца. Наконец под тёмной завесой винограда вновь мелькнула фигура. Анри. Он вышел так же быстро, как вошёл. На мгновение остановился, словно прислушиваясь, и затем пошёл прочь уже в другую сторону. — За ним, — шепнул д’Артаньян. Они двинулись следом. Сначала шагом. Потом быстрее. Анри ускорился. Он свернул раз, другой. И вдруг резко, почти отчаянно, сорвался на бег. — Он заметил нас, — выдохнул Арамис. — Тогда бежим! — вскричал д’Артаньян. Они тоже побежали. Анри бежал легко, но шаг его стал неровным. Он оглянулся и увидел их. В ту же секунду он вскрикнул — коротко, пронзительно. Он рванулся в сторону, но д’Артаньян настиг его и схватил за руку. — Отпустите! — вырвалось у Анри. — Ради Бога, отпустите! Он вырывался с силой, удивительной для его хрупкого сложения. — Я ничего вам не отдам! — крикнул он с отчаянием. — Ничего! Его руки были холодны, как лёд. — Анри! — воскликнул д’Артаньян. — Опомнитесь! Это мы! — Всё в порядке, — мягко добавил Арамис. — Никто не посягает ни на вашу честь, ни на ваши тайны. Д’Артаньян, наконец, разжал пальцы и отпустил руку мальчика. Тело Анри ещё мгновение сохраняло напряжение, то самое отчаянное, почти судорожное усилие, которым он только что пытался вырваться, а затем вдруг обмякло, словно в нём перерезали невидимую струну. Он осел тихо, без стона, без жалобы и если бы не Атос, стоявший ближе всех, юноша непременно ударился бы о холодные камни мостовой. Но Атос подхватил его прежде, чем колени его коснулись земли. Он сделал это с той быстротой, которая рождается не из поспешности, а из привычки владеть собой. Поддержав Анри под плечи, он медленно опустился вместе с ним на одно колено, словно боялся, что даже лёгкое движение может причинить боль. Камни мостовой были холодны — тот особый ночной холод, который проникает сквозь ткань и кость. Атос почти физически ощутил, как этот холод мог бы пронзить тело Анри, если бы он позволил ему опуститься ниже. Он удержал его чуть над землёй, принимая на себя весь его вес, если эту едва ощутимую тяжесть вообще можно было назвать весом. Анри всё ещё держался за камзол Атоса. Неосознанно. Судорожно. Так, как хватаются за край обрыва. Пальцы его, побелевшие от напряжения, впились в ткань. Дыхание было коротким, неровным, он дышал не грудью, а горлом — неглубоко, поспешно, будто каждый вдох требовал усилия воли. Атос склонился чуть ниже, не вторгаясь в его пространство, но оставаясь достаточно близко, чтобы мальчик чувствовал: он не один. — Тише, — произнёс он негромко. — Не спеши. Дыши ровно. Он не приказывал, он уговаривал. Голос его звучал так, как говорят с лошадью, напуганной выстрелом, или с человеком, чьё тело ещё не поверило в отсутствие опасности. — Никто тебя не преследует, — добавил он спокойно. — Посмотри на меня. Анри не сразу подчинился. Взгляд его блуждал, как у человека, только что проснувшегося от кошмара. Но постепенно зрачки перестали метаться; он сфокусировался — сперва на воротнике камзола, затем на лице Атоса. Дыхание стало чуть глубже. Не сразу, словно тело ещё сомневалось в безопасности, но шаг за шагом страх отступал. Наконец Анри моргнул, будто возвращаясь окончательно в реальность. Он опустил глаза и увидел свои пальцы, всё ещё вцепившиеся в ткань. В следующее мгновение он резко разжал их, словно обжёгся. Румянец мгновенно залил его лицо — яркий, почти болезненный на фоне ещё не сошедшей бледности. — Простите… — выдохнул он, с трудом переводя дух. — Сударь… я… я позволил себе… Он попытался подняться — резко, упрямо, будто хотел немедленно вернуть себе утраченное достоинство. Но движение вышло неловким: ноги не послушались, колени дрогнули. Атос удержал его за плечи — не грубо, но твёрдо. — Ты слишком спешишь, — сказал он ровно. — А спешка — плохой лекарь. — Я не нуждаюсь в… — начал Анри, но голос его сорвался. — В помощи? — тихо уточнил Атос. — Возможно. Но сейчас ты нуждаешься в воздухе и покое. И в том, чтобы не падать второй раз за одну ночь. В этих словах не было ни насмешки, ни упрёка. Лишь спокойная констатация. Анри сжал губы. Видно было, как тяжело ему даётся признание собственной слабости. Но сил спорить не осталось. Он опустил взгляд. — Рядом моя квартира, — произнёс Атос, поднимая глаза на друзей. — Нам следует отнести его туда. Там он придёт в себя быстрее. — Разумеется, — горячо сказал д’Артаньян. — И если понадобится, я сбегаю за лекарем! — Лекарь ему не нужен, — заметил Атос. — Ему нужен покой. — И немного вина, — добавил Портос с убеждённостью человека, считающего вино универсальным средством. — И тишина, — мягко вставил Арамис. Анри снова попытался возразить: — Сударь… право… я могу идти сам… Но дыхание его вновь сбилось. Слова растворились в воздухе. Атос больше не колебался. Он осторожно, но решительно подхватил Анри на руки. В этот миг ощущение хрупкости стало почти болезненным. Юноша показался ему легче, чем прежде, как будто усталость отняла у него даже вес. Голова Анри склонилась к его плечу, редкие, тёплые выдохи коснулись воротника. — Сударь! — слабо возмутился Анри, вновь вспыхнув румянцем. — Это… это совершенно неприлично… Я мушкетёр… — Тем более, — спокойно ответил Атос. — Мушкетёры иногда падают. Но не обязаны подниматься без помощи. — Я могу идти… — Нет, — мягко, но безапелляционно произнёс Атос. — Сейчас — нет. Анри хотел продолжить спор, но тело его внезапно расслабилось. Сопротивление ушло так же быстро, как возникло. Он замолчал, и лишь лёгкая дрожь выдавала остатки пережитого. Они двинулись вперёд. Путь был недолгим, но Атосу он показался растянутым. Каждый шаг он выверял, словно нёс не человека, а хрупкий сосуд. Он чувствовал, как пальцы Анри время от времени непроизвольно сжимались. Портос шёл сбоку, отгоняя редких прохожих одним лишь видом своих плеч. Д’Артаньян оглядывался, рука его то и дело ложилась на эфес шпаги. Арамис молчал, но взгляд его был внимателен и сосредоточен. Наконец они добрались. Квартира Атоса встретила их прохладным полумраком. Внутри царила та строгая простота, которую немногие допущенные сюда гости всегда вспоминали с уважением. Тяжёлые дубовые стулья. Массивный стол. Оружие на стенах — не для украшения, а для дела. На камине пара подсвечников. Ни гобеленов, ни излишеств. Всё говорило о человеке, который ценит порядок выше роскоши. Атос усадил Анри в кресло, поддерживая его до тех пор, пока тот не обрёл устойчивость. — Гримо, — произнёс он. Слуга появился почти мгновенно, как тень. — Подогрей чего-нибудь крепкого, — коротко приказал Атос. Гримо кивнул и исчез. Анри сидел неподвижно, будто боялся пошевелиться. Постепенно цвет возвращался к его лицу, но усталость ещё сквозила в каждом движении. Когда Гримо вернулся, Атос взял чашу и поднёс её к губам Анри. — Пей. — Я… — начал было тот. — Пей, — повторил Атос мягче. Анри подчинился. Сначала осторожно, затем увереннее. Тепло напитка разлилось по нему, возвращая ясность взгляду. Прошло несколько минут молчания. — Простите меня, — сказал Анри тихо. — Я доставил вам столько неудобств… — Ты доставил нам возможность проявить дружбу, — ответил д’Артаньян горячо. — Это вовсе не неудобство! — Мы предпочитаем, — добавил Портос, — переносить друзей на руках, чем оставлять их на мостовой. Арамис улыбнулся: — Иные дружбы проверяются шпагой. Наша — терпением. Анри слушал. Но затем взгляд его изменился. — Однако, — произнёс он медленнее, — есть нечто, что я не могу оставить без ответа. Он выпрямился. — Вы следили за мной. В голосе не было гнева — лишь тихий упрёк. — Нам стало любопытно, — признался Портос. — Особняк слишком известен, чтобы не вызвать интереса. — Мы узнали его, — добавил Арамис. — И увидели, как ты вошёл туда. — А потом ты побежал, — сказал д’Артаньян. — Мы решили, что тебе грозит опасность. Анри покачал головой. — Не каждый бег означает угрозу, — тихо произнёс он. — Но не каждый крик означает спокойствие, — заметил Атос. Наступила пауза. — Всё же, — сказал Портос, — не каждый день видишь, как юный мушкетёр навещает герцогиню ночью… Анри вспыхнул. — Нет! — резко произнёс он. — Ничего подобного не было. Он встал бы, если бы силы позволили. — Я не знаю герцогиню де Шеврез. Я никогда её не видел. И не имел чести быть ей представленным. Атос внимательно смотрел на него. Он видел не ложь — страх. Тот самый страх, который появляется, когда речь заходит о тайне, принадлежащей не одному человеку. — Этого достаточно, — спокойно сказал он. Анри опустил взгляд. — Это не моя тайна. И не мне её открывать. Атос ответил медленно, отчётливо: — Тогда мы не станем её требовать. Дружба не есть допрос. А честь — не торговля сведениями. Он посмотрел на каждого из друзей. — Мы будем рядом. Этого достаточно.