Его темнейшество Самаэль

Неизвестное место

Во время собрания Смертных Грехов в тайном зале, освещённом тусклым багровым светом, за центральным столом кипела очередная партия покера. — Фул-хаус, сучки! Расчехляйте кошелёк! Ха-ха-ха! — орал довольный, как никогда, Толстый Маммон. Его четыре руки загребали фишки так быстро, будто он тренировался в этом тысячелетиями. Но его разнузданный восторг оборвала Вельзевул. Спокойная, уверенная, с лёгкой хищной улыбкой, она медленно бросила карты на стол. — Каре. Четыре короля. Глаза Маммона едва не вылетели из орбит. — Какое нахрен каре?! Ты мухлюешь, сука! — Не неси ересь, — холодно отрезала она. — Мы подписали контракт ещё до того, как первые смертные научились считать. Никакого мухлежа. Цена — душа. Я свои держу при себе. За перепалкой лениво наблюдал Асмодей. В этот раз он был не игроком, а крупье: демонстративно скучающий и совершенно неподкупный — по крайней мере, когда ему это выгодно. За столом остались трое: Маммон, Вельзевул и Бельфегор. Последняя, как обычно, спала так сладко, словно лежала не на стуле, а на облаке. Все давно привыкли игнорировать её, считая присутствие формальностью. И это было их ошибкой. Пока Маммон и Вельзевул грызли друг друга, Бельфегор медленно приоткрыла один глаз, лениво зевнула, будто ей мешали спать, и беззвучно передвинула карты к центру стола. — Моя очередь… кажется. Асмодей посмотрел на её комбинацию — и впервые за вечер перестал выглядеть скучающим. Он выпрямился и торжественно объявил: — Стрит-флеш. Десятка, валет, дама, король и туз. Одна масть. Наступила тишина. Маммон и Вельзевул смотрели на комбинацию так, будто перед ними сотворили восьмое чудо света. — Да ты… — начал Маммон, но лишь выдохнул, обмякнув. Вельзевул моргнула, потом ещё раз, медленно повернулась к Бельфегор: — Ты же была не в игре. Ты спала большую часть. — Мм? — Бельфегор снова зевнула. — Я всегда играю. Просто… медленно. Она подтянула к себе гигантскую гору фишек. Даже не взглянула на неё — только закрыла глаза, снова проваливаясь в сладкую дрёму. Асмодей не удержался от улыбки: — Итак. Фул-хаус у Маммона… каре у Вельзевул… и стрит-флеш у Бельфегор. Победитель очевиден. Маммон ударил кулаком по столу так, что фишки подпрыгнули. — СПЯЩАЯ СУКА! — Хм, — протянула Вельзевул, — я же говорила: не стоит недооценивать ленивых. Они экономят силы, чтобы победить сразу всех Бельфегор тихо захрапела. Игра была выиграна. Неожиданную идиллию, возникшую за столом, нарушали лишь мелкие детали: Маммон сидел, грызя ногти и в полголоса считая свои катастрофические убытки; Вельзевул была искренне довольна за свою подругу Бель, выигравшую партию практически во сне; Асмодей отщёлкивал фишки, подсчитывая, сколько денег он теперь должен отдать победительнице и заодно насколько может «скруглить» сумму в свою пользу. Именно в этот момент тишину разорвал звук тяжёлых шагов, почти бег. В помещение буквально влетела ещё одна Смертная Грех — Левиафан. Она выглядела так, будто пробилась сквозь ураган: волосы растрёпаны, обе головы одинаково ошарашены и перекошены от ужаса. — ВЫ ДОЛЖНЫ ЭТО УВИДЕТЬ! Голос Левиафан, обычно низкий и почти никогда не повышающийся, ударил по залу как раскат грома. Даже Бельфегор, которую, казалось, невозможно вывести из состояния вечной дремоты, вскочила, распрямляясь как солдат на построении. Маммон, который нёс в голове какие-то романтические фантазии о Леви, чуть не упал со стула — настолько чуждо было слышать её крик. — Что там? Кто-то умер? — Вельзевул поднялась, тревожно всматриваясь в спутанную фигуру. — Лучше бы умер, — прохрипела Левиафан. — Вы ДОЛЖНЫ это увидеть. Маммон уже открыл рот, чтобы съязвить, но экран на стене вспыхнул, загорелся изображением, и все реплики застыли в горле. Картинка была настолько ошеломляющей, что даже Асмодей перестал жонглировать фишками. В зале стояла тишина, густая и холодная, как туман из Преисподней. Все узнали кто это, поза, взгляд, да боже, они просто не могли не узнать своего создателя. И лишь один Маммон, не моргая, прошептал: — Босс… вернулся. *** — Хватит! ХВАТИТ! ХВАТИТ! — она схватилась за голову и смотрела в небо, трясясь в припадке. Мои попытки достучаться были удачными, но гнида Антихрист глубоко залез. Разозлить её до красна было просто, но вот что делать дальше — вопрос. Сейчас она не сосредоточена, и это хорошо. Лёгким движением я убрал свою трость, щёлкнув пальцами, я посмотрел на Чарли. Стоит попробовать шумерской магией иного мира, может получится выбить сущность Антихриста, при этом продолжая сводить её до белого каления. Сложная работа предстоит. — Самаэль... — Чарли, державшаяся за голову одной рукой, провела по лицу. — Заставь дурака богу молиться и вот. Умом не отягощены совсем. У тебя ничего не выйдет, теперь такое не пройдёт. Только вот дорожки слёз, что скатились по щекам, говорили о другом. — Одномерное смещение, — Антихрист решил не рисковать и применил тяжёлое из своего арсенала. В миллиардные доли секунды вокруг образовался барьер, хлопок, и всё что находилось внутри исчезло. Манипулировать реальностью на таком уровне — это было что-то. Сместить целый участок мира в одномерный мир — это было сильно, но не то, с чем я бы не справился. Я перенаправил силу в Чарли, та не ожидала и ушла от атаки, но я уже был тут как тут, и прямо в лоб наложил Верховный шумерский символ магии. — Что за... магия шумеров... откуда блять ты её знаешь? — Антихрист и тут меня удивляет, откуда только знает? Но времени размышлять не было. Я применил символ, и то, что я увидел, мне не понравилось. Общая сила вытолкнула то, что можно назвать духовной сущностью, и там не было ничего кроме того, что было Антихристом. Сущности Чарли не было. Что могло значить одно — Антихрист сожрал Чарли на духовном плане. Но эмоции прошлого остались, значит нужно пробиваться через слои воспоминаний. Воспоминания так просто не убьёшь, как и личность, что содержатся в них. Ох, пожалею я об этом. Чарли ожидала чего угодно, но не того момента, что я применю магию мыслей, и заполню её сущность своей, фактически перейдя в иной мир. Мир мыслей у каждого свой, и чтобы восстановить Чарли нужно постараться — собрать лучшие воспоминания и прийти в центр, после чего пробить Антихриста. Но есть нюанс — то, что я делаю, это опасно, так как если я умру тут, мою личность сожрёт Антихрист. И вот ещё нюанс — тут он царь и бог, это его мир. Вряд ли вообще были Безумцы, что творили такое — войти в мир воспоминаний Антихриста? Я первый в мироздании такой идиот или гений. Сейчас мы проверим. *** Я открыл глаза — если это вообще можно было назвать «открытием глаз» — и обнаружил себя стоящим посреди пустоши. Ни неба, ни земли в привычном смысле. Только серая, зернистая поверхность, уходящая во все стороны до самого горизонта, который растворялся в той же безжизненной дымке. Воздух казался густым, вязким, пропитанным чем-то тяжёлым — как в комнате, которую не открывали многие годы. Это был внутренний мир Антихриста… бесконечная мёртвая серость. И всё же — пространство было по-своему экзотичным. Я сделал шаг вперёд, и под ногой что-то хрустнуло. Опустив взгляд, я увидел, что земля усыпана осколками. Осколками воспоминаний. Я узнал их сразу — каждый кто сталкивается с магией разума и проживший достаточно долго, знает эту текстуру, именно из них складывалась личность. Я наклонился и поднял один осколок. Он был холодным, почти ледяным, и когда мои пальцы коснулись его поверхности, в голове мелькнуло нечто — крик и боль, сотканные из света, перемешанного с тьмой. Я резко отшатнулся, выронив осколок. Тот ударился о землю и рассыпался в пыль. — Неприятно, словно тебя комар укусил — выдохнул я, оглядевшись. Пустошь простиралась бесконечно. Ни ориентиров, ни структуры — только серость, и бесчисленные осколки под ногами. Где-то вдалеке маячили тёмные силуэты: горы? руины? или просто сгустки более плотной части воспоминаний? Я не знал. Каждый индивидуален. Но что я точно знаю — мне нужно было найти воспоминания Чарли. Они должны быть здесь, где-то среди этого мира. Личность не исчезает просто так. Не может исчезнуть — не тогда, когда сама мировая структура, весь фундамент реальности держится на воспоминаниях. Я пошёл вперёд, полагаясь лишь на интуицию. В мире воспоминаний логика не существовала — здесь нужно было не думать, а чувствовать. За это мгновения прошло… сколько? Минуты? Часы? Время здесь текло иначе. Я продолжал идти, и с каждым шагом серость вокруг становилась плотнее. И я чувствовал — что-то наблюдает за мной. Не глазами, а самой структурой этого пространства. Антихрист знал, что я здесь. Конечно, знал, это был его мир. Неожиданно, среди этой бесконечной серости, я заметил маленькую искорку света. Я подошёл к ней, и чем ближе становился, тем отчётливее видел — передо мной было воспоминание. Целое, неповреждённое, светящееся тёплым золотистым светом. Я протянул руку и коснулся его. И мир взорвался красками. Я стоял в маленькой комнате. Ярко-жёлтые обои с нарисованными яблоками, в воздухе — тёплый аромат ванили и корицы. Где-то в дальней кухне кто-то пёк пирог. На полу, в центре комнаты, сидела маленькая девочка — Чарли. Хм… Ей было… четыре? Может, чуть меньше. Она была совсем кроха, с огромными глазами, полными восторга и безграничного любопытства. Светлые волосы собраны в два смешных хвостика, а на ней красное платьице в белый горошек. Чарли сидела, скрестив ножки, и смотрела вверх — на мужчину, стоявшего перед ней. На меня. Хотя… нет, не на меня. На Люцифера. На того Люцифера, каким я был сотню лет назад. — Смотри внимательно, малышка, — сказал я — тот я — и достал из кармана колоду карт. — Сейчас будет настоящее волшебство. — Волшебство! — Чарли подпрыгнула на месте, хлопая в ладоши. — Папа, покажи, покажи! Я тасовал карты, делая это нарочито театрально, с преувеличенными жестами, и Чарли смеялась — искренне, звонко, так, как умеют смеяться только дети. Я показывал ей фокусы: до смешного примитивные — такие, что любой уличный фокусник смог бы повторить их с закрытыми глазами. Карта исчезала и появлялась у неё за ухом. Монетка проходила сквозь стол. Платок менял цвет на её глазах. А Чарли смеялась, она смеялась так, будто происходящее было самым удивительным чудом, которое она когда-либо видела. — Как ты это делаешь, папа? — спросила она, когда я закончил, и её глаза сияли. — Это настоящая магия? — Настоящая, — ответил я, присаживаясь на корточки рядом с ней. — Но знаешь, в чём секрет настоящей магии? — В чём? — В том, что она делает людей счастливыми, — я коснулся её носа пальцем, и она захихикала. — Вот и вся магия Чарли обняла меня, крепко, и я обнял её в ответ, прижимая к себе. — Я люблю тебя, папа, — прошептала она. — И я тебя люблю, малышка. Всегда буду любить. Воспоминание начало растворяться, краски поблекли, и через миг я снова стоял в серой пустоши. Это было одно из самых ранних воспоминаний Чарли — тех самых, что формируют личность, её представление о мире, о любви, о семье. Я вдохнул глубже и вытер глаза. Да, меня пробило на эмоции. Эх… словно смотрю драму, и становится физически плохо от того, куда всё катится. Обычно, когда в историях показывают подобную предысторию персонажа — этот персонаж либо уже мёртв, либо вот-вот умрёт. Я отвернулся от растворившегося света и заметил ещё нечто. Рядом с местом, где только что сияло воспоминание Чарли, лежал другой осколок. Но этот был иным. Он не светился, осколок был полностью тёмным. И от него исходило ощущение… чуждости. Как будто он принадлежал чему-то, что никогда не должно было существовать. Я поднял тёмный осколок — и мир снова изменился. Первое, что я услышал, был голос: — Образец номер семьдесят три. Начинаем процедуру внедрения. Голос был механическим, лишённым даже намёка на эмоции. Он звучал отовсюду и ниоткуда одновременно, голос эхом просачивался сквозь само пространство. Оглядевшись я увидел ребёнка. Маленький ребёнок, не старше трёх-четырёх лет, лежал на холодном металлическом столе. Его тело было покрыто странными символами — не татуировками, а вырезанными прямо в плоть знаками, светящимися красным светом. Руки и ноги были закреплены силой хаоса. Ребёнок дёргался, пытаясь вырваться, но сил было слишком мало. Он горчично плакал, так плачут те, кто давно перестал верить, что помощь вообще возможна. Вокруг стола стояли безликие фигуры в белых халатах. Их лица были скрыты масками, фигуры двигались с механической точностью, проверяя приборы. Один из них держал в руках шприц, наполненный чем-то маслянистым, что двигалось внутри. — Приступаем к инъекции, — сказал голос. — Нет, — прошептал ребёнок. — Пожалуйста, нет... Никто не ответил. Игла вошла в шею ребёнка, и он закричал. Крик ужаса и отчаяния разорвал пространство. Чёрная жидкость потекла в его тело, и я видел, как она распространяется под кожей, вены почернели, глаза ребёнка расширились. — Образец реагирует. Фиксируем изменения. Через некоторое время ребёнок забился в конвульсиях. Его спина выгнулась дугой, ремни врезались в кожу, и кровь потекла на стол. Он кричал до того момента, пока голос не сорвался. А потом он затих. Фигуры в белых халатах переглянулись. — Образец номер семьдесят три. Статус: стабилен. Переходим к следующему этапу. Воспоминание снова сменилось. Неужели это многогранный осколок памяти? Я и не думал, что такие вообще существуют. На этот раз передо мной появилась другая комната. Она была больше и ощутимо опаснее. Стены были покрыты странными символами, которых я не узнавал — ни шумерских, ни енохианских, ни из какой-либо знакомой мне магической системы. Это было что-то куда более древнее. В центре комнаты стоял всё тот же ребёнок. Теперь он был старше — лет пяти или шести. Но глаза… глаза у него были пустые. В них не осталось ничего: ни страха, ни надежды, ни боли. Только мёртвая пустота. Перед ним стояла фигура, которую разум просто не мог воспринять целиком. Всё-таки это было его воспоминание. Ребёнок видел лишь обрывки: щупальца, глаза, движения, похожие то на взмах крыльев, то на жест рук… или вовсе на что-то, не имеющее названия. И я узнал его, ведь разговаривал с ним. Первичный Бог. — Ты — моё творение, — сказал он. — Ты — оружие. Ты — Антихрист. Ты будешь охотиться на расплодившихся христианских богов, которые всё ещё считают себя правыми в своём мире. Покажи им, насколько они ошибаются. Доберись до каждого и пожри их сущности. Ты будешь делать это потому, что такова твоя цель. Единственная причина твоего существования. Номер семьдесят три… мой удавшийся искусственный Антихрист. Ребёнок не ответил. Он просто стоял, глядя куда-то в пустоту. — Ты — оружие. Ты не знаешь любви, — продолжал Бог. — Ты не знаешь радости. Ты знаешь только боль и страдание. В тебе нет места для горечи или сомнений. И так должно быть. Потому что только через страдание ты станешь совершенным оружием, семьдесят третий. Неожиданно Бог повернулся и посмотрел прямо на меня. Медленно приложив палец к губам, он сделал жест тишины. И в тот же миг меня вышвырнуло из воспоминания. Мир дёрнулся, словно плёнка, которую резко остановили, — и картинка сменилась снова. Я видел знакомую мне череду миров. Мир за миром, реальность за реальностью. И в каждом из них Антихрист вселялся в кого-то — в нестабильных существ, в тех, кто был на грани, кто был сломлен, кто был готов сдаться. Он спал внутри души и пожирал их изнутри, использовал их тела как инструменты. Как и было задумано, он убивал богов. Десятки, сотни. Он разрывал их на части, пожирал их сущности, стирал их из самого существования. И с каждым убийством становился сильнее — без возможности вырваться из этого круга. Первичный Бог создал его как оружие. Но чтобы оружие работало, его сначала нужно было сломать. Уничтожить всё хорошее, что могло в нём зародиться. Антихриста заставляли убивать других — тех, кто тоже был неудавшимся «антихристом». Он знал их. И всё равно должен был убивать. Периодически его бросали в сгущения хаоса, чтобы проверить регенерацию от этой «идеальной» энергии. Каким бы она ни была, я-то знаю дядю: его раны остаются на века, а фантомная боль — ещё дольше. Ребёнка же буквально разрывали на духовные части и собирали заново. Его заставляли смотреть на мучения других, пока он не перестал чувствовать что-либо вообще. В самом начале, когда ещё оставалась хоть капля человечности, он плакал. Он молил о пощаде, о смерти, о чём угодно, лишь бы это закончилось. И в какой-то момент он перестал плакать и перестал чувствовать. Он стал тем, чем его хотели видеть — идеальным оружием, лишённым эмоций, лишённым души. Но где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке его существа, оставалась крошечная искорка. Искорка того ребёнка, которым он был когда-то. Искорка, которая всё ещё помнила, что такое боль, что такое страх, что такое одиночество. И эта искорка страдала. Всегда. Мой рука поправила мой цилиндр. — Ебанный экспериментатор. Воспоминания нельзя подменять, это закон мироздания, и по ним, как видно, Антихрист не был злом. Я задумался, но это не все. Нужно было найти момент, когда это произошло. Момент, когда Антихрист вселился в Чарли. Я шёл по серой пустоши, и с каждым новым осколком воспоминания последовательным, всё начало рушиться после моей «смерти». Я подобрал очередной осколок, передо мной возникло новое воспоминание. Чарли сидела в своей комнате. В её глазах была сильнейшая боль. Она сидела на полу, прижав колени к груди, и качалась взад-вперёд. — Папа, — шептала она. — Папа, пожалуйста, вернись. Пожалуйста... Дверь открылась, и вошла Вэгги. Она выглядела измученной, её глаза были красными от слёз. — Чарли, — тихо сказала она. — Милая, тебе нужно поесть. Ты ничего не ела уже два дня. — Я не хочу, — ответила Чарли, не поднимая головы. — Чарли, пожалуйста... — Я СКАЗАЛА, Я НЕ ХОЧУ! — Чарли вскочила на ноги, и её глаза вспыхнули красным. — Оставь меня в покое! Просто... оставь меня в покое... Вэгги отступила, и на её лице отразилась боль. Первые разы помогало, но сейчас всё стало ещё хуже. Вэгги хотела помочь, но не знала как. Она пыталась, изо всех сил пыталась, но этого было недостаточно. Потому что Чарли не просто горевала, она ломалась. Вэгги треснула, и все окружение, переломный момент близок. Воспоминание сменилось. Чарли лежала в постели, глядя в потолок. Было темно, и только слабый свет красной луны проникал через окно. Она не могла уснуть, потому что каждый раз, когда закрывала глаза, видела отца. И тут она услышала голос. — Ты страдаешь. Чарли вздрогнула и села в постели. — Кто здесь? — Я знаю твою боль, — продолжал голос. — Я знаю, что значит потерять всё. Я знаю, что значит быть одной. — Покажись, — Чарли огляделась, но комната была пуста. — Я не могу, — ответил голос. — Не сейчас. Но я могу помочь тебе. Я могу забрать твою боль. — Как? — Позволь мне разделить твоё бремя. Чарли замерла. Что-то внутри неё кричало, что это неправильно, что нужно отказаться, что это ловушка. Но боль была слишком сильной. — Я... я не знаю... — Ты устала, — голос стал мягче. — Ты так устала. Позволь мне помочь, позволь мне забрать это, я знаю как справится с этим. И Чарли, в момент слабости, в момент абсолютного отчаяния, кивнула. — Хорошо, — прошептала она. — Помоги мне. Воспоминание потемнело. Антихрист занял её место. Чарли впустила его сама — внутри неё он рос, развивался и ждал наиболее удобного момента, чтобы проявиться. Она открыла в своей личности дверь, и он просто вошёл. Воспоминания Чарли меркли. Её эмоции притуплялись. Её «я» постепенно растворялось. Не знаю, хотел ли Антихрист этого… но, видимо, он просто не знал другого способа существовать. Он был создан как оружие, а оружие не умеет быть чем-то иным. Оставшаяся личность Чарли видела его воспоминания. Она видела эксперименты над ним. Видела страдания того ребёнка, которым он был когда-то. И эти воспоминания сильнейшим образом на неё повлияли. Зло, заполнило зло. Не было ничего в его помощи, Антихрист добился того чего хотел. Все вокруг переплетено, это бог организовала мою смерть, это он же создал этого Антихриста и видимо заселили в Чарли. Мудак. Но даже при этом шансы ещё есть. Чарли не исчезла. Её не уничтожили — её просто задавили. Воспоминания, чувства, сама личность никуда не делись. Я снова осмотрел пустошь и двинулся вперёд, полагаясь на интуицию. Все ключевые воспоминания Чарли уже были у меня. Осталось только вытащить её. И всё же меня не отпускал один вопрос: почему на меня до сих пор никто не напал? У Антихриста на руках все карты. Он мог бы атаковать в любой момент, но вместо этого… щадит меня. Не идёт ва-банк. Мне даже стало его жаль. Но сколько времени прошло с тех событий? Годы? Миллионы? Триллионы лет? Я бы не удивился, если искусственный Антихрист оказался старше меня — и куда более коварным. Опыта у него хоть отбавляй. Несколькими шагами я дошёл до места, где меня ждала платформа. Она медленно подняла меня вверх, и вскоре я оказался на большой, совершенно обычной площадке. Там, сложив руки на груди, уже стояла Чарли. — Ты мог бы задержаться ещё дольше, папочка. Я уже подумала, что ты в моих воспоминаниях за хлебом ушёл, — сарказм сочился из неё так густо, что им можно было резать. — … — Что? Язык проглотил? Настолько ошалел от моей грустной судьбы? Ну, бывает. Можешь поплакать, не стесняйся, — она усмехнулась. — Я теперь новая Чарли. Только умнее. Я глянул на неё. — Сарказма у тебя столько, будто у старой бабки, — хмыкнул я. — Хотя, вижу, в своём мире у тебя всё прекрасно. Я театрально огляделся по сторонам. — Ой, извини. Просто в реальном мире ты, мягко говоря, немного нестабильная. Или нестабильный? — я прищурился. — Определись уже. И вообще, бери ответственность. Ты буквально проник в мою дочь. Понимаешь, насколько это двусмысленно звучит? Я требую свадьбы. Доченька уже телепортировалась рядом и без предупреждения рубанула Клинком. От удара всё вокруг дрогнуло. Я отскочил, глянул на руку — пальцев не хватало. Антихрист их буквально откусил. Только вот… Плевок в сторону — Фу, блять! Чёрт! Какой же ужасный вкус… будто кто-то сдох во рту. Я хмыкнул: — Я даже боюсь спрашивать, откуда ты вообще знаешь... Договорить я не успел. Меня уже били. И не просто били — пространство вокруг взорвалось, и в тот же миг появились тысячи её копий. Они месили меня ногами, стреляли всем, чем только можно, перекраивали само пространство, ломали психику и душу. Удары сыпались со всех сторон, реальность трещала, а сознание рвали на части. После такой массовой экзекуции от меня не должно было остаться даже мокрого места. Антихрист победно усмехнулась. — Так ты и не ответил. Зачем свои воспоминания показала? Все клоны синхронно повернули головы в одну сторону. Там стоял я. Целый и невредимый. В руках — резиновая уточка. Она медленно выдохнула: — Я Проверила тебя. Интереса ради. Хотела убедиться... Но ты такой же, как и остальные. Нет... ты даже хуже. Ты — как ОН. Ничем не отличаешься. Теперь понятно, почему он тебя выбрал. Всё движется к завершению. И всё случится здесь. И поверь: лучше сдохнуть от моей руки прямо сейчас, чем то, что вас ждёт дальше. Я наклонил голову, искренне не понимая. У Чарли глаза полезли на лоб. — Ты... ты серьёзно не знаешь, в каком мире живёшь? — Ну... это же центральный мир. Глаз у неё дёрнулся. А потом она начала ржать. Истерично, до слёз, чуть ли не задыхаясь. — Ха-ха-ха-ха! Боже, блять... Какой, к черту, центральный?! Ха-ха-ха! Тебя что, всю жизнь за нос водили? — она спокойно ткнула пальцем вниз. — Этот мир, где мы сейчас стоим — не центральный. Центральный — это тот, откуда всё пошло. Оригинальная история, если можно так выразиться. А ты живёшь на обломках самой первой Вселенной. ТОЙ самой. Я видела воспоминания Рига, ты всё знаешь. Стоп. Мой мир — это то самое место, где когда-то была первоначальная Вселенная. Анти-жизнь подкралась незаметно и тихо шепнула: «пиздец». — Так, притормози, — сказал я. — Это, конечно, всё очень важно и мозговыносяще, но я вообще-то пришёл спасать свою дочку. Чарли театрально закатила глаза и вздохнула: — Так я и есть Чарли, тупица. Лучшая версия. Такой и должна быть принцесса Ада. — Нет, — я покачал головой. — Не должна. Моя Чарли вообще никому ничего не должна, кроме себя. Она сама выбирает свою судьбу, и я её в любом случае поддержу. А ты, моя дорогая... ты просто глист. Семьдесят четвёртый, верно? Она провела рукой по волосам. — Раз ты хочешь, чтобы я был Антихристом, а не твоей любимой дочкой — так тому и быть. Атака была мгновенной.