Эхо полей

      Оглядываясь назад, Ягер понял, что был увлечён Колей больше, чем было дозволено. Надо было завалить парня где-нибудь в поле, раз уж так приспичило, там же застрелить, и поминай как звали Колю из Нефёдово. Прошло бы время – на могиле поросла бы трава, и о нём помнил бы один лишь Ягер. Так было бы лучше, чем просто страдать, думать: живой или нет, и вспоминать мимолётные касания человека, который его не боялся. Однажды вечером Ягер пришёл из штаба и долго сидел на кухоньке, опрокидывая стакан за стаканом. Не выдержав молчания, Коля подошёл, кутаясь в худое одеяло, и облокотился о спинку стула Ягера, легонько положив руку на его плечо, обтянутое ненавистной формой. – Что-то случилось, Клаус? Вы сам не свой. Что-то в деревне? Ягер долго молчал, повернув голову в его сторону и коснувшись щетинистым подбородком его ладони. Коля руку не убрал, лишь крепче сжал пальцы. – Что-то с людьми? – настойчиво повторил он, и Ягер, должно быть, впервые услышал в его голосе металлические нотки. Коля был поистине готов на всё ради своих людей, даже требовать ответа у немецкого офицера. – Ничего. Мы уходить weiter… – Ягер махнул рукой, – я не думать, что мы видеть нас снова. Коля сделал паузу, лихорадочно обдумывая. – Останьтесь живым, если сможете. И сохраните себя. Не дайте войне превратить вас в свинью, или ещё хуже, в зверя, – прошептал он, наклонившись к Ягеру. Ягер запрокинул голову, уткнувшись ей в грудь Коле, и мягко посмотрел на него снизу вверх так, что у Коли вдруг перехватило дыхание. – Ты будешь на фронт, Коля? Будешь танкист – может быть, мы встречаться, – сказал Ягер и вдруг улыбнулся ему, – но я тебя не убивать. – А как вы поймёте, что это я в танке? – усмехнулся Коля, и Ягер развёл руками, дескать, почувствую. – Завтра уходите? – спросил Коля, и Ягер согласно кивнул. – Тут будет другие. Они приходить за мы. Быть осторожный. Как ты сказать, война делает человек свинья. Или зверь.

***

Всё это Ягер вспоминал. Пьяные объятия, уютный вечер в кухонном уголке избы – в его сердце нашлось место всем хорошим воспоминаниям, связанным с Колей. Потому что то, что случилось дальше, он постарался похоронить в глубине своей памяти. Под утро его разбудили истошные крики и грохот. Кто-то ломился в избу, чуть ли не выламывая дверь. Схватившись на кобуру, Ягер сполз с печи на пол и бросил взгляд на кровать – Коли конечно же не было дома. "Was hat dieser Junge jetzt schon wieder angestellt?" – вздохнул он про себя, вылетая из дома. – Was zum Teufel ist passiert? – Die Panzer brennen, Herr Oberst, – Вольфганг бежал за ним, поднимая сапогами пыль. – Verdammt noch mal, was soll der Scheiß?! – в голос воскликнул Ягер, уже видя чёрный столб дыма, витающий над полем. На поле их встретили солдаты, снующие туда-сюда с вёдрами, полными воды. Ягер быстро оценил ущерб: три танка дымили развороченными дулами: кто-то ушлый очевидно кинул внутрь гранаты. Ремонт невозможно было провести в походных условиях. Ягер с досады плюнул себе под ноги. – Partisanen, Herr Jäger! – Hat man einen gefasst? – Rolf hat einen entdeckt und geschossen – aber daneben. Der Mistkerl ist im Wald verschwunden. – Wo genau? Irgendwelche Merkmale? Verdammt, das könnte ein Dorfbewohner gewesen sein – kapieren Sie das? – Er hat sich komisch bewegt... als wäre er irgendwo gebrochen. Mehr hab’ ich nicht gesehen. Ягер замер и напрягся, как будто его окатили ушатом воды. – Aha, so ist das also... Paul und Wolfgang, mir nach, – махнул он им рукой, быстрым шагом направляясь обратно в деревню. Немцы согнали жителей в центр деревни и по знаку Ягера наставили на них автоматы. Ягер, которого ещё минуту назад трясло от бешенства, был теперь холоден и безжалостен, чувствуя себя преданным. И ведь сам был виноват, прикипел сердцем к мальчишке… а тот поступил, как настоящий унтерменш: по-рабски, исподтишка ударил в спину. Ягер найдёт его и сдерёт с него шкуру. – Мы стрелять один житель, если не дать мне Коля, – громко сказал он, и от волнения его акцент выбился сильнее, стал ещё более скрипучим. Среди толпы пронеслось тихое жужжание. – Кто такой Коля? – дерзко спросил Степан. Ягер лишь кивнул в его сторону, и Пауль, повинуясь невысказанной команде, застрелил старика. Несколько баб тихонько завыли, другие спрятали детей за своими юбками. Ягер выдержал взгляды деревенских, крепко стоя на их земле, как захватчик, и впервые чувствуя себя настоящим чудовищем из сказки которая внезапно стала для этих детей реальностью. – Где Коля? – повторил Ягер железным тоном, и местные съёжились, чувствуя себя беззащитными под дулами автоматов. "Na los, Kolja, komm schon und rette deine Leute vor dem Monster. Du lässt mich doch nicht alle töten, oder?" – подумал он про себя и содрогнулся от своих мыслей глубоко внутри. – Тут Коля, – негромко сказал знакомый голос. Толпа расступилась, и Коля проковылял прямо к нему, лишь немного задержавшись перед трупом старика. Глаза, что он поднял на Ягера, были тёмными, как грозовая туча, – звал меня? – Verhaften! – коротко приказал Ягер, и подчинённые обступили Колю. Вольфганг ударил его в спину прикладом, чтобы тот шагал быстрее, и Коля чуть не упал, поморщившись. Ягер хотел попросить их быть помягче, ведь Коля был ранен, но ему на глаза снова попался чёрный столб дыма, и он промолчал. Коля был перед ним кругом виноват, и Ягер будет тянуть из него признание вместе с жилами, если надо будет. Колю снова подвесили за руки ремнями, но уже в школе, так что он ощутил чувство дежавю. В этот раз, правда, рассчитывать на Ягера не приходилось. Тот сидел за столом, холодный и недоступный, и Коле на секунду стало жаль, что всё так сложилось. – Прости, Клаус, – сказал он, глядя Ягеру прямо в глаза. Лицо Ягера скривила холодная усмешка. – Ты не понял. Я это не для того, чтобы ты меня пожалел. Я извиняюсь перед своим соседом, хорошим человеком. Не перед оберстом Ягером, который ни за что расстрелял старика, – выплюнул Коля и повесил голову, чтобы больше не смотреть на Ягера. "Степан, Степан… Прости, дядя." – Я хочу информация, – хрипло заговорил Ягер, тоже глядя в сторону, – о партизан. Если нет, будет боль, – он взглянул на Пауля, и тот с наслаждением саданул Колю по спине ножкой от стула, на котором ещё год назад кто-то прилежно учился в этом самом классе. Коля не вскрикнул, лишь втянул носом воздух. Зато Ягер внутренне содрогнулся от глухого звука удара о больную спину Коли, которую он сам же и лечил. – Хотеть не вредно, – усмехнулся Коля. Ягер вздохнул и поднялся с места, чтобы подойти ближе и заглянуть ему прямо в глаза. – Коля, ты партизан? Я не думать. Ты добрый. Тебя обмануть, пользоваться. Сказать мне, кто, – Ягер протянул руку, будто хотел сжать его плечо, но так и не осмелился коснуться. Между ними в одночасье выросла такая пропасть, что и Коле, и Ягеру заглядывать в неё было страшно. Коля улыбнулся, прежде чем ответить. В ответе он не сомневался ни на секунду. – Я не просто партизан, Клаус. Я тут главный. Это была моя операция. Я должен был если не остановить вас, то хотя бы задержать. Я своего добился, теперь можешь меня хоть, вешать, хоть пытать – что хочешь делай, – Коля склонил голову на локоть, одним глазом кося в лицо Ягеру с полуулыбкой. – Почему ты не мочь просто сидеть тихо! Это война, verdammter Junge! – рявкнул Ягер, в отчаянии хватаясь за голову, осознав, что ждёт Колю теперь. – Ты правда не понимаешь, Клаус? Ты только что убил русского старика просто так, и тебе за это ничего не будет. Правда не понимаешь, зачем я это сделал?! – выплюнул Коля ему в лицо. Их взгляды яростно схлестнулись, и Ягер не выдержал первым, перевёл свой на своих парней. – Der Partisan hat gestanden, Jungs. Zeigt ihm, wie wir mit solchen umgehen. Прежде, чем прикрыть за собой дверь, Ягер бросил Коле: – Тебя вешать завтра утром. А теперь, быть мой гость.

***

Спустя полчаса Коля начал кричать долго и страшно, почти срывая голос, и Ягер, кусая губы, задавался вопросом, что такого с ним делают его подчинённые, в которых он полгода назад не заподозрил бы такой жестокости. Поймав себя на этой мысли, Ягер зло усмехнулся. А был ли он лучше? Мог ли судить тех, кто заживо мучил деревенского мальчишку по его указу? Да, он злился на Колю, он чувствовал себя преданным и сам отдал приказ не церемониться с Колей, но колины крики быстро остудили его пыл, и Ягер пожалел о своём решении.

– Я не хочу вас убивать.

– А я не хочу убить тебя.

И Ягер не хотел. Но лучше уж было убить Колю, чем допустить издевательства над ним. Сам Коля скорее попросил бы его об этом. Спустя ещё полчаса Ягер не выдержал криков и, поспешно сложив отчёт о разгроме мирно стоявших в стогах танках, который грозил ему понижением до ефрейтора, пошёл в кабинет, где оставил Колю наедине с солдатами, пытаясь при этом не перейти на бег. Когда он ворвался в комнату, помимо разбитых в мясо губ и вырванных ногтей у Коли был залит кровью глаз. Стонал он потому, что Пауль с деловитостью учёного расковыривал раны от рогов, любовно залеченные Ягером, засовывая в них свои грязные пальцы. От этой картины у Ягера побелело в глазах, и он, щёлкнув пальцами, указал Паулю на дверь, не желая сорваться на подчинённого, который просто следовал его приказу слишком тщательно. Коля с облегчением обмяк на ремнях, свесив голову, и Ягер, преодолев расстояние между ними в пару шагов, поднял ему голову за подбородок. Пшеничные волосы его уже были порядком окровавлены, и Ягер побоялся их трогать, не желая больше быть причиной его боли. Правый глаз Коли был закрыт и залит кровью, и Ягер, плюнув на чистый носовой платок, принялся осторожно стирать кровь, опасаясь, что Пауль ослепил его мальчика. Когда глаз был очищен, Коля открыл его и проморгался. У него была просто рассечена бровь – с облегчением понял Ягер, убирая окровавленный платок. – Я больше ничего не скажу, – прошептал Коля сорванным голосом, – вешайте уже. Ягер вздохнул, желая одного – оказаться во вчерашнем дне на их маленькой кухоньке, и чтобы Коля всё ещё был не партизаном, испортившим технику, а просто наивным пастушком, с восторгом слушавшим о танках. Не быть Коле танкистом, да и вообще никем ему больше не быть – стук снаружи возвещал о том, что виселица скоро будет сколочена. – Я не хочу тебя убивать, – прошептал ему Ягер, желая быть в кой-то веки откровенным и ломая себя ради Коли. Его ладони придержали за талию юного партизана, облегчая боль от заломанных над головой рук. Коля плотно закрыл глаза, не желая видеть в Клаусе своего палача. – А чем я лучше всех, кого ты уже убил? Как вы нас называете? Свиньи, эти, швайн, недолюди. – Когда я говорить, ты Schwein? Или любой человек в деревня? Meeensch, Kolja… Bitte… Bin ich wirklich so ein schlechter Mensch? Коля почти не говорил по-немецки со школьных уроков, но по больному взгляду Ягера он понял, что было у него на душе. – Я знаю, что ты не такой, как остальные. По крайней мере, ты не был, – Коля окинул его усталым взглядом, – разве это сейчас важно? – Я доверять… Я думать, я для тебя не просто фашист, что ты видеть человек здесь, – Ягер постучал себя по груди, – а ты что делать?! – воскликнул он, с трудом формулируя русскую речь, которая в одночасье стала ему противна. – Почему ты делать это с мной? – Клаус, господи, – говорить Коле, на котором не было живого места, сейчас было гораздо труднее, чем Ягеру, – я делать это… тьфу, я делаю это не тебе назло и не для того, чтобы тебя там Гитлер твой наругал, ты понимаешь? Это война, ты с твоими друзьями здесь не просто так. И куда вы идёте дальше? К Москве? – Коля горько покачал головой. – А если бы это я брал твой Берлин, что бы ты делал? Ягер, сжав зубы, ударил ногой по ножке стола, чуть не опрокинув его. Коля вздрогнул и сжался всем телом, но Ягер не стал бы его бить. Вместо этого он прошипел ему в лицо: – Wenn du schon so ein ehrliches kleines Miststück bist – dann stirb eben mit den anderen! И вылетел за дверь. Колю оставили в покое, должно быть, по указке Ягера, и тот повис всем телом на ноющих запястьях, чувствуя боль в каждой клетке тела. Ему нужна была небольшая передышка, чтобы не сломаться перед всем честны́м народом, когда его будут вешать.

***

Ягер не позволил солдатам осматривать избу Коли. Это место принадлежало лишь им с Колей, и даже после того, как Коля оказался мерзким предателем, Ягер предавать его не спешил. В избе было не так уж много вещей, и внимание Ягера привлёк чемоданчик, выглядывающий из-под кровати. Его Коля спешно спрятал от Ягера, когда тот впервые переступил порог его дома. Нагнувшись, Ягер бросил чемоданчик на кровать и, покопавшись с замочками, распахнул его. На первый взгляд, чемодан был полон писем. Ягер взял в руку пачку, пролистал – письма были пожелтевшие от времени, на некоторых значились 1905, 1915, 1920-е годы. Наверняка это были письма колиных родителей, которые тот бережно хранил всё это время. "Verzeihen Sie mir… Ich konnte das Leben Ihres Sohnes nicht retten. Sie haben ihn zu mutig erzogen." – сокрушённо подумал Ягер и сам поморщился от мрачной торжественности своих мыслей. Вытащив все письма, Ягер вдруг заметил, что дно чемодана было чуть приподнято, и хищно сощурился. – Erwischt, Partisan Kolja. На нескольких листах бумаги, которые извлёк на белый свет Ягер, были, очевидно, схемы местности – он без труда узнал квадратики танков, которые теперь по милости Коли были ни на что не годны. Смяв в кулаке бумаги, Ягер долго сидел на кровати, глядя в одну точку перед собой. Коля так ничего и не сказал, но Ягер не мог больше пытать его. От криков парня, который не так давно доверчиво прижимался к его груди, сердце болезненно ёкало, не успев огрубеть окончательно. Виселица уже ждала его, но Ягер также не был готов попрощаться с Колей навсегда. Ему нравилось думать, что Коля станет всё-таки чёртовым танкистом и встретится с ним в честном танковом бою. Ягер вздохнул и потянулся к бутылке, стоявшей у изголовья. Никак иначе решиться на необходимые действия в этой патовой ситуации он бы не смог.

***

Коля, должно быть, потерял сознание в какой-то момент, и очнулся от воды, скользящей по лбу и щекам. Распахнув глаза, он принялся жадно ловить воду губами, и спустя мгновение край черпака легонько коснулся его разбитых синих губ. – Спасибо, Клаус, – прошептал Коля, напившись, – но зачем это всё? Я скоро капут, всё. Отложив черпачок, Ягер качнулся к нему и заключил его многострадальную голову в свои ладони, приподнимая. В нос Коле пахнуло водкой, полюбившейся Ягеру последнее время – он уж точно не водицу цедил, пока Коля висел тут на ремнях. – Ты предать мы. Твоя страна… больше важно, чем мы. Даже больше важно, чем твой жизнь. Это смелый, ты смелый. Я немного уважать, – Ягер говорил сбивчиво, пьяно путаясь и делая долгие паузы, – ты делать, что нужно. А я не могу. Понимаешь? Коля помолчал, пристально глядя на него заплывшими глазами и чувствуя, как дрожат ягеровы пальцы на его щеках. – Что ты задумал? Ягер сильнее сжал ладони на его щеках, и вдруг быстро коснулся губами заплывших век, рассечённой брови, едва мазнул по разбитым губам, чтобы не причинить боль. – Я убийца, Коля. Но я не могу быть твой убийца, – с этими словами он принялся распутывать ремни на его посиневших запястьях. Коля повалился бы на пол, если бы Ягер не подхватил его под больные рёбра, прижал к себе, – ты можешь стать? Коля коснулся ногами пола и глубоко вздохнул, ощущая смесь водки и одеколона, которой несло от Ягера. Он уже успел смириться со смертью, но сейчас жизнь, кажется, дала ему ещё один шанс. Вернее, не жизнь. Пьяный немецкий полковник, который только утром приказал выдать Колю, пытать его и повесить, по чьей вине ко всему прочему ещё и застрелили Степана. Сейчас немец скорее напоминал того Клауса, которого Коля знал всё это время, или, как ему казалось, он знал. С чего бы ему вдруг снова быть хорошим и отпускать Колю восвояси? – Я не выдам вам ничего и не приведу вас к отряду, я скорее сдохну в канаве, – прошипел Коля, отшатываясь. Ягер выглянул на улицу – уже смеркалось, большинство солдат разошлось на ночлег. Медлить было некогда. – Я не идти за ты. Идти куда хотеть, прятать себя в деревня. Зольдат не искать слишком хорошо, я следить. Только идти, пожалуйста. – Так часовой там, на выходе, – Коля изобразил ружьё на изготовку, – думаешь, далеко уйду? – Всё нормально, – Ягер постучал себя по груди, – выходить через 5 минута и бежать. Сжав его плечи и окинув долгим прощальным взглядом, Ягер подхватил со стола бутылку, оставленную ранее, и вышел, оставив дверь приоткрытой. Спустя пару секунд, до Коли донёсся преувеличенно весёлый голос Ягера: – Helmut, das ist unser letzter Tag in diesem Kaff. Trinkst du einen mit mir? Komm schon – auf die Ergreifung des Partisanen! Na los, doch nicht hier... Gehen wir rein. Судя по всему, часового не пришлось долго уговаривать: немецкая речь и пьяный смех Ягера затихли в отдалении, затем хлопнула дверь – и наступила тишина. Эта тишина прозвучала сигналом для Коли: согнувшись в три погибели и поминутно оглядываясь, он выскочил наружу и, передвигаясь перебежками, был таков.