Эхо полей

Шёл 1944 год. Ягер вернулся с фронта, покинув ряды вермахта и дав присягу сс в должности штандартенфюрера. Кавалеру Железного креста предоставили непыльное место в лагере и должность преподавателя. Ягер думал, что в вермахте он возненавидел фронт, но должен был признать, что драться с лучшими танкистами врага было куда лучше, чем стеречь военнопленных. С этим неплохо справлялись и овчарки. – Die neuen Gefangenen sind angekommen, Klaus. Kommen Sie ihnen nicht zu nah – sonst erstickst du noch bei dem Gestank, – Гримм энергично подтолкнул Ягера локтём, на что тот криво улыбнулся, – Es sind viele Panzerfahrer dabei, habe ich gehört. Ich nehme an, das interessiert Sie besonders. – Doch ich habe bisher niemanden gefunden, der es mit mir lange ausgehalten hätte – weder an der Front, noch hier, – самодовольно усмехнулся Ягер, но прикусил язык, вспомнив о чём-то, – Nun ja… es gab tatsächlich einen Fall… – он коснулся своей искалеченной щеки. Гримм любопытно подался вперёд. – Sie haben mir die Geschichte Ihrer Narben noch immer nicht erzählt. Alle sind neugierig… – Ich hätte nie gedacht, dass man zur SS wegen Neugier aufgenommen wird, – ответил усмешкой Ягер и хлопнул по плечу коменданта, – Einst bei einem Glas Schnaps … Diese Geschichte ist nichts für zwei Minuten, Walter. Подав гудок, поезд застыл у платформы перед воротами лагеря, из которых прибывшие не выйдут уже никогда. Ягер выпрямил спину ещё ровнее, если это было возможно, и сцепил руки за спиной, готовясь отобрать прибывший материал для своего проекта. Грязные и пахнущие нечистотами люди повалили из вагонов. Опять пленные с восточного фронта и евреи? Здешние парни из гитлерюгенда, которые и не нюхали пороху, отзывались о пленных с восточного фронта не лучше, чем о животных. И только Ягер с парой выходцев из вермахта знал: под боком притаился жестокий враг, притаился и ждёт слабины. И будь Ягер проклят, если он ещё раз покажет эту слабину. Пробежавшись по шеренге заключённых, взгляд Ягера вдруг будто споткнулся обо что-то острое, что резануло глаз. Ягер прищурился на лицо одного из пленников, показавшее смутно знакомым. Тот был заросший и грязный, как и все остальные. Но свалявшиеся борода и волосы отливали золотом, несмотря на всю грязь и мерзость, в которой он находился. А взгляд исподлобья был прикован к Ягеру в ответ. И Ягер почувствовал, как впервые с его последнего танкового боя в груди шевельнулось что-то. Азарт. И застарелая ярость. – На колени! – скомандовал Гримм голосом переводчицы, и пленники упали, как подкошенные. Все кроме пятерых, и, конечно, его. Раз он здесь, его скорее всего взяли на поле боя. “Lieber stirbst du gleich, oder, Ko-lja? Als mir von Angesicht zu Angesicht gegenüberzustehen – wie ein Mann,” – подумал Ягер и сделал шаг вперёд, заметив, что Гримм приготовился отстрелять их, как зайцев, загнанных в ловушку, и, когда пистолет Гримма поднялся на Колю, Ягер мягко придержал его руку. – Warten Sie, Walter, schenken Sie ihn mir. Ist das nicht ein neugieriges Exemplar? – Insekten interessieren mich nicht. Aber holen Sie sich ihn ruhig. Viel Spaß dabei. – Гримм опустил пистолет, и Ягер указал охране на Колю, чтобы те вытащили его из людского месива. Если Коле суждено умереть, то Ягер не позволит этому случиться так быстро. Колю подвесили за крюк на потолке, и тот слегка качнулся на нём, глядя на Ягера шалыми глазами. – Вот мы и в привычной обстановке, а, Ягер? – Я слышать, что ты не говорил свой имя. Почему? – Ягер стоял у стола, на котором были разложены разные пыточные инструменты, и с любопытством водил по ним пальцем. Лицо его было в тени, только шрамы освещались тусклым светом лампы, и Коле показалось, что с этим Ягером лучше придержать язык. Однако, когда его это останавливало? Больше не нужно было притворяться наивным деревенским пастушком, и Коля хмыкнул: – А что, я вам, немцам, что-то должен? – Ты помнишь наш последний день? – вкрадчиво спросил Ягер. После того, как он отпустил Колю на все четыре стороны, он часами сидел с учебником русского, чтобы однажды сказать Коле всё, что копилось в его душе все эти годы. Русский язык царапал нёбо, всё ещё чужой, но уже гораздо более понятный. Ягеру захотелось смеяться. Столько раз представлял эту встречу, а что сказать теперь он совершенно не знал. Интересно, а Коля выучил хотя бы три слова на немецком ради него? Коля посмотрел на Ягера оценивающе, будто притаившийся хищник – это было неудивительно. Все они были волками. – Я всё помню. Молчание. “И?” – захотелось крикнуть Ягеру. Коля вздохнул и посмотрел Ягеру в глаза. Тяжело было видеть его настолько фашистом, безэмоциональным, в форме сс, и ещё тяжелее было делать вид, будто пьяный Клаус не целовал его перед тем, как спасти ему жизнь, пока он, беспомощный, болтался в такой же позе в ожидании своей казни 3 года назад. – Ты хочешь знать, для чего ты спас меня? Я прошёл курсы, стал танкистом и разбил много, много ваших танков, пока не попал в плен. Я использовал все приёмы, о которых ты мне рассказал, против твоих людей. Ты доволен своим учеником? Ягер неторопливо снял неизменные перчатки, после чего сжал челюсть Коли, вынуждая запрокинуть голову. Ему хотелось рассмотреть каждую морщинку, каждый шрам, который оставила на Коле война. За три года война сделала из тонкого мальчика мужчину, который вероятно мог бы потягаться с Ягером на поле боя. И, зная Колю, Ягер был почти уверен, что мог бы даже проиграть Коле, поддаться, что он однажды и сделал. – Я работаю как учитель сейчас. Учу танкисты. Я гордиться такой ученик. Коля затаил дыхание, глядя в лицо, которое было сейчас непозволительно близко, распахнутыми в неверии глазами. Клаус в форме эсэс хвалит его танковые успехи? Может быть, его всё-таки повесили тогда, и это его предсмертный бред? Отпустив его, Ягер кашлянул и отступил. – Меня поймали. Что теперь, Ягер? Хочешь взять реванш за подбитые танки? Будешь бить, пока мясо не полетит? – Коля чувствовал прилив невиданной дерзости. Ему хотелось как следует встряхнуть Ягера за грудки, вытрясти из эсэсовской формы, которой Ягер явно не принадлежал. – Отличие от них, я знаю твой имя. Сказать мне фамилия, – велел Ягер, игнорируя вызывающие слова Коли, – молчать нет смысл. Если ты искать смерть, она тут, – проигнорировав его выпад, Ягер указал рукой на окошко под потолком пыточной. Коля усмехнулся его высокопарности. – Не пугай меня, Ягер. Смерть за мной ходит давно. Я тебе скажу, но только по старой дружбе. Лейтенант Ивушкин. И-ву-шкин. Ягер удовлетворённо кивнул, записывая ответ в папку. Он стоял достаточно близко, чтобы Коля мог достать его, ударить коленом по яйцам или в живот, причинить хоть немного боли. Вместо этого Коля качнулся вперёд всем телом, зажав папку Ягера между их телами. Он сам так и не понял до конца, что хотел сделать – припугнуть, не дать расслабиться – в итоге его губы ткнулись в губы Ягера, а неопрятная грязная борода прижалась к чисто выбритому подбородку немца. Ягер вытаращил глаза, прижав папку к груди, и едва заметно двинул губами навстречу, превращая простое касание в полноценный поцелуй, однако быстро взял себя в руки и отшатнулся. – Почему ты это делал? – Это чтобы ты из фашиста стал человеком, – криво улыбнулся Ивушкин, – поцелуй, говорят, даже из жабы делает принцессу. А ты чем хуже? Ягер прочистил горло, забыв сделать вид, что прикосновение славянина было ему противно. – Почему русские говорят “фашист”? Мы… Nationalsozialisten, это очень другой, – начал Ягер, как будто это было единственным, что его смутило. – Нацист, фашист – думаешь, есть разница? Оглянись, Ягер. Если ты мечтал служить сторожевой собакой, то кто ты есть? Чудовищно смущённый Ягер, спавший с лица перед пленником, смог только выпалить: – Не думать, что я помочь снова. Я помню, что я не был важный для тебя, ты думать только о Совьетунион. Сейчас я думать о Германия, и если ты мешать, ты быть мёртвый, как и остальные животные, – придавая вес своим словам, он подцепил пальцем Железный крест, чтобы Коле было лучше видно, что он теперь из себя представляет. Коля посмотрел на Крест, затем поднял взгляд на Ягера, и тот чуть не задохнулся под его взглядом – столько боли было в нём, столько разочарования, как будто мальчишка только что похоронил того Клауса, которого он знал когда-то давно. – Если бы ты мне не нравился, Клаус, я задушил бы тебя во сне, – тихо сказал Коля, – или просто оставил бы в болоте тонуть. Лучше бы ты и правда утонул, хотя бы человеком остался бы. – Halt die Fresse! – Ягер влепил ему оплеуху и, не в состоянии больше выносить эту пытку, ретировался. Ему нужно было приложиться к бутылке, чтобы хоть немного успокоиться.

***

Шнапс обжигал горло, но не облегчал голову Ягера, которая была занята решением одного вопроса с тех пор, как он узнал в пленнике Колю: почему война сделала Колю мужчиной, а его самого превратила в какую-то пьяную свинью в эсэсовской форме? Ягер никогда не считал Колю животным, он сказал это со зла, от горечи, ведь прошлое не забылось. А вот Коля был предельно серьёзен. И почему Ягеру казалось теперь, что это он предал Колю, а не наоборот? Ягер попытался сосредоточиться на работе, потягивая шнапс, но голова была пуста, и перед глазами застыла беспомощно покачивающаяся под потолком исхудалая фигура Коли. Сдавшись и отложив перьевую ручку, Ягер подпёр подбородок рукой и задумчиво провёл пальцами по губам. Потом ещё и ещё, пытаясь воспроизвести в памяти прикосновение сухих губ. В низу живота потяжелело, и Ягер медленно облизал губы, вновь прикладываясь к стакану и сжав второй рукой себя между ног. Сколько раз он трогал себя, представляя под собой тонкое тело молодого пастушка? Сейчас, когда он увидел Колю во плоти, можно было внести коррективы в свои фантазии… Из тонкошеего паренька вырос худощавый, но гибкий и жилистый мужчина, несломленный и дикий. Ягер вдруг представил себя под ним и застонал в стакан, чувствуя, как дёрнулся в штанах член, откликаясь на новую фантазию. Захотел бы Коля… Смог бы он быть с врагом, с офицером эсэс, если тот сам готов раздвинуть перед ним ноги?.. Закусив губы, чтобы не издать новый стон, Ягер чуть расставил ноги под столом, лаская уже всю промежность сквозь штаны и молясь, чтобы в кабинет не влетел вездесущий Тилике. Когда бутылка опустела наполовину, его потянуло обратно в каморку, где он оставил Колю. Он не знал, что собирается сказать или сделать, но чувствовал потребность быть где-то рядом с Колей. Больше он от Ягера не убежит. Прошмыгнув в клеть, Ягер повернулся к Коле, так же висевшему на крюке под потолком, и нахмурился, пытаясь рассмотреть в полутьме. Коля свесил голову на грудь, ноги его волочились по полу, пока он совершал медленные обороты вокруг своей оси, и Ягер мог точно сказать, что тот был в глубоком обмороке. Тело, висевшее на верёвках, медленно повернулось спиной к нему, и без того перепивший Ягер едва сдержал рвотный позыв: многострадальный хребет Коли был измочален, куски мяса местами висели на ниточках и капали кровью на замызганный пол. Кто-то дотошно, со знанием дела пытал Колю, пока Ягер напивался, предаваясь преступным фантазиям. Даже тут, в лагере, Ягер знал лишь немногих, способных не только вешать, но и самозабвенно отдаваться роли палача. Скорее всего, Вальтер не смирился с тем, что у него из под носа увели его жертву. – Verdammter Kolja! – пробормотал Ягер, снимая бесчувственного парня с крюка и подхватывая на руки, не обращая внимания на кровь, капающую теперь на его чистую, с иголочки, форму, – Schon wieder stehst du zwischen Leben und Tod. Понимая, что Коля так долго не протянет, Ягер осторожно устроил худощавое тело на лавке и окликнул охрану, велев аккуратно отнести его в медотсек. Сам он пошёл следом, ступая по дорожке из капель крови, чтобы поговорить о состоянии Коли с местным врачом, в чьи способности он не особо верил. Тот наверно уже забыл, как лечить людей, а не штопать кое-как живой труп, либо бы тело поработало еще неделю на пользу Германии. Настоятельно велев поставить Колю на ноги, Ягер вышел из лагерного госпиталя и прислонился к стене барака, набивая трубку, чтобы запахом табака выбить из ноздрей запах гангрены, витавший в помещении. Если только Коля встанет на ноги, Ягеру будет очень, очень интересно испытать своего первого ученика. Мимо прошла с работ небольшая колонна заключённых, и половина из них обернулась на Ягера, спокойно курящего свою трубку. Ягер уже привык к косым и злобным взглядам тех, кто не мог смириться со своим пленом, но не к такому интересу и откровенной ненависти, написанной на лицах. Не понимая, что привлекло внимание пленных, он оглядел себя и мгновенно осознал: он был покрыт кровью Коли, и наверняка выглядел так, будто покуривал в перерыве между пытками. Кому было не плевать на мнение заключённых? Но отчего-то Ягер поспешил скрыться в здании, вытряхнув недокуренную трубку на землю.