Точка возрождения

Перед глазами Сириуса не переставая мелькали картинки прошлого. Его будто окунули в чан с холодной водой на долгие годы и впервые, изредка давая вздохнуть воздуха. Именно так он запомнил годы в Азкабане. Что-то он помнит так, будто оно происходило через толщу воды — вроде и было, а вроде и не помнит, что-то помнит отчетливо. Он был в прострации первое время, начиная с момента, как Дамблдор в зале судебного заседания произнес серьезным голосом «приговорен к пожизненному заключению». Как? Как это произошло? Директор ведь должен был докопаться! Директор ведь знал, он никогда не предаст Джеймса! Так почему? Почему сейчас он поверил не ему, Сириусу, а какой-то жалкой крысе? Разве Сириус уже не раз доказывал, что он заслуживает доверия? Что он не такой, как остальные Блэки? Остальные Блэки... Сириус так старался. Так старался, а по итогу сидит по соседству с нелюбимой кузиной. В каменном мешке Азкабана время тянулось бесконечно, словно застывшая смола. Сириус давно перестал считать дни — всё сводилось к монотонному ритму: шаги надзирателей, скрип решёток, леденящий холод дементоров… и — самое невыносимое — звуки из соседней камеры. Сначала были крики — яростные, полные ненависти выкрики, от которых даже у привыкшего к кошмарам Сириуса пробегали мурашки. Потом — тишина. А после тишины — тихие всхлипы. Беллатриса менялась после каждого визита тварей. Её безумие, прежде буйное и пугающее, теперь словно выцвело, обнажив то, что пряталось под слоем ненависти и фанатизма. Сириус пытался не слушать, но её шёпот, как ледяные иглы, проникал в сознание. — Кэсси… моя Кэсси… Он вздрогнул. Имя прозвучало так тихо, так отчаянно. Кэсси. Кто это? Сириус никогда не интересовался делами семьи. Он сбежал из дома ещё подростком, отрекся от традиций, от родословной, от всего, что связывало его с Блэками. Имена родственников сливались для него в безликий список на гобелене — лишь тени прошлого, которые он старался забыть. Но теперь это имя — Кэсси — звучало иначе. Оно цепляло, будило смутное чувство вины, будто он упускал что‑то важное, что‑то, что должен был знать. — Эй, — Сириус обратился к мужчине в камере напротив, справедливо полагая, что разговаривать с ним кузина не станет. И хотя её муж был ему неприятен не меньше, но хотя бы тот не был чокнутым. По крайней мере, не таким, как Трикс. — Кэсси — это кто? Мужчина напротив вздрогнул, а затем его взгляд яростно устремился на Блэка. Его немытое, бородатое лицо и отросшие волосы создавали совсем неопрятный, неаристократический вид. Но в глазах горела та же фанатичная ярость, что и прежде. — Ублюдок! Как ты смеешь?! — Родольфус попытался крикнуть, но из горла вырвался лишь хрип, сухой и надломленный, как старая ветка. Сириус невольно отпрянул. Единственная попытка заговорить, проявить хоть каплю интереса — и вот он уже враг. Чёртовы Пожиратели смерти… — Даже не удосужился узнать имя племянницы, которую твои же дружки и заразили? — голос Лестрейнджа, грубый и полный ненависти, продолжал литься, словно яд. — Сука ты, Блэк! Бесчеловечная мразь! Лицо Сириуса вытянулось. В груди что‑то сжалось — не от гнева, а от внезапного, острого осознания. У него была племянница. И он ничего о ней не знал. Ни имени. Ни судьбы. Ничего. — Что… что ты сказал? — прошептал он, чувствуя, как слова застревают в горле. Родольфус усмехнулся — криво, зло, обнажая пожелтевшие зубы. — Ты даже не в курсе, да? Конечно. Зачем тебе знать, что происходит на противоположной стороне. Проще говорить, что сделали Пожиратели смерти, а о своих поступках умолчать. Сириус сжал кулаки, пытаясь удержать внутри бурю эмоций. Кого эта паскуда осуждает? Да на нём столько грехов, что не перечесть! А он, Сириус, невиновен! По крайней мере… по большей части. Но голос сомнения уже вкрадывался в сознание, холодный и безжалостный: А так ли это? — Хотя, какая разница, если в итоге ты тоже здесь, — продолжил Родольфус, будто читая мысли Блэка. Его глаза блеснули в полумраке камеры. — Каково это — сидеть за решёткой рядом с теми, против кого боролся? От судьбы не убежишь, Блэк. Лестрейндж разразился хриплым, надрывным смехом — последним отголоском трезвого рассудка. Сириус отвернулся к стене, но слова уже въелись в сознание, как кислота. Каково это? Он всегда считал себя другим. Не таким, как остальные Блэки. Не таким, как эти фанатики, сидящие по обе стороны решётки. Он бежал из дома, отринул род, выбрал свой путь. Но теперь… теперь он лежал на холодном каменном полу Азкабана, и между ним и теми, кого он ненавидел, не осталось почти никакой разницы. «Можно миллион раз твердить, что он не такой, как другие Блэки, но небольшой ветерок — и вот он, мразь и паскуда, тёмная тварь, даже если не виноват.» Он закрыл глаза, пытаясь отогнать эту мысль, но она возвращалась снова и снова, безжалостная и острая: А кто ты, Сириус Блэк? Шёпот Беллатрисы из соседней камеры — Кэсси… моя Кэсси… — звучал теперь иначе. Не просто имя. И почему Лестрейндж говорит, что ее заразили Орденцы? Но больше думать об этом Сириус не мог, снова пришли дементоры. От отчаяния он перевоплотился в пса и наконец осознал, что вот оно — решение. На пса эти твари влияния не имеют. Но сколько он сможет продержаться в этом обличии, пока не иссякнут силы?

• ────── ✾ ────── •

Первый раз за долгие, бесконечно тянущиеся годы монотонные будни Азкабана нарушились. Сириус давно перестал считать дни — они слились в один сплошной серый поток холода, тьмы и отчаяния. — Хреново выглядишь, Блэк, — раздался женский голос, в котором он с трудом уловил отголоски знакомых интонаций. Сириус поднял морду — и в тот же миг его магия не выдержала потрясения. Анимагическую форму буквально разорвало, швырнув его обратно в человеческое обличье. Он рухнул на каменный пол, едва успев опереться на дрожащие руки. — Ты… — только и смог прохрипеть он, с трудом фокусируя взгляд. Перед ним стояла она. Пропавшая без вести почти за год до тех событий, что привели его сюда. Женщина, чьё имя он уже начал забывать в этом ледяном аду. — Долохова, — выдохнул Сириус, и это слово прозвучало как заклинание, воскрешающее прошлое. Из камеры напротив донеслось судорожное шевеление. Родольфус протиснулся к решётке, вцепившись в прутья побелевшими пальцами. Его глаза, полные недоверия, впились в фигуру у противоположной стены. — И ты тоже, Роди, — тихо произнесла Долохова, и в её голосе прозвучала горькая усмешка. Родольфус издал странный звук — то ли смех, то ли всхлип. Его лицо исказилось, словно он пытался осознать невозможное. — Мерлин… — прошептал он, прижимаясь лбом к холодным прутьям. — Ты жива… но Барти...Тони!.. Долохова лишь кивнула, её взгляд скользнул по обоим мужчинам, оценивая, измеряя, запоминая. В её глазах не было ни радости, ни облегчения — только холодная, трезвая решимость. Сириус попытался подняться, но ноги подкосились. Он уперся руками у стену, пытаясь собраться с мыслями. Как? Почему? Что это значит? Вопросы роились в голове, но ни один не находил ответа. — Что… что ты здесь делаешь? — наконец выдавил он, глядя на неё снизу вверх. Долохова сделала шаг вперёд, и тени от решётки легли на её лицо, превращая черты в мозаику света и тьмы. — Пришла напомнить, что мир не закончился в этих стенах, — её голос звучал ровно, почти бесстрастно. — И что у нас ещё есть дела снаружи. — Вытащишь меня? — хрипло, неверяще спросил Сириус. — Как? И почему только сейчас? Он впился в неё взглядом, словно пытаясь прочесть ответы между строк, разглядеть ложь или хотя бы намёк на неё. Но лицо Долоховой оставалось непроницаемым. Сириус непонимающе уставился на неё, пытаясь осознать происходящее. В голове крутилось: Это сон? Галлюцинация? Или… правда? — Потому что я вернулась только сейчас, — пожала плечами женщина. — Ты бы знал, как я была удивлена. Найти тебя здесь… Впрочем, в нынешних обстоятельствах это почти закономерно. Сириус не знал, плакать ему или смеяться. Долгие годы в этом ледяном аду — и вот она, словно призрак из прошлого, несёт с собой проблеск надежды. Но надежда в Азкабане — опасная штука. Она ранит сильнее, чем отчаяние. — Гарри — замечательный мальчик, — вдруг произнесла Долохова, заставив Сириуса вздрогнуть. Внутри что‑то болезненно сжалось. Гарри. Его крёстный сын. Его свет в этой тьме. Сколько раз он представлял, как объяснит ему всё, когда выйдет отсюда? Сколько раз мысленно клялся, что защитит его, что станет для него опорой? — Что… что ты знаешь о нём? — голос Сириуса дрогнул. — Он всё это время был у Петунии, — Долохова сделала паузу, и в её глазах мелькнуло что‑то неуловимое — то ли сочувствие, то ли решимость. — До поступления в Хогвартс даже не знал, что волшебник. Сириус сжал кулаки, чувствуя, как внутри разгорается огонь — не безумия, не отчаяния, а ярости. Ярости на себя, на обстоятельства, на тех, кто отнял у него годы. Годы, которые он мог бы провести рядом с Гарри, учить его, защищать, быть для него настоящей семьёй. — Не знал? — растерянно спросил он. — А разве Дамблдор не… Долохова улыбнулась — холодно, почти жестоко, и Сириус осекся, не рискнув продолжить. В её взгляде читалось: «Ты правда думаешь, что тут есть место наивным ожиданиям?» — Значит, прошло одиннадцать лет? — наконец выбрал нейтральную тему он, пытаясь унять дрожь в голосе. — Да, — коротко ответила Долохова. — Одиннадцать лет, в течение которых мир не стоял на месте. Сириус медленно поднялся, опираясь на стену. Его взгляд скользнул по решётке, затем — по мрачным очертаниям соседних камер. В голове крутились тысячи вопросов, но самым острым был один: что теперь? — И что ты предлагаешь? — спросил он, не поднимая на нее глаз. — Просто вытащить меня отсюда? Как? Здесь не просто стены и решётки — здесь дементоры. Здесь… сама тьма. Долохова шагнула ближе, и её тень, искажённая решёткой, легла на его лицо. — Я знаю, что здесь, Сириус. И я не идиотка, как ты, — женщина закатила глаза. — Одна холодная аристократка помогла надавить на своего мужа, и мы устроим тебе пересмотр твоего дела. Не тот фарс, после которого тебя упекли сюда, а настоящий суд. Сириус непонимающе застыл. Холодная аристократка? Надавила на мужа? Кто? Кому есть до него дело? В голове пронеслись имена, но каждое казалось нелепым, невозможным. Потом мысль вспыхнула, как молния, — резкая, ослепительная. Цисси. Он едва не рассмеялся, но смех застрял в горле, превратившись в хриплый выдох. — Нарцисса? — прошептал он, всё ещё не веря. — Ты говоришь о Нарциссе? Долохова слегка приподняла бровь, словно удивляясь его медлительности. — Наконец-то дошло. Да, она. Не думал, что твоя кузина способна на такое, а? Сириус прислонился к стене, чувствуя, как земля уходит из‑под ног. Нарцисса. Та самая Нарцисса, которая всегда держалась холодно и отстранённо, которая смотрела на него с едва скрываемым презрением. Та, чья семья презирала его за «предательство» рода. — Почему? — выдохнул он. — Зачем ей это? — Потому что в отличие от тебя она ценит кровь и последнего прямого потомка семьи Блэк. По мужской линии. Сириус снова замер, перебирая в голове слова этой женщины. Да, это очевидно: даже если он предал род, в его жилах всё ещё кровь Блэков. Логично… но всё равно не укладывалось в голове. — Последний? — он непонимающе уставился на Алекс. — А как же мой идеальный брат? Женщина посмотрела на него с нескрываемым презрением. Сириус был уверен: если бы могла, огрела бы его чем‑то тяжёлым. — Регулус умер много лет назад, Блэк, — голос её сочился холодом. — Ещё до того, как ты оказался здесь. Как ты мог не знать? На лице Сириуса появилось нескрываемое удивление. Мысли метались, натыкаясь на обрывки воспоминаний. Младший брат. Всегда на стороне родителей, всегда «правильный» Блэк. Тот, кого мать ставила в пример. Тот, кого Сириус… Он вдруг осознал, что уже давно не вспоминал о нём. Не задумывался. Не искал. Просто вычеркнул из жизни, как и всё, что связывало его с домом на площади Гриммо. — Как? — прошептал Сириус, сжимая прутья решётки. — Когда? Почему я ничего не знал? В голове зазвучали обрывки фраз, случайные упоминания, которые он когда‑то пропускал мимо ушей. «Регулус поступил на Слизерин». «Регулус получил награду за успехи в тёмных искусствах». «Регулус теперь с ними…» Но ни слова — о его смерти. — Он… он был Пожирателем смерти, — произнёс Сириус, словно пробуя слова на вкус. — И всё равно… ты говоришь, он умер? — Умер, — подтвердила Алекс. — Я не знал, — прошептал он. — Я ничего не знал… С противоположной стороны послышался смешок Лестрейнджа. — Понятно, а я злился, что он о Кэсс не знал, этот выродок даже о родном брате не слышал, — полушепотом произнес он. — Теперь знаешь, — холодно ответила Алекс. — И это меняет всё. Потому что ты — последний. Последний, кто может продолжить род. Последний, кто может защитить то, что осталось. Сириус медленно поднял голову. В его взгляде больше не было растерянности. — Хорошо, — сказал он. — Что дальше? — Дальше будет суд, а до него тебе придётся решить, на чьей стороне ты должен быть, и вспомнить, кого ты поклялся защищать, — прозвучали в памяти слова Алекс. Но суд не состоялся ни через месяц, ни через полгода. Время тянулось, как вязкий сироп, пока наконец не грянули долгожданные слова: — В ходе расследования установлено грубое нарушение процессуальных норм. Сириус Блэк был заключён в Азкабан без проведения должного судебного разбирательства, что является вопиющим нарушением магического законодательства. На основании представленных доказательств и свидетельских показаний, а также в связи с выявленными нарушениями, Сириус Блэк полностью оправдан. Министерство магии признало факт необоснованного заключения под стражу и обязано выплатить компенсацию за причинённый моральный и физический ущерб. Кроме того, бывший председатель Визенгамота, допустивший эти нарушения, отстранён от должности. Сириус замер, словно не веря своим ушам. Его некогда роскошные чёрные волосы спутались и падали на лицо, впалые щёки и острые скулы выдавали долгие годы лишений. Он всё ещё не мог привыкнуть к яркому свету, к множеству людей вокруг. Произошло. То, чего он ждал так долго. Но вместо ликования — лишь ледяной комок в груди. — Выпрямись, Блэк, ты оправдан, — голос Алекс прозвучал как далёкий звон колокола, на мгновение оглушивший его. Он машинально выпрямился, пытаясь вернуть остатки былой грации. Каждая мышца помнила долгие годы неподвижности в камере Азкабана. В стороне неподвижно стояла Нарцисса — воплощение холодной безупречности, словно изваяние из белоснежного мрамора. В её серебристых глазах плескалась бурная смесь чувств: робкая радость от того, что правда наконец восторжествовала, и острая боль при виде измученного кузена. На мгновение в сознании Сириуса что‑то щёлкнуло — и перед ним словно растаял ледяной облик Нарциссы Малфой. Вместо неё возникла юная Цисси Блэк — та самая милая девочка из далёкого прошлого. Он вспомнил, как она, лёгкая и воздушная, кружилась в танце на семейных вечерах, словно нежный цветок, чьё имя так не походило на суровые имена прочих Блэков. Но видение растаяло в одно мгновение, сметённое непробиваемой маской хладнокровия, навсегда застывшей на лице Нарциссы. Остался лишь призрак былой нежности — неуловимый, совсем незаметный, как солнечный свет в камерах Азкабана. — Верно, кузен, — её голос звучал холодно и чётко, каждое слово отточено годами практики. Блондинистые волосы блестели в свете магических факелов. — Теперь тебе нужно восстановиться и ответить тем, кто нападает на тебя. В стиле Блэков, конечно же. Сириус вздрогнул. В стиле Блэков…Он медленно повернулся к ней. Лицо, измученное годами в Азкабане, исказилось от боли, но он взял себя в руки, поправляя потрёпанную мантию. Взгляд зацепился за мальчиком рядом с ней — и вдруг стал осмысленным. В глазах, когда‑то озорных и живых, теперь была тоска, но при виде ребенка, в них вспыхнула искра. — Джейми? — прошептал он, голос сорвался, руки потянулись к мальчику. — Идиот, это Гарри, — Алекс тут же опустила на него тяжёлый взгляд, её янтарные глаза сверкали от раздражения, но в голосе слышалась жалость. — Гарри? — взгляд Сириуса прояснился, на лице появилась тень улыбки. — Ты так вырос… Совсем как Джеймс, но глаза Лили… Зал наполнился шумом: журналисты с перьями и пергаментами рвались вперёд, вспышки камер слепили. Авроры в синей форме сдерживали натиск, палочки наготове. — Смотри‑ка, Нарси, как они пытаются прорваться, — саркастично заметила Алекс, скрестив руки на груди. Нарцисса презрительно фыркнула: — Слушай внимательно, кузен. С этого момента все вокруг — твои враги. Они без доказательств отправили тебя в Азкабан. Все твои «светленькие» друзья предали тебя, а те, кого ты оставил в прошлом, боролись за тебя до конца. Так что в этот раз выбери правильную сторону. Слова эхом отдавались в голове Сириуса. Все друзья предали. Питер сбежал, оставив поддельную историю. Джеймс и Лили погибли, а их друзья… поверили в его предательство. Даже самые близкие. Он сжал кулаки. Боль отступала, уступая место холодному пониманию. Нарцисса права — никто не попытался разобраться. Просто принял на веру слова тех, кто хотел его уничтожить. «В стиле Блэков.» Горькая усмешка тронула губы. Может, пришло время стать настоящим Блэком? Тем, кто ценит семью, верность и традиции? А не следует слепой воле власть имущих. — Уважаемые, — голос Алекс прозвучал резко, словно удар хлыста, заставляя всех умолкнуть. — Я понимаю ваше рвение взять интервью у Сириуса Блэка, но дайте ему передышку. Он только что вырвался из когтей тьмы. Но Сириус резко оборвал её речь. В его груди бушевало неудержимое стремление — он жаждал говорить, излить душу, поведать всю правду. Он лишь попросил десять минут передышки, а после сумел сбросить с плеч тяжкий груз двенадцати лет заточения. Слова хлынули из него неудержимым потоком, сливаясь в единый, пронзительный крик души. Он обнажал истину — горькую, обжигающую, ту самую, что годами терзала его в мрачных застенках Азкабана. Сознание плыло, мысли путались, он едва осознавал, какие фразы слетают с его губ. И лишь когда произнёс то, ради чего, казалось, прожил все эти годы, внутри что‑то наконец успокоилось. — Уважаемые журналисты, позвольте обратиться к тем, кто некогда звался моими друзьями, — его голос, твёрдый как сталь, разносился по комнате, отражаясь от стен эхом несокрушимой воли. — Вы, предавшие меня, не ждите милости. Прощения вам не будет. Резким движением он развернулся к Гарри. Нарцисса едва заметно кивнула — видимо, он сказал именно то, что нужно. Хотя бы сейчас. — Пора, Блэк. Дела не терпят отлагательств, — Алекс бросила на него короткий взгляд, и вдвоём они шагнули в атриум министерства. Камин поглотил их, выплюнув в роскошных чертогах Малфой‑мэнора. Сириус замер, оглядываясь. После серых, безжизненных стен Азкабана поместье Малфоев казалось невыносимо ярким, вычурным, почти оскорбительным в своей пышности. Он невольно сощурился, будто свет резал глаза. А потом почувствовал на себе взгляд Гарри — тёплый, испытующий. Его мальчика. В груди Сириуса вспыхнуло пламя, которого он не знал долгие годы. То самое чувство, что накрыло его в тот миг, когда он впервые прижал к сердцу крохотный комочек — младенца Гарри. Словно жизнь вновь обрела смысл, будто сквозь тьму пробился лучик света. Но покой длился недолго. В сознании вновь взметнулась буря — ярость, жгучая, неукротимая, когда он узнал, что последние два года мерзкий предатель был рядом с его мальчиком. Ярость на того, кто предал их обоих. Ярость на то, что пока он гнил в Азкабане, предатель жил в довольстве и безопасности. Воспоминания рассыпались в клочья. Он не помнил, как они схватили Петтигрю, как оказались в подземельях Блэк‑хауса. В голове билась одна мысль: месть. — Ты удовлетворён? — голос Алекс прорвался сквозь пелену ярости. Она смотрела на него безо всякого страха, на её лице алели брызги крови. Спокойная, холодная, пугающе собранная — именно за это он её и не любил. За эту способность быть сразу несколькими людьми в одном теле, ведь всего пару часов назад она мило ворковала с Гарри. Хотя сейчас и сам он едва ли был человеком. Его взгляд упал на распростёртое у ног тело. На мужчине не осталось ни одного нетронутого участка кожи. Неудивительно — сначала Сириус изводил его «Круциатусом», швырял режущие заклинания, но когда магия перестала приносить желанное облегчение, обратился к старинным пыточным приспособлениям Блэков. Он видел их лишь однажды — во время мрачной экскурсии по подземельям, которую устроил ему отец, — но словно по наитию знал, как использовать каждое из них. В конце он щедро полил раны Петтигрю заживляющими зельями. Когда на теле не осталось свежих порезов, Сириус нахмурился — слишком аккуратно, слишком чисто. Он поднял кинжал. Одним резким движением отсек три пальца — рядом с тем, что предатель отрубил себе двенадцать лет назад. Медленно повернувшись к Алекс, он произнёс: — Да. Женщина медленно поднялась с кресла, в котором провела бессонную ночь. Её глаза, воспалённые от недосыпа, не отрывались от Сириуса — она следила, чтобы он не перешёл ту грань, за которой уже не будет возврата. Хотя, если честно, она и не стремилась его останавливать. В её душе тоже тлела ненависть к этой крысе — такая же жгучая, как у Блэка. Лишь в те мгновения, когда жизнь едва теплилась в теле предателя, она вмешивалась. Не из милосердия — о нет. Просто лёгкая смерть была бы для него слишком щедрым даром. Тот, кто отнял у Гарри всё, должен был страдать долго, мучительно, до последнего вздоха. — Animalis transforma, — её голос прозвучал холодно, без тени эмоций. Палочка в руке выписала размашистое движение, и в тот же миг тело Петтигрю содрогнулось, теряя человеческие очертания. Через мгновение на полу лежала лишь бесчувственная крыса — жалкий, дрожащий комок шерсти. В углу комнаты давно ждала своего часа клетка. Её ржавые прутья скрипнули, когда женщина распахнула дверцу. Крысюк, едва перевалившись через порог, тут же оказался в ловушке. Створки со скрежетом захлопнулись, а магические чары, сплетённые в металле, надёжно блокировали любое обратное превращение. — Ну вот, теперь можно и в Аврорат сдавать, — произнесла она буднично, словно речь шла о чём‑то обыденном. В её тоне не было ни торжества, ни злорадства — лишь холодная удовлетворённость. Сириус вдруг ощутил, как земля уходит из‑под ног. Всё было кончено. Он сделал это. Отомстил. Мир узнал правду. Петтигрю получит по заслугам — медленно, мучительно, неотвратимо. Слезы хлынули из его глаз, но он даже не заметил их. Они катились по щекам, оставляя мокрые дорожки на измученном лице, а он всё стоял, глядя на клетку, где теперь томился тот, кто столько лет скрывался за маской друга. В душе царила странная пустота — ни радости, ни облегчения. Только эхо давно выстраданной мести, которое, казалось, никогда не затихнет. Алекс глубоко вздохнула, мысленно очерчивая тот нелёгкий путь, что предстоял Сириусу. Годы в Азкабане не проходят бесследно — это знала каждая ведьма и каждый волшебник. Даже те, кто провёл в тюрьме лишь несколько месяцев на этажах без дементоров, потом годами просыпались в холодном поту от кошмаров. А Блэк… Он томился на этаже для особо опасных преступников. Там визиты дементоров не были редкостью — они приходили снова и снова, высасывая тепло, надежду, саму суть человеческой души. Алекс понимала: то, что сокрыто в глубинах души Сириуса, не исцелить ни зелья, ни самыми могущественными заклинаниями. Шрамы, оставленные Азкабаном, будут кровоточить ещё долго — если вообще когда‑нибудь затянутся. Но он был ей нужен в здравом уме и твёрдой памяти: без этого от него не будет никакого толку. — Слушай сюда, Блэк, — произнесла она твёрдо, присаживаясь рядом. Её голос звучал как лезвие, рассекающее зыбкую пелену его отчаяния. — Мы нашли целителей разума. Ты будешь их посещать. — Она намеренно выделила интонацией последнее слово, придав ему вес нерушимого закона. — Это не просьба и не совет. Это условие. Иначе к Гарри ты не приблизишься ни на шаг. В её взгляде не было ни жалости, ни колебаний — лишь холодная решимость человека, который знает: иногда ради спасения нужно быть безжалостным. На попытку Сириуса возразить Алекс даже не дрогнула — её взгляд оставался холодным, непреклонным. — Я его законный опекун, — произнесла она твёрдо, без тени сомнения. — И я не допущу, чтобы ты в состоянии помрачения навредил ему. — Гарри? Никогда! — взорвался Сириус, глаза его пылали неистовой яростью. — Я бы никогда… — Посмотри на себя, Блэк, — перебила она, окинув его пристальным, безжалостным взглядом. — Ты сейчас мало похож на того благородного человека, каким тебя помнят. Сириус невольно опустил глаза — и вздрогнул. На его руках всё ещё алели пятна крови Питера. Он сжал пальцы, будто пытаясь стереть следы, но они не исчезали. — Это… это крыса, — пробормотал он, голос дрогнул. — Это всё ещё кровь человека, пусть и самого мерзкого, — парировала Алекс, изогнув бровь. — Или ты скажешь, что раньше был способен на такое? Если нет — значит, это последствия Азкабана. А если да — значит, ты и без него способен на жестокость. В любом случае Гарри не должен видеть тебя таким. Сириус замер, осознавая, что угодил в хитро расставленную ловушку. Отрицать влияние Азкабана — признать в себе природную жестокость, способность на насилие. Согласиться с тем, что тюрьма изменила его — признать необходимость лечения. Оба варианта отрезали ему путь к Гарри. В тишине, повисшей между ними, Сириус ощутил, как рассыпаются в прах последние обломки его прежней уверенности. — Ты жестокая, — выдохнул он наконец, и слова прозвучали глухо, словно из глубокой пещеры его души. В них не было гнева — лишь горькое признание правды. — Но… я буду посещать целителей. Он произнёс это не как побеждённый, но как человек, осознавший: иной дороги не осталось. Он знал: впереди долгие месяцы борьбы, но теперь у него была цель. Не только месть но и шанс вновь стать тем, кем он когда‑то был. Тем, кто достоин быть рядом с Гарри.

• ────── ✾ ────── •

— Что вы чувствуете сейчас? — голос целителя звучал ровно, привычно, словно он задавал этот вопрос сотни раз. Сириус скользнул взглядом по кабинету — те же тёмные деревянные панели, тот же тяжёлый запах благовоний, те же мерцающие руны на стенах, призванные успокаивать разум. Всё до боли знакомо. Он пожал плечами: — Усталость. Это было правдой — и неправдой одновременно. Усталость пронизывала его насквозь, но не только от бесконечных сеансов. От всего. От необходимости притворяться, что он идёт на поправку. От вежливых бесед с Нарциссой, с которой он не мог позволить себе грубости — не после того, что она для него сделала. Совесть, или её жалкие остатки, держала его на коротком поводке. — Вы провели ритуал очищения? — целитель чуть наклонил голову, изучая его. — Да. Колдомедик нахмурился. Его глаза на мгновение вспыхнули бледно‑зелёным — Сириус ощутил знакомое, едва уловимое давление в сознании, попытку проникнуть глубже. — Мистер Блэк, я настойчиво повторяю: вы не должны мне врать. Сириус вздохнул. Они ходили по этому кругу уже месяцы. Целитель разговаривал с ним, сканировал воспоминания, вытаскивал на поверхность яркие, светлые моменты — детские прогулки в Блэковском парке, смех Джеймса, первые полёты на метле. Пытался заткнуть ими дыры, оставленные Азкабаном. Но, по словам специалиста, Сириус сам блокировал исцеление. «Как я могу забыть?» — думал он, но не произносил вслух. Как стереть из памяти двенадцать лет холода, голода, отчаяния? Как вычеркнуть боль от осознания, что его предали, что он не смог защитить тех, кого любил? Он винил себя. В том, что не разглядел предательства. В том, что все мертвы. В том, что Гарри рос без него. Эта вина стала частью его, как шрамы на теле, — невидимые, но всегда присутствующие. С Нарциссой он был подчеркнуто вежлив. Говорил ей то, что она хотела услышать: «Да, мне лучше», «Я стараюсь», «Я понимаю, что это важно». Врал «во благо», как ему казалось. Но на самом деле ничего не менялось. Он оставался прежним Сириусом Блэком — тем, кто презирал тёмные ритуалы, кто смеялся над семейными предрассудками, кто считал магию инструментом, а не культом. Но где‑то глубоко, в самых тёмных углах души, шевелилось сомнение. Может, он ошибался? Может, если бы он принял наследие Блэков, если бы использовал их знания, если бы не отвергал то, что считал «грязным», — всё сложилось бы иначе? Эта мысль была чуждой, пугающей. Он гнал её прочь, но она возвращалась, как призрак, который не желает уходить. И в этом противоречии — между тем, кем он был, и тем, кем, возможно, должен был стать, — заключалась его главная ловушка. Целитель что‑то записывал в свой журнал, время от времени бросая на Сириуса внимательные взгляды. Но Сириус уже не слушал. — Вы встречались с кем-нибудь из своего прошлого? — вновь спросил целитель. Сириус помрачнел. Вопрос оказался слишком точным. Совсем недавно он виделся с Ремусом, и эта встреча до сих пор не отпускала. Тогда Сириус говорил резко, почти наотмашь, не скрывая накопившейся обиды. Ремус отвечал сдержанно, выбирая слова так, словно боялся сказать лишнее, — и именно это теперь тревожило больше всего. В памяти снова всплыла его фраза: «Даже когда я действовал по просьбе Дамблдора, моё желание быть рядом с тобой было настоящим». Сириус ловил себя на том, что больше не может отмахнуться от неё, как от неудачной формулировки. В этих словах слышалось нечто иное — не дружба, не долг, не привычная преданность. Что-то, о чём он прежде просто не позволял себе задумываться. Это осознание не пугало и не отталкивало. Оно сбивало с толку. Заставляло оглядываться назад и видеть прошлые годы под другим углом — слишком неожиданным, слишком непривычным. Сириус сидел напротив колдомедика-психолога и понимал: вопрос был задан не зря. Он просто ещё не знал, что делать с ответом. — Нет. Сириус Блэк ощутил поверхностное магическое сканирование, после чего услышал тяжёлый вздох целителя. — На сегодня закончим, мистер Блэк. Похоже, сегодня вы не готовы к откровенным разговорам, — произнёс тот. Сириус сжал губы. Возник вопрос: наступит ли вообще момент, когда он сможет быть полностью откровенным? Когда Блэк уже почти подошёл к камину, чтобы уйти, целитель неожиданно добавил: — Мистер Блэк, вам необходимо избавиться от накопившейся горечи и снять собственные блоки с памяти. Вам больше нечего опасаться — всё уже случилось. Сириус замер как вкопанный. «Блоки? Не может быть…» — пронеслось у него в голове.

* * *

— Как проходит лечение? — Нарцисса изящно отпила чай и бережно поставила чашку на округлое блюдце, едва слышно звякнув фарфором. Сириус натянул на лицо привычную улыбку — ту самую, которую месяцами отрабатывал перед зеркалом в мрачных стенах дома на Гриммо. — Всё хорошо, Цисси, всё в порядке, — повторил он словно мантру, стараясь, чтобы голос звучал ровно и убедительно. Нарцисса взглянула на него с едва уловимым укором, и в её светлых глазах промелькнуло то самое выражение — смесь терпения и досады, которое Сириус знал с детства. Он понимал: и она, и Алекс наверняка в курсе всех подробностей его сеансов. Но не вмешиваются. Ждут, пока он сам созреет для откровенного разговора. Тогда зачем эти вопросы? Зачем вынуждать его снова и снова натягивать эту маску? — Да? — мягко переспросила Нарцисса, слегка наклонив голову. — Знаешь, мне тут птичка напела, что в Англии проведут чемпионат мира по квиддичу. И я подумала: почему бы тебе не отвезти туда мистера Поттера? И в тот же миг что‑то внутри Сириуса ожило. Словно искра вспыхнула в тёмной комнате, разгоняя тени. Квиддич… Перед глазами тут же возникли яркие картины прошлого: он и Джеймс, юные и беззаботны, кружат над школьным полем, ветер свистит в ушах, а в груди — пьянящее чувство свободы. Они могли часами летать, забывая обо всём на свете, а после — ещё долгие вечера обсуждать каждый матч, каждый виртуозный манёвр. А потом были полёты над задним двором дома в Годриковой лощине — тихие, почти сокровенные моменты, когда мир словно останавливался. А Гарри… О, Мерлин, как же Гарри летает! Сириус невольно улыбнулся, представив крестника в воздухе. Тот словно рождался для полёта — лёгкость, грация, невероятная интуиция. Порой Сириус, наблюдая за ним, не мог сдержать восхищения: мальчик уже превосходил своего отца в мастерстве. В такие моменты в груди разливалось тепло — гордость, нежность, безграничная любовь. Идея провести время вдвоём с Гарри на чемпионате мира по квиддичу мгновенно зажгла в нём искру радости. Это будет не просто поездка — это будет момент, когда они смогут забыть обо всех тревогах, о тени прошлого, о тяготах настоящего. Только он и Гарри. Только небо, квиддич и смех. — Ты думаешь, ему понравится? — спросил Сириус, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала неподдельная надежда. Нарцисса усмехнулась, кажется, этот вопрос не требовал ответа.

• ────── ✾ ────── •

Сириус кипел от ярости. Всё пошло прахом — драгоценное время с Гарри, которое он так тщательно оберегал, оказалось безвозвратно испорчено. В груди клокотала злоба, сдавливая горло, а в висках пульсировала тупая боль. Он стискивал зубы, наблюдая за вереницей министерских чиновников. Их самодовольные, бесстрастные лица давно превратились для него в олицетворение той самой несправедливости, что годами терзала его душу. Вежливо, сквозь силу, он кивал Люциусу Малфою — лишь ради Нарциссы, единственной родственницы, чьё искреннее желание видеть его свободным ещё теплилось в её сердце. Терпел шумную семейку Уизли, чьи непоколебимая преданность Дамблдору и наивная вера в «светлую сторону» вызывали в нём лишь глухое раздражение. Но всё это казалось сущей мелочью, едва на горизонте вновь маячили зловещие фигуры Пожирателей смерти. Даже спустя годы они неумолимо рушили то немногое, что ему удалось с таким трудом выстроить — хрупкий островок надежды в океане тьмы. Неудивительно, что именно на Снейпа обрушился его вскипевший гнев. — Нюниус! — рявкнул Сириус, едва они столкнулись дома после этого шумного нападения. Его голос сочился ядом. — А почему ты без маски? О, раз я тебя не видел на поле, значит, ты, должно быть, развлекался, издеваясь над магглами в другом месте? Слова ударили точно кинжал. Снейп мгновенно отреагировал — его рука метнулась к палочке, и остриё тут же уставилось в грудь Сириуса. — О, задел за живое? — Блэк расхохотался, но смех его был острым, как битое стекло. — Может, ты и не гнил в Азкабане, но ты такая же чёртова тварь, как и остальные Пожиратели смерти! Глаз Северуса дрогнул, но, к изумлению Сириуса, он вдруг медленно опустил палочку. Однако Блэка это не устраивало — ему нужно было выпустить пар, дать выход кипящей внутри ярости. Рука сама схватила палочку, и он уже готовился нанести удар, как вдруг мощный порыв воздуха швырнул его к стене. Голова с глухим стуком врезалась в камень, перед глазами вспыхнули искры. — Машешь палочкой в моём доме? — раздался ледяной голос. По лестнице спускалась Алекс. Её шаги были размеренными, но в каждом движении читалась скрытая угроза. Она только что напоила Рона и Гарри зельем сна без сновидений и дождавшись, пока оно подействует, спустилась вниз. Взгляд её, холодный и пронзительный, впился в Сириуса. — Ахринел, Блэк? Удар головой о стену оказался неожиданно… целительным. Словно ледяной поток ворвался в раскалённый от ярости разум, смывая пелену гнева. Сириус на мгновение зажмурился, а когда открыл глаза, мир предстал перед ним с пронзительной ясностью. Он виновато перевёл взгляд на Алекс, а затем посмотрел на Снейпа — и в этот миг всё встало на свои места. Снейп. Алекс. Гарри. Цепочка связей, которую он, ослеплённый злобой, умудрился разорвать в своём сознании. Для Снейпа не существовало никого важнее этой женщины — её слово было законом. А для Алекс не было ничего дороже Гарри. И это означало… это означало, что Снейп никогда, ни при каких обстоятельствах, не поднимет руку на мальчика, не сделает ничего, что может разорвать их доверие. Сириус сглотнул. В груди всё ещё клокотала ярость, но теперь к ней примешивалось горькое осознание: он ошибся. Ошибся грубо, по‑детски, поддавшись эмоциям, словно мальчишка, не умеющий держать себя в руках. Ярость затмила логику, превратила разум в раскалённую кузницу, где вместо мыслей — только искры и дым. Он медленно убрал палочку в ножны. Движение вышло неловким, будто мышцы забыли, как подчиняться. В тишине, повисшей между ними, каждый звук казался оглушительно громким: его собственное дыхание, едва уловимый шорох мантии Снейпа, тиканье старинных часов где‑то вдали. — Прости, — выдохнул Сириус, и эти два слова, простые и тяжёлые, словно камни, упали в тишину. Он не смотрел на Снейпа — не мог. Вместо этого его взгляд снова нашёл Алекс. В её глазах не было ни торжества, ни снисхождения. Только холодная, трезвая уверенность, будто она заранее знала, что он придёт к этому осознанию. И от этого стало ещё горше.

* * *

Поздняя ночь окутала дом на Гриммо мрачной тишиной. Сириус сидел у камина, машинально потягивая сливочное пиво из запотевшей бутылки. Слабый свет огня отбрасывал причудливые тени на его осунувшееся лицо. Пиво… всего лишь пиво. Строгий запрет целителей на крепкий алкоголь из-за стабилизирующих зелий. Но разве когда-то Сириуса останавливали запреты? О, он хорошо усвоил этот урок на собственной шкуре. Каждый раз, когда он пытался пренебречь советом и пригубить что-то покрепче, последствия были ужасными. Холод, от которого не спасало никакое тепло — словно дементоры поселились в его душе. Мучительные воспоминания, которые он так старательно пытался забыть, накатывали волнами, грозя поглотить его целиком. Он уже почти погрузился в свои мрачные мысли, когда тишину разорвал резкий стук в окно. Сова. В двенадцать ночи? Сердце пропустило удар. Медленно, словно боясь того, что может увидеть, Сириус подошёл к окну. Письмо. От Алекс. Дрожащими руками он отвязал свиток. «Кто-то подкинул имя Гарри в кубок огня. Мы разобрались, но это вызывает опасения» Всего две строки, но они обрушились на него, словно удар молота. Бутылка выскользнула из ослабевших пальцев, пиво разлилось по полу, но Сириус этого уже не замечал. В одно мгновение все его существо наполнилось паникой. Гарри в опасности. Снова. Его драгоценный крестник, его смысл жизни, его единственная радость после Азкабана… Не раздумывая ни секунды, он бросился к камину. Порошок летучего пламени затрещал в его ладони. — Хогвартс! — выдохнул Сириус, мысленно уже находясь рядом с Гарри, готовый встать между ним и любой опасностью. Но судьба, словно насмехаясь над его тревогой, привела его не туда, куда он рассчитывал. Точнее он просто забыл, что традиционное место назначения для всех, кто пытался попасть в школу через камин – кабинет директора. Вид Дамблдора, восседающего за своим столом, мгновенно вернул его к болезненным воспоминаниям. Мышцы на лице напряглись, а в груди закипела смесь ярости и горечи. Сириус застыл на пороге, не в силах отвести взгляд от человека, которому когда-то безоговорочно доверял. — Сириус? — на лице директора промелькнуло удивление, быстро сменившееся привычной маской доброжелательности. — Сириус, мальчик мой! Не ожидал, что ты всё-таки решишь поговорить со мной. Я так сожалел о том, что произошло… Если бы я знал, я бы никогда не позволил тебе оказаться в Азкабане… Сладкие, лживые слова лились из уст Дамблдора, словно мёд. Но Сириус больше не верил в эту ложь. Перед глазами проносились картины прошлого. Зал суда. Холодный, безжалостный голос. Приговор. «…приговорён к пожизненному заключению в Азкабане». Тогда он смотрел на Дамблдора с надеждой. С верой в его мудрость, в его справедливость. «Он поймёт. Он разберётся. Он поможет». Но директор не помог. Он стоял в стороне, позволяя несправедливости свершиться. Позволяя Сириусу гнить в Азкабане, пока настоящий предатель разгуливал на свободе. Мышцы на лице Сириуса напряглись до предела. Зубы сжались так сильно, что казалось, вот-вот раскрошатся. — Я здесь не для сотрясания воздуха, — каждое слово давалось Сириусу тяжело. На миг он задумался: не забыл ли принять зелье? Или просто превысил дозу алкоголя? По телу пробежала дрожь, словно от ледяного ветра. — Да-да, конечно, я понимаю, мой мальчик, — Дамблдор грустно опустил голову. — Полагаю, до тебя уже дошли вести о попытке подставить Гарри? Сириус кивнул, не в силах произнести ни слова. Почему в кабинете так холодно? Сириус поморщился от пронизывающего сквозняка. — Вы клялись, что Кубок выберет совершеннолетнего чемпиона, но вместо этого он изрыгнул имя моего четырнадцатилетнего крестника! Дамблдор медленно опустил взгляд. Его длинные пальцы сплелись в замок, скрывая дрожь. Что таилось за этими очками-половинками? Стыд? Гнев? Сириус не мог прочесть его мысли — лицо директора оставалось непроницаемым. — Это досадное недоразумение, мой мальчик, — голос Дамблдора звучал почти смиренно. — К счастью, профессор Снейп сумел разорвать контракт Гарри с Кубком, и мы избежали катастрофы. — Вот только это не ваша заслуга! — Сириус шагнул вперёд, чувствуя, как гнев немного согревает его. — Вы снова провалились, директор! Дамблдор глубоко вздохнул, его борода слегка дрогнула. — Я тоже человек, Сириус, — в голосе директора прорезалась усталость. — Я совершаю ошибки, как и все. Да, я виноват перед тобой. Каждый день я корю себя за то, что отправил тебя в Азкабан. Но даже мне не под силу повернуть время вспять. Сириус замер. Что-то в этих словах царапнуло его душу, но он не позволил себе смягчиться. Директор был прав — он не всесилен. Но он был единственным магом первой ступени в Британии. И если даже он, сильнейший во всей стране, не отвечает за свои ошибки, кто тогда? — Годы относительного спокойствия усыпили мою бдительность, — продолжил Дамблдор, словно читая его мысли. — И Гарри заплатил за мою беспечность. Тёмные силы вновь поднимают голову. Я не знаю, появился ли у них новый лидер или вернулся старый. Боюсь даже думать, что нас ждёт впереди. Его голос стал тише, почти шёпотом: — Если мои худшие опасения подтвердятся, нам понадобится надежда, Сириус. Нам нужен Гарри, — голос Дамблдора звучал вкрадчиво, почти умоляюще. — Но пока Александра держит его рядом с собой… Боюсь, мальчик не сможет исполнить своё предназначение. Последние слова повисли в воздухе тяжёлым, удушливым облаком. Сириус почувствовал, как внутри закипает ярость, но держал себя в руках. — Гарри никому ничего не должен! — прошипел он сквозь зубы, его голос сочился ядом. — Он выполнил своё предназначение в ту ночь, а потом был выброшен за ненадобностью! Не только Алекс, директор… Я тоже не позволю вам манипулировать им. Я не совершу той же ошибки. Дети не должны воевать! Они не должны платить за грехи взрослых! Каждое слово было пропитано горечью и болью. Сириус развернулся резко, почти яростно. Его мантия взметнулась, словно крылья разъярённой птицы. Он схватил летучий порох, его пальцы дрожали от напряжения. — Площадь Гриммо, двенадцать! — бросил он в камин, и зелёное пламя поглотило его фигуру. Сириус совсем забыл, что хотел проверить именно Гарри. Разговор с директором высосал все его силы. Дамблдор остался стоять, глядя в пустоту. Его губы едва заметно шевелились, словно он шептал какое-то заклинание. Или молитву. — И где ты шлялся, мальчишка?! — резкий голос Вальпурги Блэк разрезал тишину дома, словно острый нож. Сириус уже открыл рот, чтобы выплеснуть накопившееся раздражение — встреча с Дамблдором оставила после себя горький осадок, а злость клокотала в груди, словно кипящая лава. Но слова матери заставили его замереть. — Тебе пора прекратить эту жалкую саможалость, Сириус! — продолжала Вальпурга, её голос звенел от негодования. — И немедленно взять себя в руки! Думаешь, я не вижу, как ты рассыпаешься на части? Сириус прищурился. Откуда матери известно о его душевном состоянии? Его взгляд метнулся к портрету Финеаса Блэка, и всё стало ясно. Наверняка этот старый сплетник подслушал разговор в кабинете директора и разболтал другим Блэкам. — Ты настолько слаб и жалок сейчас, — продолжала Вальпурга, не замечая его внутреннего монолога, — что даже видеть своего драгоценного крестника можешь лишь с позволения других! Её слова били точно в цель, каждое — словно удар хлыста. Но за этой жестокостью Сириус начал различать нечто иное — беспокойство, почти материнскую заботу. Вальпурга Блэк никогда не умела проявлять чувства иначе, чем через критику и давление. — Если действительно хочешь защитить Поттера, — голос её стал чуть тише, но от этого не менее пронзительным, — начни с защиты самого себя. Слабый Блэк никому не помощник, запомни это! Сириус сжал кулаки, но не от гнева — от осознания её правоты. Его мать, как всегда, говорила то, что было нужно услышать, пусть и в своей характерной манере. — Спасибо за совет, - буркнул Сириус и ушел в свою комнату.

***

Он начал с книг. С тех немногих «безобидных» томов, которые еще можно читать не переступая через собственные предубеждения. Родовая библиотека хранила куда более серьезные знания, но старые идеалы мешали сразу к ним прикоснуться. Медленно, с неохотой, но Сириус вдруг понял, что многое вспоминает, а не узнает заново. Будто эти знания жили где-то в глубине его сознания все это время. К первому испытанию турнира, на которое он пришел посмотреть из чистого интереса и желания провести время с крестником, Сириус осознал слова колдомедика. В его голове действительно стояли блоки на памяти и постепенно они таяли, будто бы их и не было. И он до сих пор не решил, хочет ли знать, что заблокировала его память или нет, поэтому решил отвлечься. Первый тур был как раз кстати. Драконы… Они будоражили кровь, пробуждали старые инстинкты. На мгновение Сириус представил, как они с Джеймсом участвовали бы в таком турнире, наплевав на возрастные ограничения. Возможно, даже победили бы. Улыбка скользнула по губам, но тут же исчезла, когда дракониха подожгла трибуны. В голове эхом отозвались слова Дамблдора: «Тёмные силы поднимают голову». Не раздумывая, Сириус бросился на поиски Гарри. Всё остальное отошло на второй план. Он нашёл крестника застывшим перед драконом, который вдруг начал успокаиваться. Что-то в ошеломлённом взгляде Гарри заставило Сириуса замереть. Затем события понеслись вскачь: Гарри нашёл Уизли и девчонку Грейнджер, а сам Сириус словно растворился в дыму и суматохе. Особенно его внимание привлекла Алекс, поглотившая пламя — это впечатляло. Следующий раз он увидел крестника уже рядом с Крамом в тесном коридоре недалеко от Больничного крыла. Что его мальчик искал у болгарского чемпиона? Когда они успели сблизиться? Сириус огляделся — вокруг вилась тонкая паутина чар конфиденциальности. Он не собирался вмешиваться, но что-то толкнуло его принять анимагическую форму. Человеком он более заметен, а псом он мог скрываться в тенях. Сириус замер за углом, прислушиваясь. — Усердно учись и побеждай, ведь отныне твоя слава — это моя слава, — прозвучали ритуальные слова из уст Гарри. Что это значит? Его мальчик ищет последователей? Почему? Что происходит? Нет, Гарри вряд ли понимает истинный смысл этих слов — они фактически означают признание вассалитета. Или понимает? Алекс явно обучает его не только безобидной магии. Голова начала раскалываться. Может, он пропустил приём зелья? Или это все — это просто плод воображения? Сириус отступил в тень, растворился в сумраке, направляясь на площадь Гриммо. Не встретившись с крестником, он залпом осушил склянку с зельем, принесённую верным домовиком матери, и рухнул на диван в гостиной. Портрет матери наблюдал за ним с неодобрительным прищуром. *** После этого Сириус заперся в стенах дома на Гриммо, словно в собственной тюрьме. Из-за стресса — или собственной беспечности — он забывал принимать важные зелья, прописанные колдомедиками-менталистами, поэтому его мысли путались, реальность смешивалась с видениями, и он уже не мог понять, где заканчивается одно и начинается другое. Письма Гарри, визиты к целителям — всё проходило будто сквозь туман. Он действовал, но словно во сне, не чувствуя связи с реальностью. — Сходи в ритуальный зал, мальчишка! — голос Вальпурги прорвался сквозь пелену его оцепенения. — Проведи ритуал очищения! Кричер! Сопроводи моего непутёвого сына! — Не хочу! — Сириус нахмурился, но домовик уже принял решение. Кому он верен больше — живому, но упрямому хозяину или мёртвой, но любимой госпоже? В одно мгновение он оказался в ритуальном зале, а тяжёлые двери захлопнулись за спиной. Глубокий вдох — и воздух наполнился древними ароматами магии Рода. Как он мог так долго избегать этого места? Что-то щёлкнуло внутри, возвращая ясность мыслей. Движения стали уверенными. Он переоделся, накинув на голое тело невесомую ритуальную мантию. Магия не любит суеты — он помнил это. Медленно приблизился к ритуальному камню, сжимая в руке кинжал. Надрезал ладонь, позволяя крови капнуть на древний камень. Слова полились сами собой: — О мать наша, Магия, о предки Великие, В час сей дайте мне очищение, Чтоб вернулся я обновлённым, С чистым сердцем, с ясным взором. Пусть уйдёт всё тёмное, пустое, Вновь рождённым стану я. Камень засветился мягким светом, и с каждым словом Сириуса вокруг него закружился вихрь магии. Пылинки в воздухе затанцевали в древнем танце, а стены зала отозвались тихим гулом. Магия Рода пробуждалась, очищая его разум и душу от накопившейся тьмы. Такой простой ритуал… Почему же он годами его избегал? Сириус до сих пор не мог понять. Ведь это не было чем-то тёмным или злым — просто древняя магия, связь с предками. Но тогда, в юности, всё казалось иначе. «Тёмная магия», — фыркал он, вспоминая свои подростковые выходки. Как же он был глуп! Верил, что справится сам, без этих «пережитков прошлого». Материнские наставления пролетали мимо ушей, словно надоедливый шум. Даже Нарцисса пыталась достучаться до него, а он только отмахивался и врал ей в лицо. После Азкабана, когда разум был на грани, когда целители умоляли обратиться к традициям рода — и тогда он упрямился! Сириус прижался лбом к холодному камню, чувствуя, как тот пульсирует силой. Что мешало ему раньше? Гордость? Самоуверенность? Желание доказать всем, что он особенный, что справится без этих «старомодных ритуалов»? Почему мать не заставила Кричера перенести его сюда раньше? Может, надеялась, что он сам дойдёт до этого? Или ждала, пока он наберётся достаточно мудрости, чтобы принять свою природу? «Какой же я был дурак», — пронеслось в голове. Столько лет упущено, столько боли можно было избежать, если бы он просто прислушался. Юношеский максимализм… Как же он его подвёл. Сириус сжал кулаки до хруста в суставах. Почему? Почему он был таким слепым, таким упрямым? Всё это время ответы были рядом, а он отвергал их, как надоедливую муху. Кап — одинокая слеза упала на холодный камень. Родители… Их больше нет. Только портреты, только их голоса, доносящиеся откуда-то издалека. Они всё ещё здесь, но уже не с ним. Кап — Регулус. Младший брат, который до последнего пытался сохранить их связь. А потом эти слова… Слова, сказанные в бреду, в момент слабости. «Джеймс — мой единственный брат. Я всю жизнь был одинок, пока не встретил его». Были ли они правдой? Сириус сжал кулаки, чувствуя, как внутри всё сжимается. Может, он просто придумал себе эту историю про одиночество? Использовал её как оправдание, чтобы разорвать все связи с семьёй и кинуться в омут с головой за Джеймсом? Джеймс… Его взъерошенные волосы, его заразительный смех, его безоговорочная вера в Сириуса. Он был рядом в самые тяжёлые моменты, поддерживал, помогал. Но разве это давало право Сириусу отвергать всё остальное? Разве дружба оправдывала то, что он наплевал на свой род, на семью, которая, пусть и по-своему, но любила его? Перед глазами возник образ Джеймса — с его вечным вороньим гнездом на голове, с его фирменной ухмылкой. Нет, дело было не в дружбе. Сириус бросился в омут с головой потому, что любил этого человека больше жизни, больше себя самого. Теперь уже ничего не изменить. Джеймс ушёл навсегда, семья рассыпалась в прах, а Сириус остался один на один со своими ошибками и сожалениями. Стоя перед ритуальным камнем, он наконец-то понял, как глупо было делить мир на чёрное и белое, на друзей и врагов. Как глупо было думать, что можно выбрать только одну сторону, отвергнув всё остальное. Сириус закрыл глаза, чувствуя, как боль скручивает внутренности. Какой же он был самонадеянный глупец! Считал себя умнее всех, выше традиций, сильнее предрассудков. А теперь… теперь он стоял здесь, понимая, сколько всего потерял из-за своей юношеской горячности и упрямства. Родители не вернутся, чтобы обнять его. Регулус не рассмеётся своим особенным смехом. Джеймс не хлопнет по плечу и не скажет своё фирменное: «Сириус, ты гений!» Всё это ушло навсегда. И только сейчас он понял, как много потерял, гонясь за призрачной свободой и собственными иллюзиями. Слеза за слезой падали на камень, словно отсчитывая потерянные годы, упущенные возможности, несбывшиеся мечты. Кап. Кап. Кап. Он наконец-то понял — слишком поздно, слишком болезненно. Но лучше поздно, чем никогда. Потому что Гарри… Гарри всё ещё жив. И он не имеет права подвести своего крестника так же, как подвёл всех остальных.

• ────── ✾ ────── •

Перемены в Сириусе были настолько разительными, что даже опытные колдомедики не могли скрыть своего удивления. Словно пелена спала с его глаз, и в голове наконец-то начал наводиться порядок. Дни и ночи он проводил в библиотеке Блэков, погружаясь в изучение дневников предков, особенно тех, что касались родовой магии. Каждая страница открывала ему что-то новое о его семье, о его наследии. Гриммо-плейс постепенно оживал под его руководством. Сириус навёл идеальный порядок, словно сметая пыль не только с полок, но и со своей души. Он призвал старых домовиков, которые служили роду Блэк веками. Когда они появились, то не могли сдержать слёз — несколько часов они причитали о том, как долго благородный наследник тянул с их возвращением. Но самым важным стал момент, когда он впервые за долгое время встал перед портретом матери на колени. Два года они общались, но только теперь он по-настоящему осознал свои ошибки. Его голос дрожал, когда он просил прощения за своё поведение, за упрямство, за то, что отвергал наследие своего рода. — Я верну роду величие, — тихо, но твёрдо произнёс Сириус, глядя в глаза портрету. — Обещаю. — Не бросайся обещаниями, глупый ребёнок, — Вальпурга на портрете хмыкнула. — Только действия, а не слова докажут это. — Я знаю, но я чувствовал, что должен сказать это, — Сириус опустил взгляд, сжимая кулаки. — Ты приняла меня после Азкабана, а я тогда отделался лишь пустыми словами. За два года, кроме разрыва с старыми друзьями, я ничего не сделал, чтобы доказать своё изменение. Вальпурга долго смотрела на сына, её глаза изучали каждую черточку его лица. — Ты всегда был упрямым, Сириус. Я думала, что это пройдёт с возрастом, что ты научишься на своих ошибках. Но твоя упёртость превратилась в безрассудство, а импульсивность — в настоящее бедствие для рода. — И ты выжгла меня с гобелена. — Да, выжгла, — резко ответила Вальпурга. — Но Род остался с тобой, глупый мальчишка. Ты просто не хотел этого видеть, не хотел признавать свою связь с нами. Сириус поёжился, вспоминая все те годы, когда он отвергал своё наследие. Теперь он понимал, насколько глупо себя вёл. — Блэки всегда были сильны числом, — в голосе женщины проскользнула горечь. — А теперь… теперь от нашего рода остался только ты. Один. Последний прямой наследник. Сириус почувствовал, как внутри что-то надломилось. Сириус замер, чувствуя, как холодок пробежал по спине. В памяти всплыли картины из Азкабана — соседняя камера, где металась Беллатриса. Судьба сыграла злую шутку, заперев их вместе. Он помнил её прежней — несгибаемой, верной традициям, живущей по законам магии. А теперь она… сломленная потерей дочери, шепчущая одно и то же имя. «Кэсси, Кэсси…» — эти звуки преследовали его ночами. — Я понимаю, — произнёс он, стараясь скрыть дрожь в голосе. — И я сделаю всё, чтобы вернуть роду былое величие. — Посмотрим, — в глазах Вальпурги мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Но помни: одного желания мало. Нужны действия, сын. Настоящие действия. Сириус вновь погрузился в изучение древних фолиантов. Гримы, адские гончие, некромантия… Чем глубже он погружался в исследования, тем яснее становилась картина. Оказывается, предназначение Грима — быть верным спутником некроманта. Он закрыл глаза, пытаясь осмыслить прочитанное. Слишком много совпадений накопилось в его жизни. Будучи потомком древнего рода Гримов, владеющего магией Теней и кровной магией, он обрёл способность принимать форму Грима (первый за последние лет двести). Судьба свела его с Поттером — прирождённым некромантом, хоть и латентным. А дальше он стал крёстным отцом нового некроманта. «Какая ирония», — подумал Сириус, перелистывая страницы. Все эти годы он считал, что обрел анимагическую форму своими собственными усилиями, сам выбрал себе друзей. А теперь выходило, что его жизнь с самого начала была предопределена. Его существование теперь полностью крутилось вокруг Гарри — его драгоценного крестника. Случайность это или знак судьбы? Может быть, все эти совпадения — не просто совпадения, а часть большого плана, который он только начинает разгадывать? Сириус задумчиво провёл рукой по обложке книги. Возможно, пришло время взглянуть на свою жизнь под другим углом и принять то, от чего когда-то так отчаянно пытался убежать. Очевидно было одно — даже без этой чертовой судьбы он бы никогда не предал Гарри.