Гипсофила

      — А ты настойчивый, — Куина подошла сзади, чувствуя, как жар огня обгладывал кожу, как воздух смешивался с запахом гари и дыма. Весь этот мир рушился у нее на глазах, но он никогда для нее ничего не значил. Это всего лишь еще один этап, который они должны пройти и оставить за собой.       — Только я не особо уверен, что это в самом деле нам было нужно, — он усмехнулся, положив карту в карман. — Ну и балаган они тут устроили, да?       — Не без помощи твоего дружка, — она усмехнулась. Чишия смотрел, как сигарета из одного уголка ее рта отправилась в другой.       — Кстати, где он?       — Полагаю, снаружи. Мы планировали встретиться внизу, но… — он осмотрел помещение, — я его тут не наблюдаю.       — Пойдем отсюда, — она брезгливо сморщила нос и помахала рукой перед лицом, отгоняя дым. Чишия осмотрелся еще раз. Он не видел его после того, как они расстались у дверей, ни разу. По словам Куины, он тут здорово всем мозги задурил и, вместо того, чтобы заставить других думать, он заставил их бояться и ненавидеть. Как будто каждый раз, делая что-то, наподобие этого, он за что-то кому-то мстил. И месть эта была, словно затупленный нож, но главная — ненасытная. Ей всегда мало, как бы Нираги не лез вон из кожи.       Да, и вправду — Чишия будто смотрел в кривое зеркало. И, к несчастью, то, что ему хватало мозгов притуплять свои порывы или, во всяком случае, делать их менее явными, не делало его лучше Нираги. Он это знал. Не скрывал от себя. Давно уже понял, что можно обмануть кого угодно, но не себя. Ты всегда знаешь правду, всегда можешь ее нащупать внутри и, чем сильнее будешь ее отторгать, тем сильнее она будет тебя пожирать.       Он развернулся, выходя на улицу.       Впрочем, так же, как он не помнил момент того, как им чудом оказался у Нираги в комнате и о чем они говорили в их первую встречу — точнее, помнил смутно и скорее угадывал очертания фраз, нежели в самом деле мог их вспомнить — так же случилось с этим вечером. Он помнит карту в своей руке, размышления о поведении Нираги, он помнил сигарету, зажатую между губ Куины, помнил, как приятно было выйти из жаркого помещения и вдохнуть свежий воздух. Следом, так же ярко, он вспоминал себя, скрученного у дизельного генератора, державшего холодной рукой за панель, и смотрящий на лужу рвоты перед собой. Стыд, да и только. Но между этими двумя событиями в его голове были лишь смутные образы, которые он и не стремился вспоминать.       Просто Чишия всеми силами старался избегать страданий, прочно игнорируя то, как Нираги старался его выучить ими, будто чувствовал кожей, что только через страдания Чишия нащупает сам себя, только таким образом он увидит себя.       — Не видно его что-то, — Куина вглядывалась в толпу. Нираги она бы заметила сразу — длинного и тощего, порой скрюченного так, что издалека он похож на знак вопроса. — Он же… ну, он же не мог не выйти из здания, так?       Чишия обернулся, глядя на огонь, слушая треск и как что-то, кажется, обвалилось внутри. Мог бы Нигари не успеть выйти из горящего отеля? Какой бред. Он что, дебил? Да тут и последние дебилы успели бы выйти…       — Я просто… Ну, его мог кто-то словить за кражей карт и вырубить?..       Чишия моргнул. Бред. Какой бред. Разве такое возможно? Это же Нираги. Но в голове всплыла картина: обгоревшее тело, уже сожранное пламенем до углей, и это так его испугало, что он слабо дернулся и качнул головой.       — У него, думаешь, винтовка, как украшение висит?       — Ну, ударить со спины и все. Нираги тощий, как палка, что там его ушатать? Я бы смогла за пару минут… Ой, — она опомнилась. Это же для нее Нираги просто забавный пацан, по которому она даже немного поскучает, если больше не увидит, но ведь Чишия… Она перевела взгляд на его лицо, которое так привычно ничего не выражало, и она понятия не имела, что в его голове сейчас творилось. — Но я уверена, что он не какой-то идиот, чтобы в самом деле попасться. Иначе он бы умер на какой-нибудь игре.       — Да… да, ты права, — он кивнул, будто бы ему в самом деле было все равно, но Куина вдруг остро поняла: его равнодушие сейчас это всего лишь защита. Защита от страшных, пугающих мыслей.       Ведь Чишия знал, что им просто придется потерять их небольшое гнездо.       Но у него и в мыслях не было, что придется потерять Нираги. Блять, да он настолько этого не хотел, что поставил на кон свою безопасность и свое выживание, лишь бы не оставлять его, Нираги! И вот так он его благодарит?! Тем, что решил сдохнуть под какой-нибудь горящей балкой?!       — Я пойду обойду территорию, поищу его, ладно?       — Ты думаешь, что он решил полежать на шезлонгах? — спросил он раздраженно.       — Нет, я думаю, что лучше делать хоть что-то, а не стоять и страдать!       Чишия дернулся, уставился на нее и плавно кивнул. Он и вправду вдруг стал хуже соображать. Потому что оказался в тупике, в котором его мозг почему-то страстно внушал ему, что тут есть только один вариант, страшный и пугающий, и его можно только принять и идти дальше, и больше ничего, ничего нельзя было сделать. И Чишии хотелось этого — просто уйти, оставить за собой это все, оставить и Нираги, и боль, и он просто может сбежать, закрыть на все глаза и…       Он кивнул.       — Да, ты права. Просто…       — Все нормально, — прервала она его. — Просто ты все-таки человек.       И развернулась, уходя быстрым шагом, который сменила на бег. Чишия проводил ее взглядом и посмотрел в сторону. Он подошел ближе, обходя толпу и всматриваясь в лица и фигуры людей, но быстро понял, что занимается ерундой. Он бы сразу заметил Нираги, будь он тут. Он обошел их, чтобы снова оказаться у главного входа.       — Эй, хэллоу китти!       Чишия замер, услышав его голос, и на миг обомлел, понимая, что ему страшно оборачиваться. По его голосу, который, казалось, дрогнул от боли, он вдруг понял, что ему очень, очень страшно оборачиваться. Он поднял голову, и увидел перед собой Куину. Она замерла, глядя куда-то за его спиной. Куда-то. На Нираги.       Чишия сглотнул и силой заставил себя обернуться, когда услышал позади болезненный, сиплый стон, и тихое:       — Блять, как больно… Ну, как врач, оценишь мое состояние?       Чишия посмотрел на него и замер. О черт. О черт возьми.       Твою мать.       Нет, он оказался к этому не готов. Сколько ужасов он нагляделся на практике и своей работе, но ничего не могло сравниваться с тем страхом, что он испытал увидев такие травмы на Нираги. На ком угодно другом — он бы даже взгляда не задержал, прошел мимо, потому что он он это уже видел. Но этого… Блять, этого он не видел. И не хотел бы видеть никогда. Сзади послышалось тихие шаги Куины. Нираги вкруг развел руками:       — Блять, я сейчас либо заплачу, либо заору, как младенец, а? Ну, китти?       Голос у него дрожал от боли. Чишия вздрогнул и вдруг пришел в себя, когда ощутил, как его плеча коснулась руки Куины.       — Я пойду возьму машину и поведу. Куда едем?       Чишии пришлось приложить волевое усилие, чтобы взять себя в руки, чтобы вспомнить, что он врач. Что он не влюбленный, который видит своего любимого человека обезображенным и в агонии, что перед ним пациент.       Видел Бог, он не мог.       Он не мог увидеть в Нираги пациента.       Потому что это был его любимый человек, который страдал прямо сейчас, которому было больно, которому было так больно, а Чишия сейчас даже ничего не мог сделать, он был таким беспомощным, таким слабым. Он назвал адрес больницы, в которой работал — там он знал, где находится каждое средство и каждый бинт, там он возьмет себя в руки, а пока…       — По-хорошему нужно обрабатывать шрамы холодной водой. Сугуру, ты можешь идти? Можешь опереться о меня.       — О, блять, умоляю, я точно обосусь, если чего-то коснусь, — он даже отшатнулся, когда Чишия сделал шаг к нему. — Я искупался в бассейне.       — Хорошо, тогда иди сам, — он посмотрел на Куину и та, кивнув, быстро убежала, чтобы взять машину.       Нираги усмехнулся, кое-как делая шаг вперед, и, глядя на это, Чишия вдруг понял, как сильно ему хотелось плакать.       Боги, как давно он этого не ощущал.       Его тело вдруг напряглось, ему хотелось куда-то бежать и что-то делать, и тот факт, что сейчас он не мог делать ничего будто бы разргрызал его глотку, его сердце, у него так дрожали руки, ему вдруг стало так холодно. Он старался даже не смотреть на Нираги, когда они шли — он видел въевшиеся куски ткани в кожу. От представления, как ему придется их убирать, его затошнило. Во время практики он делал вещи и похуже, многим хуже, но это был не Нираги. Даже слушать его тихо кряхтенье, ругань и подавленные стоны боли было тяжело. Тяжело и больно до того, что его сердце разрывалось на части, он не знал, как убрать эту боль, как с ней справиться.       Он пытался прийти в себя, пытался успокоиться, сказать себе, что он врач, но, Господи, как это было сложно, как невероятно сложно и больно это было. Просто невыносимо. Он не знал, что может испытывать такую боль за другого человека. Как бы он себя сейчас не старался обманывать, каким бы словом не называл все то, что с ними сейчас происходит — у него не получалось.       Бледный и нервный вид Куины выбил его из колеи еще больше. Если даже ей нехорошо, то же что происходит с ним?       Черт возьми… Все-таки Нираги — это реально придурок, которого далеко от себя пускать нельзя! Больше и не отпустит. Пока они ехали, он заметил, что Нираги мог сидеть, но старался не касаться спиной и руками кресла или других поверхностей — значит, ожог сильнее повредил верхнюю часть тела. Хорошо… Хорошо. На вид он определил, что ожоги второй, но кое-где третьей степени. В реальном мире могла бы потребоваться пересадка кожи… но можно отнять то, как на Нираги все заживало быстро, и становится немного легче. В уме он повторял название лекарств и бинтов, которые необходимы для работы с ожогами. Вспомнил, где они лежат. Вспомнил обезболивающее. Но в конце он снова возвращался взглядом к Нираги, и его душу снова выворачивало наизнанку.       В больнице Нираги смог дойти до процедурной — Чишия видел, как его тело пробивало судороги от боли, как всего его дергало, сжимало и снова разжимало, как сложно было ему скрывать свою боль, как он пытался ее скрыть.       — Сугуру, если хочешь кричать от боли — кричи, тебе так будет легче.       В ответ, сквозь мрак комнаты, он увидел его глаза, дикие, мутные от боли, взгляд раненного зверя, загнанного в угол. Он все понял.       — Я в темноте не смогу сделать укол, так что пойду включу запасное питание.       — А я? Что делать мне? — нервно спросила Куина. Один вид Нираги вызвал в ней такие странные чувства. Страх и желание убежать.       Чишия подумал и назвал номера нескольких кабинетов:       — Возьми там все повязки, которые найдешь. Гидрогелевые, антибактериальные, силиконовые — все. Кроме обычных бинтов, они тут есть.       — Поняла, — и быстро она выскользнула из процедурной.       — Я скоро буду, — сказал он Нираги и вышел следом за ним. Спускаясь в подвальное помещение, он услышал крик.       Его крик. И еще один. Крик боли, агонии, ужаса. Чишия шел, пробираясь на ощупь — он уже был тут, учился включать запасное питание. И, потянувшись рукой к рубильнику, он склонился и его вырвало. Он стоял, тяжело дыша, его всего било мелкая дрожь. Сейчас он заметил, что вся его спина была холодная и липкая от пота.       Он постоял вот так еще несколько секунд, давая своему разуму проясниться и, медленно моргнув, потянул на себя рубильник. Раздался треск, шум и он поморщил глаза из-за света. Чишия выдохнул. Вот, он тут, в месте, где он уже все знает, и если он не может справится с ожогами — какой из него врач? Это просто ожоги. И лучше бы ему разобраться с ними побыстрее, пока они не сказались на подвижности Нираги. Он стерпит что угодно, какую угодно боль и какие угодно шрамы, но если он не сможет так же владеть своим телом, как и раньше, то это просто сведет его с ума.       Да, Чишия его понимал.       Он быстро поднялся, проходя по темному коридору, и, зайдя в процедурную, включил свет. Теперь он мог разглядеть его еще лучше, но сейчас, помимо жгучей боли в груди от сострадания, в его голове, наконец, вырисовалась цепочка действий. Нираги сидел, дерганый от боли, с мокрыми, красными и воспаленными глазами.       — Я поставлю тебе укол морфия и все пройдет, — сказал он спокойно. — Немножко потерпи и все будет хорошо, — сказал он спокойно, схватив перчатки и начав искать обезбол. Он продолжил говорить, утешая и себя, и Нираги: — После я обработаю ожоги, использую специальные повязки, потом поставлю капельницу, ты переночуешь и боль от ожогов сама по себе станет более терпимой, и тогда мы заменим морфий на кодеин, а после будет хватать и кеторолака. Тебе не придется глотать их каждый день, потому что, — он пробил ампулу, забирая обезбол в шприц, — потому что при каждодневной обработке, а ты у меня никуда не денешься, боль почти сойдет на нет, а от шрамов останутся только рубцы, — он повернулся к нему и встретился с мутным взглядом.       Нираги улыбнулся, так пугающе, будто потерял рассудок — и Чишия с ужасом понял, что да. Нираги сейчас невменяем.       — Я нихуя не понял, что ты сказал. Я не слышу тебя, любовь моя.       Чишия кивнул. Да, боль такая, что она затуманила разум, не давала мыслить или даже слышать, все, что у тебя есть — это одно осознание боли, которая разрывает твоё тело, и это осознание полностью занимает твой мозг, не оставляя в нем места ни для чего, кроме желания умереть. И он сидел, дрожащий и дерганый, вздрагивающий еще сильнее, когда боль нарастала волнами, и сжимал зубы, чтобы не кричать. Он не стал медлить. Осмотрел руку и, найдя вену, менее задетую ожогом, поставил укол.       — Вот так… пару минут, и все пройдет, — прошептал он и, отложив шприц, встал, мягко поглаживая Нираги по голове, окутанной рубашкой. Он сидел, дрожащий и, опустив голову, тихо всхлипнул. Все его тело будто вышло из-под контроля, и он уже не мог его контролировать. — Тшшш, — прошептал он, продолжая мягко гладить его, пока что боясь коснуться его кожи.       Он следил за тем, как проходила судорога, а затем даже дрожь, и облегченно выдохнул. Да, вот так… Неважно, в каком они мире, морфий — это морфий, и он работает всегда.       — Вот так. Умница, — похвалил он его и принялся осторожно развязывать рубашку. Нираги резко схватило его за руку. — Сугуру?..       — Я… я не хочу, чтобы ты видел… чтобы ты видел мое лицо.       Чишия моргнул и на миг замер, подбирая слова. Он осмотрел на его обгоревшую руку, и сказал:       — Мне нужно, чтобы я смог его обработать. Если ты позволишь мне это, то через неделю ожоги сойдут. Останутся рубцы.       Нираги будто бы задумался на пару мгновений, а после плавно убрал руку. Чишия выдохнул и аккуратно развязал рубашку, отложив ее в сторону, а после, взяв его за подбородок, аккуратно приподнял его голову. Нираги поморщился, глядя на него черными, такими несчастными глазами. Волосы, сухие обожженные, теперь стали короче и, до смешного странно, но ему шла такая прическа.       — Ты самый красивый мужчина в моей жизни, Сугуру.       Нираги усмехнулся.       — Был?       — Был и есть. Всегда, — он кивнул и, склонившись, с нежностью поцеловал его в лоб, игнорируя то, как по-странному теперь ощущалась его кожа.       Их прервал шум шагов, и Чишия, выпрямившись, отошел к шкафчикам, чтобы взять антисептики и мази.       — Вот, взяла, сколько могла, но там еще много, — Куина уложила все на тумбу, которая стояла рядом с кушеткой, и посмотрела на Нираги. Странно, но теперь, когда его не дергало от боли, ожоги перестали казаться ей такими уж страшными. — Потом схожу еще.       — Да, надо будет забрать с собой все, что есть. Их много пригодится, — он достал сразу несколько тюбиков мази и антисептиков, понимая, что их пригодится сейчас много. Надо будет намазать хорошим, приличным слоем.       — Ну, Нираги?.. — Куина уселась на стол, закинув ногу на ногу. — Как ты умудрился? В последний раз я видела тебя, когда ты всем мозги начал пудрить… Зачем это было?       Нираги пожал плечами и сам приподнял руку, когда Чишия принялся обрабатывать его кожу.       — Потому что они такие же, как и я. Вот и все.       — Кому ты что этим хотел доказать? — спросила она раздраженно. Злилась она? Ну, сложно сказать, ведь ничего нового она для себя не увидела.       — Это десятка червей, в конце концов. Думаешь, эта херовина без меня бы не началась? Пришел злой я и сломал прекрасных добрый дух всех людей?       — Началась бы, — согласилась она. — Но ты их убивал. Зачем?       — Ты хочешь, чтобы я начал перед тобой оправдываться? — приподнял он бровь, которая чудом осталась на месте. Ресницы стали короче, но тоже держались.       — Я… — она дернула плечом. — Просто если бы не хаос, Ан бы все решила за двадцать минут и никто бы не умер.       — Разве это не смысл этого мира? Доказать, что ты сильнее всего хочешь выжить?       — А что, быть сильнее можно только убивая? — огрызнулась она.       — Ты так строишь из себя хорошего человека… — сказал он, — будто бы не поддержала план Чишии обмануть того пацана и девку. Будто бы не знала, что в конце и он должен умереть ради плана. Или ты можешь как-то оценить разумность смерти в одни и в другие ситуации?       Куина дернулась. Нираги добавил:       — Ты либо трусы надень, либо сними крестик.       Чишия поднял взгляд на Нираги. Да, пожалуй, он мог таким казаться. Зло ради зла. Просто плохой человек. Плоский, тупой, неинтересный. Но Чишия уже понял, что это не так. Он просто средство, он силой вгрызается в твое сердце, выворачивая его наизнанку и показывает саму его суть, всю ту грязь, которую ты завернул в красивую обертку и назвал милым словом.       Нираги — это та самая задача про вагонетку.       Просто в конце вагонетка переезжает тебя.       Куина опустила взгляд и шмыгнула. Они немного помолчали, и были слышны разве что шорох от упаковок лекарств и как рука Чишии скользила по его коже. Их дыхание. Тихое — Куины и Чишии, тяжелое — Нираги.       — Я просто… — она пожала плечами, — я просто пытаюсь понять тебя. Со стороны ты выглядишь идиотом, но это ведь не так. Чишия бы ни за что не выбрал в таком случае тебя.       — Любовь зла, — он хмыкнул. — Полюбишь и идиота.       — Ладно, — Куина зажевала край сигареты. — Как ты попал в огонь?       — Я поздно оказался в здании. Пожар уже был во всю.       — Ты мог просто не идти за этими сраными картами, — выругался Чишия, открывая другую упаковку антисептиков.       — Самое тупое, что я остался без них.       — Ладно, мне надо осмотреть твою кожу ниже, — Чишия вдруг понял, что его сейчас мало интересовали все эти вещи, его даже не волновало, как именно он попал в огонь, все, что он сейчас должен был сделать — принять все мероприятия для того, чтобы ожоги минимально сказались на его состояние.       — Обязательно при ней это делать, что ли? — фыркнул он.       — А что, стесняешься? — она усмехнулась, приподняв бровь.       Нираги посмотрел на нее, резко встал и расстегнул ремень. Чишия удивленно моргнул. Куина осталась сидеть, глядя на него выжидающе. Что она, члена, что ли, не видела ни разу? Однако, когда Нираги все-таки снял штаны, она потупила взгляд.       — Блин, я не ждала, что ты это сделаешь, — она из вежливости отвернулась, и Нираги хмыкнул.       — А чего ты там не видела?       — Да всего! — и вдруг рассмеялась. Боги, как приятно было смеяться.       — Слушай, тебе повезло, ноги не задело почти, только немного бедра.       — Главное, что член на месте, — кивнул Нираги.       — Садись, — он потянул его назад, накинул клеенку на бедра и продолжил обрабатывать кожу. — Это все так странно. Все же знают, что люди с третьей степени ожога как правило не ходят сами?       — Третья степень?.. — пробормотала Куина.       — Большая часть поражения ожоги второй, но есть и третьей, — он говорил спокойно, и по его виду никто бы не понял, что его начало мутить, когда он убирал куски въевшейся ткани. Черт возьми, с кем угодно другим он бы и бровью не повел. Но тут, зная, что это тело Нираги. Которое еще несколько часов назад было гладким и чистым, здоровым, и вот оно — изуродованное пламенем, в волдырях, смеси крови и сукровицы. Он держался изо всех сил, чтобы его не вырвало. Не при Нираги, Господи, только ни при нем. И он говорил, пока наносил мазь, чтобы избавиться от головокружения и тошноты: — Обычно там сразу обморок. Можем, конечно, отнять то, что после шока человек еще способен какое-то время двигаться, но Нираги вышел из огня, дошел до машины, проехал все время в ней и дождался укола. И даже в обморок не упал! Так не бывает.       — Ну, у тебя же была теория, что тут раны работают не так, как в реальном мире? — сказал Нираги, смотря, как рука Чишии в перчатки скользила по груди, щедро смазывая мазью.       — Ого, правда? — Куина оживленно на них посмотрела. — На всех это работает?       — Нет. Я видел ситуации и наоборот. Когда мелкие повреждения оказывались фатальными. Тут все работает иначе. На самом деле, я уверен, что тут даже морфий по-разному работать будет. На Сугуру схватилось быстро и отлично работает. На ком-то другом, полагаю, будет хуже.       — Шунтаро… — вдруг сказал Нираги каким-то странным голосом, и Чишия, подняв взгляд, увидел какие странные у них лица. Будто с сожалением.       — Что?       — Ты зеленый. Тебя тошнит?       Чишия моргнул.       Черт.       Как это вообще возможно? Он врач, и он уже работал с этими сраными ожогами! Он все это видел, он все это знает, так почему он чувствует себя так?       — Иди подыши, я дальше сам, — сказал Нираги, забирая из его рук мазь.       Иди подыши.       Он сам.       Ну уж нет.       Ну уж, блять, нет.       Он вырвал мазь у него обратно, и Куина удивленно ахнула.       — Это все, чем я могу, блять, тебе помочь, и если ты хочешь у меня это отобрать, то не пойти ли тебе на хуй?       Нираги с Куиной обомлели. Она едва не выронила сигарету — Чишия никогда не ругался! Да даже Нираги слышал маты крайне редко, да и то на пике оргазма. И тут.       Он кивнул и стих.       — Лучше расскажи, как ты в это влип, если не хочешь, чтобы меня вырвало к тебе на колени. Они у тебя целые и довольно очаровательные, так что не будем их портить.       Нираги удивленно смотрел на Куину, будто бы она понимала! Хотя… да, она понимала. Она прекрасно понимала, что Чишия сейчас пытался помочь человеку, которого любил, который что-то для него значил, и ему больно и страшно смотреть на эти ожоги, его тошнит от запаха, от вида, от этого осознания. Ему плохо, но только он может помочь Нираги, и он не имеет права отказываться от этой возможности. Она ведь понимала это. Как важно сделать хоть что-то, когда твоему любимому человеку плохо.       Даже если этот человек — Нираги.       Нираги немного помолчал, просто расстерявшись напора. Он вообще такой. Если ты успеешь надавить быстрее, чем он, то Нираги тут же замолкал и сбивался с толку. Иногда на мгновение, иногда многим дольше. Когда Чишия встал сзади, нанося мазь на спину, Нираги, наконец, начал рассказывать. Ничего интересного в том рассказе не было — вышел из комнаты, когда обвалился потолок, а задняя стена и окно уже горело. Вариантов было не много, или сгореть заживо, или прыгать. Вот и прыгнул. К счастью — в бассейн. Потом минут пять не мог прийти в себя. Конец.       Куина удивленно на него смотрела.       — Тебя вообще возможно прибить?       — Не знаю. Надеюсь, что нет.       — Блин, если следовать этой теории… Хотя нет, стойте, я не поняла. А вы решили, от каких вводных это зависит?       Нираги повел плечом.       — Нет. Может это как-то основано на здоровье или что-то такое… Я не знаю. Я знаю, что люди после ожогов третьей степени и поражением больше десяти процентов тела обычно не ходят и не ноют. Вот что я знаю.       — Так странно, — она оперлась пяткой о стол, а подбородком — о колено. — Но почему-то это кажется логичным. Ты кажешься таким энергичным, кажется, что тебя просто невозможно прибить.       — Надо было все-таки сидеть на наркоте, — кивнул он. — Тогда я бы был еще более энергичным и даже ожогов не получил.       — А ты не сидел? — изумилась она.       Нираги посмотрел на нее странным взглядом. Она вдруг подметила, как сильно у него изменился взгляд. И даже лицо — не в смысле, что оно было все обожжено и явно было другим. Нет. Будто бы вся та энергичность, о которой она говорила ранее, уменьшилась вдовое. Будто бы он стал спокойнее. И взгляд вдруг стал выразительнее, ярче, пронзительнее.       — А че, похоже было?       — Очень, — улыбнулась она.       Чишия сменил перчатки и взялся за бинты. Он был таким молчаливым, лицо без эмоций, разве что взгляд тревожный и цвет кожи бледный, казалось, что вот-вот просвечивать начнет. Нираги смотрел за тем, как он накладывал бинты — осторожно, бережно, будто только этим говорил «я хочу защитить тебя». Черт возьми, Чишия даже не понимал, как сильно он его защищал. Нираги вдруг будто бы только сейчас в себя пришел. Никто ведь до Чишии о нем не заботился. Никто о нем не волновался. Не переживал. А Чишия так волновался, что сдерживал тошноту, и отказывался оставить все это делать самому Нираги, потому что ему было это важно. Сделать все самому. Позаботиться о нем.       Нираги поднял на него взгляд побитой собаки — этот человек так старался ради него. Никто и никогда, но он. Здесь. Когда Нираги выглядит, наверное, просто отвратительно — он еще не видел себя, но представлял, какая там красота нереальная. Он потому рубашку на башке-то и завернул, просто в попытке лицо прикрыть. А Чишия все равно снял. И сейчас… Чишия мягко провел рукой по щекам, лбу, накладывая мазь, и видел, как на него смотрел Нираги.       Этот взгляд, впрочем, видела и Куина, и, закашлявшись, сказала:       — Я пойду воды поищу… Да, без воды никуда, а?       И, глупо хихикнув, ушла. Они провели ее взглядом и снова посмотрели друг на друга. Нираги выдохнул.       — Ты закончил?       — Погоди, — он оторвал небольшой кусочек гидрогелевой повязки и мягко наложил на самую поврежденную часть лица. — Вот так, главное не дергай головой. Я сейчас бинтом зафиксирую. Ага, не дергайся… Не туго?       — Нет. Теперь все?       — Да. Только тебя уложить осталось и капельницу поставить, чтобы у тебя не было шока.       — Я уже в шоке.       — Не таком, — улыбнулся Чишия и вздрогнул от неожиданности, когда Нираги вдруг мягко снял с его рук перчатки и, сжав его в своих, склонился, расцеловывая пальцы и костяшки. У Чишии даже дыхание будто бы оборвалось. Он просто не ждал. Его тошнило, ему было плохо, и вдруг — эта нежность, которая окатила его, как волна приятной, прохладной воды, приводя в себя.       — Спасибо, — прошептал он, целуя его руки. — Спасибо. Я выгляжу, наверное, просто ужасно, и вообще я гандон, а ты здесь, со мной, заботишься обо мне… Спасибо, — повторил он и, приподняв голову, мягко притянул его ближе к себе, прижавшись щекой к его груди, тяжело выдохнув.       — Я делал то, что должен был делать, как врач, — ответил он тихо, гладя его волосы.       — Только ли как врач?       Чишия немного помолчал и вздохнул.       — Не только. Я… это такой позор, но меня так тошнило, пока я все это делал. Впервые. Меня никогда ни от вида крови не тошнило, даже от гноя. Я такой гноящийся ад видел, там даже медсестер бывалых тошнило, а меня — нет. А тут… я реально думал, что блевану. Я на урну посматривал, потому что выбирал, куда мне этот процесс осуществить.       — Это вовсе не позор, — выдохнул Нираги, гладя его спину. — Думаю, увидав я тебя в таком состоянии, то просто бы в обморок грохнулся.       — От ожогов третьей степени не упал, и тут бы не упал.       — Мне кажется, в воде я отрубился на секунд пять… — он выдохнул и снова повторил: — Спасибо.       Чишия склонился и поцеловал его волосы, такие непривычно-сухие, еще пахнущие дымом.       — Идем, поставлю тебе капельницу.       Нираги кивнул и, натянув штаны, привстал. Боли в теле совсем не было, чувствовал он себя отлично, и в целом: разве ему было на что жаловаться? Он жив и может ходить, а еще рядом с ним Чишия, с которым уж точно не пропадешь. Он определенно не имел права жаловаться.       Чишия стряхнул пыль с кроватей, нашел физраствор с электролитами и, найдя вену, поставил капельницу.       — Вот так. Поспишь и утром будет все замечательно. Куина еще воды принесет, а я поищу таблетки, скорее всего, ты можешь ночью проснуться — тогда сразу выпьешь.       — А ты… — Нираги посмотрел на него странным взглядом. Господи, Чишия все не мог понять, как так сильно мог измениться его взгляд. Еще недавно насмешливый, с вечным вызовом, а сейчас — спокойный и уверенный. С другой стороны, сильная боль и не так тебя вверх дном перевернет. — В смысле, тут есть вторая постель, — и он кивнул в сторону второй больничной кровати.       Чишия не сдержал улыбки, погладив его по волосам.       — Конечно я буду спать тут, так что если что вдруг — буди.       Нираги облегченно выдохнул и кивнул.       — Ты только не уходи, ладно?.. — вдруг спросил он.       — Схожу вниз чтобы выключить генератор и встретить Куину, вот и все. Принесу тебе еще успокоительных, иначе не заснешь.       Нираги посмотрел на него с сомнением, поджав губы, и Чишия сказал:       — Я даже из больницы не выйду, не беспокойся.       — Ладно… — кивнул он. А что еще он мог? Скуля рассказать Чишии, как ему вдруг тут стало страшно, больно и одиноко? Что ему не по себе только от мысли, что Чишия может уйти, бросит его, потому что он похож на урода и толка от него никакого? Вот это ему заявить? Ни за что.       Чишия склонился, поцеловал его возле бинтов и тихо вышел из палаты.       Видел Бог, даже когда его тело охватило пламя, Нираги и то меньше страдал, чем все время, пока лежал тут один. Через пять минут выключился свет, и он остался один, в этом мраке, слушая ритм своего усталого сердца и глядя, как отсвечивала капельница в свете луны. Несколько раз ему захотелось подскочить и побежать вниз, схватить Чишию и не отпускать его, а еще реветь, как ребёнок, на его плече. Он чувствовал себя таким брошенным и даже не понимал, почему. Ведь Чишия помог ему, он так здорово помог ему, сам бы Нираги себя бы дай Бог первой попавшейся мазью обмазал и морфий вколол, ни о каких капельницах не могло идти и речи. Но ему было так одиноко и так страшно… Он может быть просто непригодным, и вот, Чишия пожалел его, помог обработать раны, а теперь исчезнет, потому что нынче пользы от Нираги — с хер. У него ни власти, ни даже приличной винтовки. Он теперь обгоревший, бесполезный урод. И он лежал, вспоминая слова Миры, и как это все могло оказаться правдой, и что теперь его просто выкинули. И он думал снова о Чишии, и сначала испытывал к нему бесконечную нежность и любовь, а после — страшную злость и ненависть, что его бросили, он больше не нужен, и он хотел снова подскочить, и схватить Чишию, разорвать его на куски, а потом целовать, и просить прощения, и умолять не бросать его и…       Он услышал шаги, вздрогнув, а, рассмотрев силуэт Чишии, просто не поверил своим глазам.       — Давай, помогу тебе выпить успокоительное. Вот, держи…       Нираги на автомате протянул ладонь в бинтах, на которой оказалось две таблетки, и удивленно на них посмотрел. Будто бы не знал, что Чишия отошел за водой и таблетками. За этот небольшой момент времени он оказался самым брошенным и несчастным, и снова — любимым и нужным. Он закинул таблетки в рот, а Чишия помог запить ему водой. В другой момент Нираги бы отобрал у него эту воду и сам бы все сделал, но сейчас это было так нужно, так необходимо. Он смотрел за тем, как Чишия сам выпил таблетку и, поставив бутылку на стол, сказал:       — Ну вот, на сегодня все… Я тоже спать. Если что — буди. Тебе как? Нормально?       Нираги медленно кивнул и, глядя в глаза, взял его руку в свою, потянув к лицу и поцеловал. Снова прошептал:       — Спасибо…       Чишия усмехнулся. Он был уверен, что Нираги снова благодарил его за то, что он занялся его ранами, хотя, на самом деле, Нираги благодарил его за то, что он вернулся. Теперь, когда он был таким, в нем было слишком много сомнений. Это раньше он был удобный, он был выгоден. И карту отдаст, и от других защитит, и сам какой-никакой статус имеет, да и на лицо хорош, а тут что? Обгорелый кусок плоти, без оружия, слабый, нуждающийся, он теперь не то что не может что-то дать, он теперь должен забирать, потому что иначе не мог. Потому он теперь — инвалид. И Нираги был в слепом ужасе от этих осознаний, ему стало так страшно, что его бросят. Он ведь знал, знал прекрасно, что сможет и один, но сейчас… Когда он уже понял, каково это — быть с кем-то, это могло быть еще более болезненно. Снова быть одному.       Чишия поцеловал его в лоб и лег на соседнюю кровать. Нираги облегченно выдохнул и прикрыл глаза. Таблетки действовали хорошо, и он скоро заснул. Но так же быстро проснулся, услышав шорох — он не знал, сколько проспал, но первым, что увидел, была пустая кровать напротив. Он так испугался. Чишия ушел. Он его бросил. Он ему больше не нужен. Испуганный, он завертел головой и, найдя его силуэт рядом, замер.       — Эй, ты чего? Больно? — Чишия склонился к нему, вглядываясь в его лицо.       Нираги, увидев его, чуть не заплакал от облегчения.       — Нет… Нет. Что ты делаешь?       — Меняю тебе капельницу, что еще мне делать? Учитывая твое состояние, ее надо делать несколько часов подряд. Я проснулся, а она уже пустая, решил поменять.       — Вот как… Так ты все еще заботишься обо мне?.. — пробормотал он.       Чишия усмехнулся, устанавливая пакетик с раствором.       — А у меня есть варианты? — он вдруг вздрогнул, когда почувствовал прикосновение к своей ноге. Нираги сначала коснулся его колена, погладив, а после, обхватив его ногу, поднялся выше, скользнул под ткань шорт, сжав и поглаживая. — Сугуру…       — Все в порядке, — прошептал он, чуть приподнявшись. Чишия вздохнул, но склонился к нему, поцеловав. Нираги тактильный, он постоянно нуждается в близости, Чишия мог понять, что сейчас ему это было нужно даже сильнее, чем обычно.       — Спи, — сказал он, мягко надавив на его плечи. — Твой организм в стрессе, ему нужна капельница и хороший сон. Хочешь еще таблетку?       — Тебя хочу, — прохрипел он.       — Не сейчас. Хотя бы после третей перевязки, — он погладил его по волосам и взял с тумбочки еще таблетки. Нираги внимательно посмотрел за тем, как Чишия шелестит блистером.       — Знаешь, что я подумал? Я подумал… Может ты хочешь избавиться от меня или убить, потому что больше я не нужный, и этими таблами ты меня грохнешь. Но я думаю… думаю, ничего страшного. Ничего страшного умереть от твоих рук сейчас, да?       Он смотрел на таблетки в его руках, и Чишия так и замер, ничего не говоря, и Нираги плавно поднял взгляд на него. Чишия смотрел на него, приподняв бровь.       — Такого ты обо мне мнения, так? Знаешь, я совсем не злюсь, ты вправе так обо мне думать, но, — он достал еще две таблетки, — зря ты думаешь о смерти, после всего глупо было бы тебя терять. В конце концов, ты сейчас просто не в себе. Ты пережил сильную боль, твой организм борется с ожогами, ты под морфием, вполне ясно, что тебе может быть страшно и…       — Да. Мне очень страшно, Шунтаро, мне пиздец как страшно. Меня никто не учил этому страху. Я его, блять, не проходил в школе.       Чишия посмотрел на него с сожалением и, убрав руку Нираги со своей ляжки, присел на кровать. Он взял воду и помог ему выпить таблетки, больше всего надеясь, что Нираги проспит до обеда и больше не будет думать свои страшные мысли.       — Все хорошо, я рядом, — прошептал он, гладя его по волосам, разглядывая его лицо. То, как сильно оно отличалось от того, что он видел еще совсем недавно. Такое уставшее, изнеможенное и, вместе с тем, со странным спокойным смирением. Как странно было видеть это в нем. И как легко было влюбиться и в эту его сторону. Тихо выдохнув, он почти шепотом запел: — Twinkle twinkle little star, how I wonder what you are…       Нираги улыбнулся, прикрывая глаза:       — Эта колыбельная была в Dead Space… Игра такая… Там она жути наводила… а сейчас…       И он закрыл глаза, расслабляясь, позволяя Чишии его убаюкать. Как когда-то давно в детстве, такие далекие воспоминания, что почти нереальные… Так спокойно, хорошо и тепло. Нираги уже и забыл, что когда-то это в самом деле чувствовал, что когда-то он был в безопасности. Но сейчас, когда Чишия гладил его волосы и еле слышно напевал, он вспомнил, что да — он чувствовал. Покой. Комфорт. Безопасность. Такое странное тепло… И он чувствовал, как веки становились тяжелее, как измученное тело расслаблялось, а тревожный разум лишь жадно вслушивался в этот голос. Такой светлый голос…       Если голос Нираги для Чишии — тьма, в которой есть значимость только его, Сугуру, то голос Чишии для него мягкий свет, который озаряет прежде всего его самого, и это страшно, это немного страшно — видеть себя таким, но это так ему необходимо. Это то, что ему было нужно… И он заснул, совсем расслабившись не думая ни о чем, кроме этого голоса, который, кажется, звучал внутри него всю ночь. Он просыпался после еще несколько раз, но едва он это осознавал — открывая глаза, находя силуэт Чишии, его тут же снова вырубало, а ближе к утру он заснул крепким сном.