Судья из Преисподней

Нил

      — Угадай что-о-о, — Нил растягивается в улыбке, как только дверь в квартиру открывается, а на пороге его встречает Жан, чьи волосы уложены небрежно, а на лице явное недовольство: Жан никогда не бывает рад видеть лицо Нила.       Тело его облегает легкий фартук с рисунками подсолнухов. В отличии от Нила, чья персона все так же в рабочей робе в десять часов вечера, Жан был уже давно расслаблен уютом своей квартиры, которая находилась в том же трехэтажном маленьком-маленьком здании, что и квартира Нила. Они оба, когда получили наказание и вселились в мертвые тела людей, решили найти себе уголок именно в этой крошечной вилле, что находилась в самом центре нового жилого комплекса, который только начинали строить. Этот домик с шестью квартирами, по две на каждом этаже, был словно маленьким цветком среди деревьев.       Жан тяжело вздыхает, когда Нил входит в квартиру, несмотря на угрозы деревянной лопаткой в масле. Нил закрывает за собой двери и по-хозяйски падает на диван, пока сзади него Жан занимается готовкой ужина.       Конечно же, Нил обчистит холодильник Жана чисто из-за того, что ему лень на данный момент даже достать телефон и сделать заказ. Гостиная и кухня были одним помещением, а потому слышали они друг друга хорошо, просто находясь спинами друг к другу.       — Итак, — начинает Жан и достает из холодильника обожаемую Нилом колу, протягивая ему жестянку, после того, как оставил мясо жариться самостоятельно. — Ты провел суд над детективом.       — Ага-а-а.       — Потом тебе надо было куда-то ускакать на своем красном коне, и все вещи ты отдал этому же детективу.       — Ага-а-а.       — Ага-ага, и что дальше-то? — Жан сам садится рядом с Нилом, отмечая, что тот снова забыл быть как все люди и одеваться по погоде. Хоть зима и заканчивалась, но это не отменяло факта наличия ужасного холода.       — Потом я поехал в церковь, дабы разъяснить некоторые детали по поводу этого дела с домашним насилием. Джозефина, которая жертва, начала как-то там оправдывать своего парня, который сейчас за решеткой и завтра суд, а потом она от меня убежала. Я ее поймал, но к нам подошли патрульные, и она пожаловалась, что я ее преследую. Я начал говорить им, что я судья, они попросили у меня удостоверение личности…       — Но ты его благополучно просрал, — заканчивает Жан вместо него мысль, и Нилу остается только кивнуть. — Как там люди говорят… Ты лох.       — Я не знаю, что это, но! Сам такой. И вообще, я рассказываю, не перебивай, — на это заявление Нила, Жан закатывает глаза, но продолжает слушать дальше. — Вот, а у меня в сумке лежал диагноз с поликлиники, я этот диагноз всунул патрульному, надеясь, что там хоть что-то, что меня оправдает, а в итоге меня посчитали за больного психа и отправили в участок. Там я встретился с тем красавцем, который блондин, который детектив, которого я судил, который…       — Да я понял, что дальше-то? — перебивает его Жан.       — Дальше меня он там что-то оформил, а после мне пришлось пешком щеголять обратно к той несчастной церкви и забирать машину. И вот я приехал. Накорми меня, иначе я сейчас пожарю нашего праведного соседа на костре и сожру его, косточки не оставив.       — Ты не любишь праведников.       — Иви-Иви, — тянет Нил, драматично вздыхая и мотая головой, обращаясь к Жану по демоническому имени, на которое тот напрягается всем телом.       Натаниэль — третий демон по ступеням власти, что позволяет ему знать, какой демон в теле человека. Он способен видеть настоящую сущность, способен отличать людей и демонов, которые заняли их место. Ему это позволено, а вот такие демоны, как Жан, к примеру, они могут только осознавать, что перед ними демон в человеческом обличии, вот только не их призвание. Чтобы узнать призвание демона, не будучи кем-то из королей Ада, стоит только взглянуть на метку, которая ожогом расползается по запястью. Именно такую метку Жан сейчас беспощадно потирал пальцем. На самом деле, делал он это из-за того, что часы, — которыми он эту метку скрывает, — ужасно натерли кожу за день, а потому рука ужасающее чесалась.       — Не зови меня так, мы не в Аду, — Жан осуждающим взглядом пронизывает тело Нила, лицо которого постепенно начинает приобретать недовольные оттенки.       — Да без разницы, я просто хотел сказать, что все демоны не любят праведников.       Жан поджимает губы. Его пальцы перестают потирать руку в желании избавиться от не прекращаемой чесотки, а после он отворачивается от Нила.       Нил желает пошутить о том, что от семьи не отворачиваются, но Жан, будто пытаясь что-то скрыть, — скрыть правду в своих глазах, — встает с дивана и следует к плите, дабы сделать вид, что он серьезно занят готовкой. И почему-то повисает тишина. Она не такая, как обычно. Она не является комфортной, не является спокойной, потому что Нил отчетливо ощущает что-то неладное, что-то такое тяжелое, которое гробовой тишиной повисает между ними. Эта тишина, — неловкая пауза, в чьих тенях пытаются скрыть настоящее, скрыть правду. Жан определенно о чем-то умалчивает.       Слышатся лишь только звуки мяса, что жарится на сковородке и глотки — Нил попивает колу, слегка мотая ногой взад-вперед в неких раздумьях. Проблема заключается в том, что мозг его уже не функционирует досконально и не сразу до него доходит, в чем заключается проблема возникшей внезапной гробовой неловкой тишины.       — Воу-воу, — подрывается он с дивана, когда осознание резко приходит к нему. Теперь понятно, почему Жан промолчал. Видимо, Жан понимает, что Нил нашел какой-то скрытый намек в этой тишине и теперь указывает в обвинительном тоне на него пальцем, удерживая еще в руке жестянку. — Ты придержи-ка тормоза такими темпами. Только попробуй сказать, что ты решил подружиться с Джереми. Этот праведник затащит тебя в церковь и гореть нам в Аду обоим. Не позволяй себе очеловечиваться. Если эти людские штучки с чувствами до тебя доберутся, я самостоятельно снесу твою голову, — говорит Нил и гневно забирает несколько жестянок колы из холодильника Жана. Вор.       Жан глядит на него недовольно, а Нил еще более недовольно, потому что он не готов терять свою правую руку, почти друга, из-за того, что тот связался с праведным соседом. Нил уже не раз говорил о том, что стоило бы им остерегаться Джереми, но тот постоянно приглашает всех жильцов дома на ужин и продолжает что-то затевать за групповые походы в церковь, и походу его с удовольствием слушает только бабка с третьего этажа. Как ее там звали… Рене. Да. Рене ее зовут, и она всегда такая дружелюбная ко всем. Кроме Нила. Потому что кто-кто, а Нил был единственным, кто открыто показывал свое недовольство и даже брезгливость в сторону всего праведного. Даже очки надевал, чтобы лучи праведного сияния не ослепили его. Им с Жаном постоянно приходится что-то надевать на глаза, дабы избежать ослепления. Нил в основном приходит на ужины к Джереми, чтобы покушать. Сам Нил готовит ужасно, а ждать доставки не всегда желанно, поэтому он обчищает Джереми и Жана, делая это и сейчас.       Даже будучи разгневанным, Нил не позволяет себе драматично убежать от Жана, потому что голод людской — не шутка, питаться надо. Его моментально отпускает после угрозы, а вот Жана, по всей видимости, не отпускает — это видно по его взгляду. Он начинает накрывать на стол, кладя Нилу довольно-таки большую порцию, потому что Нил способен съесть столько, сколько десять человек не съедят, и даже не удавиться, но ему хватает того, что ему дает Жан. Гнев испаряется при виде еды, и каждый раз Жан поражается тому, как Нила можно легко успокоить, просто накормив.       Нил замечает Жана. Его обрывистые и неуверенные движения, и Нил смотрит на него с подозрением, но уже легким, потому что во рту у него уже много-много чего вкусного. Он с набитым ртом говорит:       — Хоть я и могу снести тебе башку и приказать сидеть и не высовываться, но делать я этого по доброте душевной не буду.       — Еще бы, — хмыкает Жан, — я тебя все равно бы не послушался.       — Почему правые руки других главных демонов слушаются, а ты меня нет, — Нил говорит с набитым ртом, что кусочек еды вылетает изо рта, целясь прямо в щеку Жана.       — Потому что плеваться меньше надо, — Жан пинает его ногой под столом.       — Что хочу, то и делаю.       — Твое это «хочу и делаю» довело тебя до того, что ты сейчас наказан и сидишь в теле человека. Между прочим, я тоже. Я ничего не делал, но из-за того, что я — твоя правая рука, меня отправили вслед за тобой.       — Зато тебе не надо думать, где найти убийц на свободе, которые не раскаялись, и убивать их, чтобы вернуться в Ад назад. Я такими темпами и за десять лет не закончу! — Нил стучит по столу так сильно и гневно, что посуда заливается не то, что дрожью, она заливается звоном битого стекла. Еще немного, еще силенки, и Нил раскрошит этот стол в сие же мгновение. Жан даже на всякий случай начинает уже осматривать целостность посуды, нет ли там новоиспеченных трещин.       Он вздыхает и возвращает свое внимание на Нила:       — Потому что ты выбрал такой план: быть судьей, брать тяжелые преступления, давать убийцам мягкие приговоры и выпускать их на свободу, а потом убивать под настоящим адским судом. Это достаточно тяжелая работенка, ибо как ты собираешься убийце выдать мягкий приговор?       — Да легко! — Нил уже полегче ладонью стучит по столу, и скоро Жан начнет стучать по его голове, потому что этот дьявол не дает ему спокойно поесть. — Я знаюсь на этом лучше многих людей. Если захочу, я даже серийного убийцу смогу оправдать по каждому отдельному делу, — Нил достаточно агрессивно кладет в свой рот несколько кусочков мяса. Ощущение, что он вот-вот начнет жевать и вилку.       Жана цепляют его последние слова.       — Кстати про серийных убийц… А если убить того, кто убил десятерых людей, тебе же это засчитается за десять раз непрощенного и мы вернемся в Ад.       Нил замирает. И на этот раз он все же тратит время, чтобы пережевать еду, а потом уже говорит:       — А есть где-то такой убийца?       — Нет, конечно. У нас повсюду камеры стоят, никто не останется столь незамеченным.       Нил смотрит на него столь гневно, что Жан готов рассмеяться.       — Я так точно через лет десять закончу.       — Да не кипятись ты, — пытается заверить его Жан, — может это дело Дрейка Спира толкнет тебя к успеху.

𐕣 𐕣 𐕣

      Нил сидит у себя в кабинете и думает лишь о том, что желает поскорее провести суд и идти скушать чего-то вкусного, беспечно забежать в какую-то забегаловку да насладиться вкусом людской еды. Что-что, а еда у людей была прекрасна, как и напиток, чье металлическое кольцо жестянки он пальцем обводит, не собираясь открывать и выпивать все залпом, оставив это на предстоящий суд.       Он хватает свою банку колы да следует по коридору, идя к залу суда, напоследок услышав от Жана из кабинета тихое пожелание удачи. Мантия судьи как всегда развивается за его спиной. Нил заходит в помещении и слышит голос мужчины, который приказывает всем встать в знак уважения судьи.       Нил кладет перед собой ноутбук, ставит жестянку и выдыхает так тяжело, словно для него этот суд — непосильная ноша. Ему остается собрать себя воедино и надеяться на то, что Дрейк Спир окажется тем, кто приведет его ближе к Аду. Джозефина все еще жива, однако Нил ощущает с каждой секундой как она умирает. Пусть это всего-то моральная смерть, но не отменяет факт того, что это все-таки смерть. Самая настоящая и даже более жестока, нежели физическая. Нил кивает, и снова этот мужчина говорит всем сесть.       — Прокурор, — указывает Нил встать тому, и пока прокурор перелистывал какие-то бумаги у себя в руках, Нил начал чувствовать средь зала, среди зрителей, один знакомый взгляд, что мгновенно ощущается на коже.       Этот взгляд не спутать ни с чем. Это что-то, что заставляет его чувствовать щекотку на теле, движущуюся таким образом, что кровь как будто бы застывает в жилах. Понятное дело, что Эндрю также будет присутствовать на этом заседании, как никак, он фигурирует в этом деле тем образом, что расследует все это, а также следит за состоянием Джозефины, чаще всего проверяя ее. Сейчас он сидит рядом с родителями девушки да внимательно, пристально глядит на Нила, который ежится, встряхивает плечами да молчаливо устраивается в кресле поудобнее. Однако, почему-то всегда столь удобное кресло, становится жутко неудобным и ему хочется закинуть ноги на стол, но он этого не делает, поджимает губы и отдает прокурору указ начинать.       — Обвиняемый, Дрейк Спир, трижды с октября по декабрь двадцать третьего года нападал на свою тогдашнюю девушку. Когда жертва решила закончить их отношения он запер ее и угрожал, — говорит прокурор в микрофон, и голос его эхом разносится по залу. Нилу приходится оторвать внимание от Эндрю (который почему-то так его притягивал) и взглянуть на Дрейка, ибо этого парня он либо отправит под свой адский суд, либо посадит за решетку окончательно. Нил надеется на первое, ведь он устал стоять на месте, стоять на одной точке и не видеть конца, и все еще думать, в какую сторону ему стоит идти.       — Подсудимый, — обращается Нил к сидящему рядом с адвокатом Дрейку, — вы признаете эти обвинения?       Взгляд Дрейка опущен на стол перед собой, на свои руки, что прячутся в наручниках и никаким образом ему с них не выбраться. Он внимательно вслушивается в слова адвоката, и Нилу заметно это.       — Мы признаем факт нападения, но угроз не было. Доказательством является заявление жертвы об освобождении от наказания, — адвокат Дрейка говорит холодно и сухо, что даже люди в зале напрягаются — это были родители Джозефины, коим было даже страшно глядеть на Дрейка, осознавая, сколько бед он причинил их девочке.       Нил переводит взгляд на прокурора, который тут же возразил словам адвоката.       — Жертва врет, потому что опасается мести.       Нилу приходится метаться вниманием от одного уголка зала к другому, дабы подмечать все изменения в теле подсудимого: тот почти подорвался, услышав последнее слово прокурора. Он обозлился на это, расширив свои глаза столь широко, что, будь Нил на месте адвоката, он бы счел этого парня за психа. Точно какого-то психа, если глядеть на мимику Дрейка. Дрейк старается сделать из себя кого-то, кто искренне раскаивается, однако Нил даже близко не чувствует в воздухе это раскаяние. Оно столь неощутимо, что то волнение, которое Дрейк всем демонстрирует — фальш да и только.       — Ваша честь, — говорит адвокат, но не смотрит на Нила — смотрит на прокурора. — Это домысел обвинения.       Нил щурится, думая, что ему стоит сказать. Это явно может не понравится присутствующим и родителям жертвы, однако ему это надо, дабы вернуться в Ад. Что ему до людских чувств, когда он — главнее. Его освобождение от наказания намного важнее чувств других людей. К тому же, он замирает. Всего секунда на переосмысление — и он говорит:       — Согласен, — Нил отводит взгляд от сидящих в зале, соглашаясь со словами адвоката, чем заставляет всех охнуть, и даже прокурора поджать недовольно губы. — Вычеркните это из протокола.       Ох. Снова этот взгляд Эндрю, что сидит да слушает каждое его слово. Нилу не нравится его нахождение здесь, оно как будто бы его нервирует. Этот детектив ему кажется странным. Да, он чудной и интересный, но не тогда, когда его пристальный взгляд сбивает Нила с толку, сбивает его со своих мыслей, и Нил неожиданно теряется в этом, не понимая, что ему стоит говорить, ведь он все пропускает мимо ушей, потому что Эндрю — отвлекающее его звено, мешающее работать.       Нил должен обратить внимание только на Дрейка, только на слова адвоката и прокурора и больше не на кого. Ему нужно осознать, понять, получится ли у него добиться того, чего он желает, а желает он добиться смерти Джозефины. Без разницы, будет ли она физической или моральной: она ему нужна. Ему нужно, чтобы Дрейк оказался убийцей и отправить его на настоящий адский суд, да убить его, чтобы сделать один из десяти шагов обратно в Ад.       — В качестве доказательств у нас есть фотографии жертвы, сделанные сразу после нападения, — говорит прокурор, потирая свои ладони и смотря на Нила, чьи глаза были устремлены сугубо на Дрейка. На Дрейка, чья голова так резко подымается вслед за взглядом на прокурора, что Нил готов был поспорить — что-то да хрустнуло, удивительно, что шея еще не сломалась от такой резкости. Дрейк так внимательно сверлит прокурора взглядом, что здесь явно нет здравого рассудка. Его у Дрейка не существует — вот, что Нил понимает из-за пустого, без каких-либо искренних эмоций, взгляда. Глаза столь пусты, что они явно давно перестали знать, что такое человечность.       — Фотографии жертвы? — спрашивает Нил, но отвечать ему никто не собирается: он шепчет это, почувствовал, как родители Джозефины напряглись. — Посмотрим их, — говорит он прокурору и берет в руки жестянку, прежде чем прокурор начал транслировать на экране фотографии жертвы. Громкий металлический звук открывающейся жестянки проносится по залу, однако никто за это ничего не говорит, даже если замечает.       Нил пьет колу, когда на экране вдруг показывают разбитое лицо Джозефины. Будь на его месте кто-то другой, может быть, этот кто-то выблевал бы газировку: зрелище было достаточно жестокое. Нил не понимает, как Джозефина смогла так быстро избавиться от синяков на лице, ведь раны, судя по фотографиям, были достаточно сильными; могла быть вероятность трещин в ее черепе. Глаза ее опухли до ужаса, налились свинцом, а по лицу виднелись кровавые разводы, стертая кожа тянулась по всей щеке и понятия Нил не имеет, как шрама не осталось. Ее словно по асфальту лицом волокли, ударяли об все поверхности и именно головой, дабы череп разрисовался трещинами.       Это не производит на Нила никакого впечатления. Ну… разбита голова — так разбита голова, наверное Джозефина все синяки тщательно скрывала за горой макияжа, или организм ее все еще был жив, чтобы иметь возможность идеально восстановить израненную кожу. На лице видно: ее били обо все поверхности, ее били кулаками и возможно какими-то тупыми предметами, что жестоко врезались в кожу, раздирая ее. Здесь нет каких-то серьезных предметов, возможно книги, фоторамки, какие-то статуэтки, но никак не молоток, к примеру.       Нил отпивает достаточно громко, внимательно рассматривая все, что показывают на экране, пока родители Джозефины пытаются не глядеть на этот кошмар. Они не верят, что на экране фотографии их дочери, но Нил верит. Все в это верят, потому что это факт, но Нила притягивает кое-что другое: она была мертва. Почти. Он замирает. Осознает, что эта девочка на грани смерти. Она может умереть в любой момент. Морально. Даже если не физически — морально она мертва. Человек умирает морально тогда, когда мысли о суициде доходят до дела. А то, что видел Нил своими глазами, говорит ему, что Джозефина уже не раз думала о собственной смерти. У него может что-то получится. Но стоило понаблюдать за Дрейком еще немного, дабы осознать, какой вердикт ему все-таки вынести, ибо сомнительно: Дрейк вроде бы выглядит как тот, кто искренне раскаивается, но с другой стороны, он выглядит как тот, кто этого не сделает.       Наблюдать.       Ему нужно наблюдать, чтобы появился шанс на то, что Дрейк все-таки погубит Джозефину.       — И почему вы ее ударили? — холодно говорит Нил, когда прокурор останавливает запись, говоря, что все фотографии были предоставлены.       — Мы ругались, — начинает Дрейк, и Нил слышит в его голосе какую-то странную дрожь, как будто бы тот панически подбирает слова, пытаясь ими же не захлебнуться. — Я даже не успел опомниться! Я тут же извинился, — он кивает головой болванчиком, что Нил саркастически выгибает бровь, почти смеясь, — но она все равно настаивала на разрыве отношений. Не успел я опомниться, как моя рука…       Нил его прерывает:       — Почему вы постоянно повторяете, что не успели опомниться? — Нил старается не улыбаться, как было всегда. Он всегда хищно и злорадно улыбается перед грешниками, когда выдает им приговор да ссылает в Геенну, однако здесь так нельзя было, он насильно опускает уголки своих губ и делает серьезное лицо, почти запугивая подсудимого. — Хотите сказать, что не контролировали себя?       — Простите, — взгляд Дрейка становится несколько жалким, он отводит глаза от судьи и постыдно склоняет голову, вновь смотря на свои руки в наручниках, желая освободиться от них.       — Подсудимый, — подает голос прокурор, — вы признаете, что трижды нападали на жертву и угрожали ей?       — Я правда ударил ее, — жалобно говорит Дрейк и поднимает свои слезливые глазенки на прокурора. Нил старается не кривится, но ему так хочется это сделать, — но я не угрожал!       — Слова «тогда умрем вместе» после просьбы жертвы расстаться, по-вашему, не угроза?       Дрейк столь жалобно смотрит на прокурора, что Нил потирает свои глаза, желая стереть эту противную картину.       — Я правда люблю Джози, — морщится Дрейк так, как обычно морщатся, чтобы вызывать слезы — опущенные насильно дрожащие уголки губ, поджатые губы да напряженные брови, сходящиеся к переносице. — Я не смогу жить без нее! Расставание с ней для меня — смерть! Я правда думал, что лучше умру, чем расстанусь с Джози.       Нил сейчас действительно начнет смеяться. Он прячет свой рвущийся смех за жестянкой, отпивая немного, когда Дрейк продолжает говорить и практически заливаться слезами:       — Я просто так сильно люблю ее, — плачет он, пытаясь манипулировать слезами, показывая себя с той стороны, которая ему была выгодна для свободы. — Это была не угроза, а просьба остаться со мной…       — Подсудимый, хватит слез, — вздыхает Нил, когда начинает уставать от звуков соплей и редких всхлипов, а также жалобного голоса, но Дрейк не слушает его, сильнее заливаясь слезами и соплями, да так, что Нил уже не сдерживает свое лицо и открыто морщится. Он громко ударяет кулаком по столу, прежде чем раздастся очередной слезливый всхлип. Удар кулаком громкий и сильный — в столе грозилась остаться вмятина от оглушительного удара: — Я сказал хватит!       Это наконец-то помогает Дрейку, который вздрогнул с испугу, вытереть слезы да успокоиться, так быстро, что это только подтверждает догадку Нила о том, что Дрейк вызывал эти слезы. Они не являются искренними, однако Дрейк продолжает держать маску на лице — слезы да слезы, но, благо, никаких соплей и всхлипов. Нил их терпеть не может.       Адвокат подает свой голос:       — Ваша честь, подсудимый рос в тяжёлых условиях, он сирота, он не знал, как это — любить по-настоящему. Но его любовь к жертве искренняя! — пытается он переубедить Нила, а Дрейк сидит рядом да кивает, что Нил недовольно выгибает бровь. Не любит он эти дифирамбы о любви и прочим. Он не любит человеческие чувства, ведь они не поддаются объяснениям. Нил многое не любит в людях, и слова об искренней любви ему ничего не говорят. Он понятия не имеет, что это такое и как оно ощущается.       Никто не верит Дрейку и его слезам, Нил зрением боковым подмечает, как Эндрю отрицательно кивает и тяжело вздыхает, и Нил понимает — Эндрю так же не верит ни единому слову, что вылетает изо рта Дрейка.       — Что у вас на уме, подсудимый? — спрашивает завороженно Нил и ощущает некое притяжение внутри своего тела. Оно движется по сосудам, движется к самому разуму и вспыхивает где-то в глазах. Яркое сияние — алый всплеск кровавого забвение и одурманенное влияние на чужой разум. Он заставляет Дрейка глядеть в его глаза. Смотреть так пристально, чтобы была возможность осознать мысли, что воротились в чужом сознании. — Хотите, чтобы она умерла из-за вас? Да? — слова Нила столь давящие, что Дрейк раскалывается под ними, теряет контроль, и вот оно. То, что надо Нилу. Возрастающая надежда и уверенность.       Однако.       — Нет! — говорит несчастно Дрейк, и Нил поражено расслабляет кровавый всплеск своих очей, больше не держа разум Дрейка где-то на кончиках своих пальцев. А Дрейк молвит: — Если для Джози это все слишком сложно, то я больше никогда к ней не подойду.       Нил вздыхает. Думает. Отпивает колу и замечает некое непонимание в глазах родителей Джозефины, видит как Эндрю гневно смотрит на Дрейка, и во всей зале повисает тишина, которую Нил разрезает еле слышным вопросом:       — Готовы так легко сдаться?       В его словах кроется больше, чем это. В его словах кроется: «Неужели вы готовы просто отпустить ее, а не всеми силами покинуть заключение и рвануться к своей любви, убив ее? Неужели вы больше не желаете убить ее?»       Нил знает, где ложь.       Она так яростно хороводами иния покрывается вокруг дрожащего Дрейка, что ее не заметит разве что невнимательный. А, как известно, люди всегда невнимательны. Они упускают многие детали, которые лежат прямо под носом.       — Что? — не понимающе спрашивает Дрейк, ведь он не понял вопроса, а вот Эндрю, на кого Нил обратил резво внимание, наверняка, понял, ведь нахмуренный взгляд детектива говорит Нилу о том, что тот медленными, но верными шагами начинает разочаровываться. Наверняка в скором времени Эндрю заберёт свои слова о том, что Нил — хороший судья.       — Да так, ничего, — Нил вновь отпивает колу, а после рукой машет прокурору вставать да продолжать.       Тот слушает и встаёт, читая информацию с бумаг:       — В соответствии со статьей две тысяча двести шестьдесят один восемнадцатого раздела уголовного кодекса обвинение требует назначить наказание в виде одного года тюремного заключения.       — Подсудимый, — подаёт голос Нил и смотрит на Дрейка, чье лицо было ужасно заплаканным, глаза красные, а губы дрожат в надежде на свободу, — ваше последнее слово.       Дрейк практически срывается с места, руками ударяет по столу, что наручники сильнее врезаются в его кожу.       — Я знаю, что больше ее не увижу, но хочу сказать, что я правда любил Джози! — он плачет. Так сильно кривится в истерике, что Нил недовольно созерцает на это зрелище. Он сам морщится от отвращения, потому что смотреть на это ему явно было не очень-то и интересно.       — Увидимся в день вынесения приговора, — говорит он напоследок, уже не желая видеть этот театр одного актера.

𐕣 𐕣 𐕣

      Нил недовольно бросает смятую наподобие песочных часов жестянку колы и падает на свой стул, закидывая ноги на стол, как ему это было удобно.       Он тяжело вздыхает — избавляется от внутреннего груза, который пал на его плечи да надавил до такой степени, что те были готовы сломаться. Этого Нилу только не хватает. Желание вспороть глотку кому-то возрастает в прогрессии, и Нил не знает, что с этим делать. Он мог бы подорваться и начать бродить туда-сюда по своему кабинету, а после перевернуть какую-то полку с бумагами, избавляясь от нескольких капель агрессии, однако на чаше весов этой ярости было немало, нет того, что могло выплеснуть его весьма резко возникший гнев. Этот Дрейк — метание маятника с одной стороны в другую и невозможно понять, невозможно осознать в каком краю он остановится, сделает паузу и наконец-то даст понять свои намерения.       — «Я люблю ее!», «я умру если мы расстанемся», «утю-тю-тю-тю-тю», — ненавистно пародирует Нил плачущего подсудимого, а после издает звуки, будто что-то выплевывает. — Как же это мерзко, в следующий раз меня вырвет прямо на него. — Нил поднимает глаза на вошедшего в кабинет Жана: — Даже не спрашивай как у меня дела, отврат да и только.       — Да мне все равно как у тебя дела, я пришел отдать тебе бумаги по прошлым закрытым делам, которые ты не разобрал, — Жан кладет перед ним внушительную стопку макулатуры, но Нил на нее глядит так, будто бы перед ним пляшет какой-то тролль, нежели бумаги, что плачут от того, что он никак не возьмется за свою работу. Жан присаживается напротив Нила и выдыхает: — Ладно, как прошел суд?       — Ужасно, там этот детектив сидел все заседание, смотрел на меня, как олень на фары, я думал с ума сойду до конца. Сижу, думаю, а что мне вынести: отпустить его и дождаться пока он убьет Джозефину или посадить его, как того всем желанно.       — В чем проблема отпустить его?       — Есть шанс, что он не убьет Джозефину, а мне нужно, чтобы он ее убил к чертям собачьим. Я бы дал ему один год за то, что он свои сопли назвал любовью, и два года за то, что ударил ее.       — А тебе это под силу? Прокурор запросил только год, — выгибает бровь Жан, а после желает ударить себя по лицу, потому что, конечно же…       — Я судья, мне под силу все. Если захочу, я того красавчика-детектива засудю.       — Правильно «засужу», — поправляет его Жан, а Нил только отмахивается.       — Без разницы.       Нил все также продолжает чувствовать ужасающее давление со стороны пронзительного взгляда Жана, чье присутствие начинало его в какой-то мере успокаивать, а после и вовсе заставляет почувствовать приятные волны расслабления, пока по всему кабинету не раздается ужасающий гул телефонного звонка, который походил на рабочий офисный телефон, и Нил секунду смотрит умоляющими глазами на Жана, чтобы тот поднял трубку вместо него, но Жан только грубо на него глядит и твердит:       — Я не твоя секретарша, — выходя из кабинета.       Нилу приходится поднять трубку. Он делает это, тяжело вздыхая, будто ответить на чей-то звонок — невероятно тяжелое для него задание.       — Судья Нил Джостен слушает, — скучающее отвечает он и замирает, когда слышит знакомый голос.       — Это Эндрю Миньярд, у меня есть кое-какая информация по поводу Дрейка Спира.

𐕣 𐕣 𐕣

      — Я лично видел, как Дрейк насмехался над родителями мисс Минияр.       Нил смотрит на уверенно сидящего Эндрю перед ним, тело его расслабленное, а голос сквозит серьезностью. Он сидит на стуле, закинув одну ногу на другую, будто бы показывая Нилу свое превосходство над ним, показывая некое высокомерие, пока Нил пытался сидеть с ровной спиной, дабы не показаться хоть каплю зажатым в себе. Однако его тело не так расслаблено, как расслаблен Эндрю, чей взгляд прожигает его, блуждает по телу, подчеркивая каждую скрытую эмоцию в неосознанном движении. Нил не позволит Эндрю увидеть даже малую часть того, что у него бурлит на уме в бушующем урагане, дабы не выдать свои изначальные цели.       Ему приходится сдерживать улыбку — легкость уголков губ, которые вскакивают вверх в удовольствии от услышанного.       — Если его выпустят, он совершит еще одно преступление.       — Какова вероятность того, что он учинит убийство? — осторожно спрашивает Нил, а Эндрю на него смотрит уж слишком долго. Этот взгляд невероятно долгий, невероятно тяжелый и всего на секунду Нил сомневается в том, что его лицо не дрогнуло. Он думает о том, что Эндрю мог осознать все, что тот задумал, но Эндрю только поднимается на ноги, предупреждая, что покинет кабинет с минуты на минуту.       — Велика. Достаточно велика, — голос его томный и долго тянущий; время, кажется, замедляется вокруг Нила, создавая чувство незащищенности. — Он блефовал, говоря о своей любви к ней. Он нездоров, и если его отпустить — он навредит Джозефине.       Нил прячет свою ухмылку за ладонями, прячет очень тщательно, скрывая ее до последнего, глазами не выдавая ни единой эмоции, что сказала бы Эндрю о его мыслях, в то время Эндрю продолжает: — Было бы неплохо, если ты продлил бы ему наказание, сечешь? — вскидывает он брови, а Нил прикрывает глаза, думает, а уста все так же в улыбке расползаются.       — Ты ведь понимаешь, что переходишь все границы?       — Да, — уверенно отвечает ему Эндрю, а Нила это забавляет, — то, как непоколебимо Эндрю желает лишить свободы одного монстра. — Ты сказал, что работа судьи заключается в поиске истины, поэтому я обратился к тебе. Есть кое-что, что на суде не выяснили.       — Хорошо, я поговорю с родителями Джозефины. Наедине. Без тебя. Хочу сам услышать правдивую историю жертвы и ее семьи, — скромно улыбается Нил, как его учил Жан, дабы задействовать хорошее впечатление, дабы человек видел нечто хорошее. — Спасибо за предоставленную информацию, Эндрю, я посмотрю, что можно сделать.       — Рад с тобой работать, — говорит ему напоследок Эндрю да покидает кабинет, оставляя после себя лёгкий шлейф одеколона, который словно чары рассыпается по всему помещению, вскружив голову.       — Ненадолго, — с лица Нила улыбка в мгновение спадает, разбиваясь в маске натянутого благородства.

𐕣 𐕣 𐕣

      На него смотрят с презрением. Кто с презрением, кто с надеждой, возможно ему просто кажется, что на него так смотрят, а возможно ему просто неподвластно понимание человеческих эмоций. Он может описать их выражения лица: поджатые губы, искривленные брови, сходящиеся к переносице, а вот руки — у миссис Минияр — тревожно сжимают какой-то платок, которым она время от времени вытирает, кажется, выступающую влагу с глаз, а вот мистер Минияр, сидит очень сгорблено, что твердит о его ужасной зажатости и явного страха, блестящего в зрачках уже давно потерявших какую-то искру жизни.       Нил громко пьет через трубочку свой излюбленный напиток, который минуту назад принесла милая официантка этого заведения. Эта газированная вода разбавляет скуку, витающую вокруг него, а его громкие очень постыдные — не по правилам этикета — сербанья заставляют женщину и мужчину забавно кривится.       — Расскажите мне о Дрейке Спире и все, что он творил с вашей дочерью, — говорит он после того как громко вздыхает от удовольствия, допив газировку, оставив на дне большого стакана несколько не растаявших кубиков льда. — Я слышал, он насмехался над вами после суда.       Женщина руками вновь теребит платок и несколько заикаясь, подбирая слова, выговаривает:       — Он извинялся перед нами, а п-потом улыбнулся так страшно… Начал спрашивать о Джози, как она там…       — В вашем присутствии, — встревоженно молвит мистер Минияр, — он вел себя по-другому! Совсем иначе.       Нил глядит в эти глаза, наливающиеся паникой и никак не реагирует на них, желая покинуть это место как можно быстрее. Ему главное сейчас понять, что Дрейк действительно был способен на жестокую расправу, а потому Нил внимательно вслушивается в каждое вымолвленное слово, где прячется страх и горечь, скрытая надежда за пеленой некой тревоги, пробиваясь яркими лучами — пытается закричать о том, что Дрейк способен на нечто большее, нежели какие-то избиения. Процент вероятности того, что это первое убийство грешника, что засчитается ему как один из десяти шагов в Ад, растет с каждой секундой, и Нилу становилось тяжело сдерживать рвущееся удовольствие от каждого дрожащего слова.       — Что насчет заявления, в котором госпожа Минияр просила не наказывать его? — смотрит Нил своим нечитаемым взором на родителей Джозефины — отец отводит голову куда-то вбок, смотря в стену, прячась в ней, пытаясь избавиться от чувства безысходности и переживаний, пока мать этим же платком в руках своих вытирает опавшие по щекам возникшие слезы.       — Она исп-пугалась, — твердит женщина да глаза поднять боится. Нил закидывает ногу на ногу, пытается понять, будет ли шанс того, что Джозефина сама себя убьет, если Дрейк выйдет на волю. Он растет с каждой секундой и понимание того, что Дрейк действительно оказывается убийцей на свободе, — очень воодушевляет Нила. — Она больше не отвечает на наши звонки. Последний раз, когда мы звонили, спрашивали по этому поводу, она сказала, что нет смысла его садить за решетку, даже если ему дать максимальный срок, в тюрьме он пробудет недолго, выйдет и вновь навредит ей. Она слишком обозлилась на нас после того, как мы на него заявили. Теперь… теперь мы не можем ей дозвониться.       — Что будет с нашей дочерью, судья? — на грани срыва, на грани слез шепчет мистер Минияр. — Ей придется жить в страхе перед ним.       — Так вы уверены, что… — Нил выпрямляется в спине, осторожно надвигаясь на них скалой, — Дрейк придет за госпожой Минияр?       Мужчина кивает — резво да отрывисто, что говорит о его задержании тревоги в теле. Она жестоко выбивается наружу, заставляя его тело заливаться ужасающим тремором да страхом. Они так трясутся за свою дочь, что Нил начинает привыкать к их вибрирующим эмоциям на лице, на то, как искривлены их морщины и глаза, залитые слезами. Он сидит так, словно сам предстал перед судом, пытаясь скрыть рвущийся смех победа, когда судья отпускает его на волю, что означает, что он восхитительный актер. Нил чувствует себя на месте Дрейка, когда до него доходит мысль того, что смерть Джозефины неизбежна в любом случае. Ее жизнь на самом волоске, на самом краю пропасти, и Нилу остается лишь пальцем толкнуть ее в спину да позволить упасть в каньон смерти, где ее будут поджидать врата в иной мир.       — Прошу, — плачет женщина, глядя на него, — судья, спасите нашу дочу, вы единственный, кто может это сделать.       Нил морщится, потому что нет. Он не единственный. Родители могут добиться того, что Дрейка посадят в тюрьму и за это время сбежать в другую страну, чтобы Дрейк к ним не добрался. Однако Нил не собирается им показывать этот легкий путь, не собирается он садить Дрейка за решетку.       Нил желает иного.       Наказать грешника, когда он свершит самый отвратительный грех в своей жизни — убийство.       На жертву ему плевать.       Он не человек, который эмпатичен к другим. Демоны не щадят. Они делают свою работу и какие-то человеческие эмоции — не для них. Есть демоны, которые очеловечиваются, они плачут, ощущают любовь, счастье, они начинают чувствовать людские эмоции, когда пребывают в теле человека слишком долго, начиная поддаваться очеловечиванию. А тогда их поджидает наказание. Смерть. Потому Нил не позволяет чувствовать себе никаких искренних человеческих эмоций. Он никогда их и не почувствует, а потому на данный момент он прячет свою алчность за маской не искреннего негодования, корча жалобное лицо, как его учил это делать Жан.       Нил начинает быстро-быстро моргать, словно вот-вот из его глаз польются слезы, задействовать мышцы лица самое сложное для того, дабы вызывать слезы специально, однако у него получается вызывать хотя бы мокрую пелену, заставив родителей Джозефины поразится этой эмоции. Он встает из-за стола, вздыхает так наигранно, драматично делая вид, что вытирает слезы, а миссис Минияр подскакивает с места.       — Господи, простите! Прошу прощения, что расстроила вас, я не хотела…       — Это вы меня простите, столь душераздирающая история, что сердце болит, — жалобно проговаривает Нил и смотрит куда угодно лишь бы не на лицо женщины, потому что с минуты на минуту он начнет смеяться, если сделает это.       — Благодарим вас, судья, — хватает его за руки женщина, и Нил от этого контакта на секунды забывает об своей актерской игре, недовольно смотря на миссис Минияр, благо она глядела на его руки и не заметила искривленную гримасу. — За то, что выслушали нас. За вашу поддержку и… слезы, — она поднимает на него свои заплаканные глаза, и Нил намекает ей отпустить его руки, освободить их, и женщина послушается этого почти рефлекторно.       — Это вам спасибо, — как можно благороднее пытается звучать Нил, ломая тембр своего голоса для этого. — Дрейк посмел играть с совестью судьи, я сделаю все, чтобы он получил по заслугам.       Глядя с другой стороны на это, Нил не врет.       — Расскажите мне все об отношениях Дрейка и Джозефины, все до последней капли.

𐕣 𐕣 𐕣

      Вечер вновь встречает своей холодной враждой, однако сегодня он был более мягок, нежели в последние дни. Вечерние огни ярко мерцают, а весь город, как всегда, с наступлением ночи превращается в невероятно искристый пестрый огонь, во что-то безмятежное да невозможно шумное. Однако этот шум Нилу по душе, чем-то напоминает Ад, где грешные души в отчаянии пытаются выбраться из заточение, сбежать по лабиринту, в котором их бы поджидали Гончие Ада, демонические огромные псы, которые гонятся за грешником до последнего, их можно встретить в любом уголке Ада, они поджидают везде. Гончие, чье тело послушается демонам и никогда не щадят грешника. От них убежать тяжело.       Нил даже скучает за их громоздким ревом, что слышится от всех уголков Ада и заставляет дрожать обсидиановые стены, заливаясь трещинами. Единственный Гончий, которого он может себе позволить узреть — огромный памятник льву неподалеку от Центрального суда, кажется, он был возведен в честь Пенсильванской команды по какому-то спорту. Нил не следит за чем-то таким, в людском мире спорт — самая скучная вещь для него. Он не понимает в чем его смысл и почему люди так сходят с ума из-за этого. Каждый третий человек на земле желает иметь идеальное тело, Нилу повезло, что он является демоном и не нужно ходить в какие-то конторы качать мышцы, дабы быть сильным. Он сильнее любого человека, и что-то делать для этого ему не требовалось. Однако он может лишиться этой силы, если не убьет десять убийц на свободе за год.       Войдя в Центральный суд под самый вечер, его встречает начальство — Стюарт Хэтфорд, его не очень обожаемый начальник, смотрит на него с неким презрением, что Нилу не очень нравится. Почему на него вообще смеют так глядеть? Он голову свернуть каждому в этом помещении может за секунду, но не делает этого, ибо от адского начальства получит нагоняй. Человеческое начальство же его не пугает. Он довольно улыбается да приветствует Стюарта, сзади которого стояли два темнокожих судьи, на бейджах которых писалось: Даниэль Уайлдс и Мэтью Бойд.       — Здрасьте, — говорит Нил и замирает прямо перед ними, улыбается своей хитрой улыбочкой, которая почему-то никогда никому не нравится.       — Если вы прямо сейчас извинитесь, я вас прощу, — в лоб бьет Стюарт, и Нил не понимает, что он имел в виду. Извиняться? Перед кем-то? Да он лучше грешником последний миллион лет побудет, нежели это. Недовольство так и блещет на его лице, и он спрашивает:       — Чего?       — Вы унизили прокурора на вчерашнем суде, — заявляет ему Стюарт, а Нилу требуется секунда, дабы вспомнить, что он раскрыл небольшую тайну прокурора, когда детектив Эндрю был в роли подсудимого.       — А, — безэмоционально говорит Нил и уже начинает чувствовать скуку от этого нудного разговора.       — Они, — говорит Стюарт, имея в виду прокурора и его семью, — хотели раздуть это дело и подать на тебя заявление, а я с трудом заверил их не делать этого.       — Ну и зачем вам надо было так унижаться? — выгибает бровь Нил и чувствует со стороны пораженные взгляды — Мэтью и Даниэль взглянули на него так осуждающе, что Нил почти скривился с этого ощущения на своей коже.       — Слышал, вы сказали кучке детей, что справедливости не существует, — продолжает тираду Стюарт. — Это слышал весь суд! Разве судья может такое говорить?       — Ну и где я не прав? В мире людишек и правда справедливости, как ангелов в Аду.       — Судья, что подумают о вас люди, когда увидят, как вы одеты? — Стюарт пальцем указывает на одежду Нила — легкая красная рубашка, расстегнутая на несколько верхних пуговиц, позволяющая лицезреть оголенные ключицы, а поверх рубашки этой красной сидит портупея; черные брюки красуются таким же кровавым орнаментом — вышитые паучьи лилии на них. По лицам Мэтью и Даниэль видно, что это вызывает в какой-то мере недовольства, но Нилу плевать — он только высокомерно улыбается.       — Наверное, они подумают как же я неотразим. Горяч. Сексуален.       По лицу Стюарта видно, что он сейчас полезет на стену.       — Ваше поведение, судья, ваш… стиль — все это не подобает главному судье Центрального суда. Это совсем на вас не похоже!       — Наверное его не только ножом пырнули, но и по голове ударили, — шепчет Даниэль Мэтью, даже не подозревая, что Нил все слышит. Он просто пропускает это мимо ушей.       — Знаете, мне та-а-ак все равно. Нет, постойте, мне плевать, — улыбается он своей хитрой ухмылкой, оставляя всех троих в немом шоке, ведь им неизвестно то, что Нил Джостен давно мертв, а его тело, имя, вся его жизнь — в руках демона. Нил-человек мертв, Нил-демон жив, и плевать он хотел на слова людей. — У меня много дел, я пойду. Пока-пока, — он подходит к Мэтью и Даниэль да машет им прямо в лицо, шокируя этим беспечным действием.       — Как человек спустя всего месяц может так измениться? — шепчет Мэтью, и Стюарт с Даниэль разделяют его вопрос.       — Ходячая катастрофа, — говорит Даниэль да смотрит на то, как Нил пытается вызвать лифт, при этом выглядя совсем не как взрослый серьезный человек, коим он был всего месяц назад.

𐕣 𐕣 𐕣

      Нил почти с ноги вламывается в свой офис.       Жан, сидящий за своим рабочим местом, подпрыгивает. Кейтлин уже давно ушла к себе домой, позабыв о работе, а Жан так и остался в офисе, ибо нечего было идти домой ложиться спать. Им с Нилом нужно еще много-много работы сделать и немного поесть. Нил ужасно голоден.       — Закажи что-то перекусить! — бросает он и врывается в свой собственный кабинет, громко хлопнув дверью. Жан смотрит на него через окно, которое позволяет видеть, что творится в кабинете судьи. Жан вздыхает, потому что на языке Нила «перекусить» означает съесть половину ресторана и его шефа сверху. Остается надеяться, что у Нила сегодня нет настроение съесть действительно весь ресторан, потому что бедный курьер умрет по дороге. Или стадо курьеров.       Жан смотрит на Нила: то каким он был лучезарным, с какой задорностью он двигался к своему рабочему месту — вызвало у Жано легкое недоумение.       — При виде его улыбки мне становится не по себе, — шепчет Жан сам себе да вскакивает со своего места, врываясь в кабинет Нила, пока тот сидит себе на своем удобном кресле и медленно что-то печатает, продолжая довольно улыбаться, будто случилось нечто хорошее, нечто то, что говорило, что Нил чего-то да достиг, или он близко к цели. Обычно по этому он и улыбался, когда был близок к чему-то, что дарило ему невероятное удовольствие. — Итак, — говорит Жан, а Нил так и не обращает на него внимания, однако слушает и слышит, — что-то хорошее случилось?       — Ага-а-а, поговорил с родителями жертвы и кое-что узнал, если я отпущу на волю Дрейка он определенно с огромной вероятностью в девяносто девять и девять процентов убьет ее. Определенно. Пусть даже не физически, а морально. Джозефина уже на грани моральной смерти, нужно только сделать последний шаг к этому. Подтолкнуть ее.       — Не слишком ли жестоко?       — Тебе-то какая разница, — недовольно глядит на него Нил, — какое нам дело до других? Главное вольного убийцу убить да в Ад вернуться, на все остальное глубочайше плевать.       — Если не справишься с этим, — завороженно глядит на него Жан, позволяя демоническим силам сверкнуть в глазах своих, пытаясь очаровать Нила своими чарами, — умрешь.       Нил смотрит на него нечитаемым взглядом, выгнув насмешливо бровь.       — Да ты сам у меня тут сдохнешь! — пинает он Жана ногой, а тот успевает увернуться, но случайно задевает некоторые бумаги со стола. — Не забудь еще омлет заказать, и колы, да побольше! Завтра с утра меня ждет очень веселый день.       Нил выглядит так довольно, что Жан уже не помнит когда Нил выглядел таким. Жан лишь закатывает глаза да выходит из кабинета, ощущая на коже неприятную щекотку демонического счастья, что тело начинает ужасно чесаться, а затем вздыхает с облегчением, ведь в скором времени будет сделан один шаг в Ад.