Судья из Преисподней

Нил

      Нил вступает в зал суда — уже такое знакомое место, которое никогда не успеет ему приесться. Он чувствует себя здесь хорошо, он чувствует здесь ту власть, которой ему так не хватает с приходом на Землю. В людском мире его решения не имеют толкового веса, как было в Аду, где он — один из главных. Здесь, на Земле, его слова иногда не стоят ничего — что ему не нравится.       Жить среди людей было одновременно сплошной скукой, но и весельем: любопытно наблюдать за ними, наблюдать за тем, как они спешат куда-то, боясь потерять любовь, работу, или наоборот, боятся это обрести.       Люди странные по своей природе, которую Нилу иногда не понять совсем. Она необычная, интересная и у каждого человека разная. Человечество — какой-то вид материи, живущий на поверхности большого круглого шара, но если взглянуть поближе, взглянуть глазами человека, то люди такие разные. Но и как будто бы одинаковые, вызывающие неимоверно раздражающий диссонанс.       Но кое-что у людей было одно — грехи.       Нет человека, который не сотворял грехов.       Однако эти грехи ничтожны. Они ничего не стоят. Вот только… Если человек убивает, будь то физическое или моральное убийство, единственное место, куда он сможет попасть — Адский суд. В этом суде он постает перед Натаниэлем, чье решение всегда одно — отправить грешника в Геенну. Есть грешники, попадающие в Ад не из-за убийства, но нет грешников, которые из-за убийства не попали под клинок Натаниэля.       И стоит ему вынести сегодняшний приговор — клинок вновь сверкнет алым цветом забвения, предвещающего дальнейшее убийство.       Предвещающее место в Геенне.       Вновь мужчина говорит всем встать, а после дает команду садиться, когда Нил удобно устраивается на своем излюбленном кресле, он чувствует некую свободу. Вот почему ему нравится суд, нравится быть судьей: в зале суда он — главный; его решения важны.       Уголки губ тянутся в улыбке — аккуратно, приветливо. Глаза вновь натыкаются на золото, — окно в зале открыто, а солнце коварно пробирается, падает на нечто белоснежное, среди всего этого полумрака.

Эндрю

      Он сидит, обрамленный в солнечных лучах, тело его расслабленное, а волосы — белоснежные да блестящие — наливаются золотом, который озаряет и почти ослепляет.       Эндрю в полумраке зала выглядит, как кристалл, как нечто яркое, что ослепляет — как солнце вампира, как крест демона. Руки сложены на груди — черная рубашка обвивает тело, а рукава, слегка тесновато лежащие, подчеркивают его предплечья. Эндрю серьезен. Он слыхал от родителей Джозефины, что при разговоре с судьей тот практически плакал. Эндрю на это только усмехнулся, не поверив своим глазам. В движениях Нила, кажется, есть что-то фальшивое, как и в эмоциях, когда дело касается жизни людей.       При личном разговоре с ним Эндрю удалось отметить то, что Нилу забавно с горя людей. Это он заметил не сразу, будучи под искренней горечью и сожалением к родителям Джозефины. Он пришел в кабинет Нила просить как можно больший срок для Дрейка, и только через несколько часов, после того, как он вышел из кабинета судьи, остыл и вспомнил разговор у себя в голове несколько раз, осознавая. Нил действительно другой судья. Он борется за справедливость, однако на чувства людей ему наплевать. И заметить это было несложно, присмотревшись.       Присмотревшись к тому, как довольно он выглядит: улыбка легкая, но коварная. И Эндрю замечает это. Он чувствует искрящуюся надежду рядом с собой — родители Джозефины предвещали нечто хорошее. Они ждали лучшего решения судьи, но Эндрю было странно. Плохое предчувствие напряжением разливалось по его телу, и он не мог понять почему.       Почему-то судья, которого он зауважал с первой встречи, когда Эндрю был подсудимым, оказывается чем-то, что Эндрю не может увидеть. Он не видит чего-то; что-то уплывает из-под его пальцев, он не может за это даже ухватиться.       Эндрю смотрит на Дрейка, чьи руки обвиты наручниками, смотрит на адвоката его, а после устремляет свой взгляд лишь на Нила.       Они встречаются взглядами, и что-то внутри переворачивается, всего на мгновение, на жалкую секунду Эндрю замечает неуверенность Нила в своих действиях. Для него, как для человека, который пестрит этой уверенностью за три километра, это было странно. Будто своим взглядом Эндрю подставил ему подножку, но Нил не упал носом в грязь. Он гордо поднял подбородок.       — Дело номер два ноль два четыре, — замедляется и смотрит на подсудимого, — один семь пять. Я оглашу приговор обвиняемому.       Эндрю вздыхает.       Голос Нила эхом из-за микрофона разносится по залу, пробираясь под самые кости.       Остается надеяться, что Нил принял к сведению просьбу Эндрю, даже если это было неправильно.       Но что-то… Что-то было не так, — и он это ощущал.       — Дрейк Спир, — открывает Нил документ и начинает безэмоционально зачитывать, — состоял в отношениях с жертвой и периодически совершал на нее нападения. Жертва хотела разорвать отношения, но обвиняемый еще сильнее избил жертву. — Нил смотрит на Дрейка таким взглядом, будто бы прямо сейчас был готов всадить ему нож в глотку, однако голубые глаза вновь устремляются в документ, и Нил продолжает зачитывать, будоража все внутренности Эндрю своим голосом: — Он обращался с жертвой, как со своей собственностью, — Эндрю глядит на Нила, однако боковым зрением замечает то, как дрожит Дрейк и почти молится, выглядя так, словно вот-вот заплачет, — а не как с человеком, что является серьезным уголовным преступлением. Таким образом подсудимый не избежит сурового наказания.       Эндрю затаивает дыхание. Он думает о том, что все идет хорошо, он пытается приподнять уголки губ, как его учила Бетси, дабы людям, что ждут от него хороших вестей, немного стало спокойнее, но его жестокий взгляд, сверлящий судью, заставляет рядом сидящих людей напрячься. Они то ли напрягаются из-за его напряжения, то ли ждут последнего слова судьи. Осталось всего-то услышать слова Нила и спокойно выдохнуть. Избавиться от камня на душе.       Однако.       — Однако, — говорит Нил, и все в зале из-за этого единственного слова заливаются дрожью, замирают, перестают дышать. И вот оно. То самое ужасное предчувствие Эндрю, которое не давало ему покоя. — Следует учитывать тот факт, что потерпевшая просила снисхождения, а подсудимый обещал исправить свои ошибки, — все смотрят на Нила поражено, даже адвокат, не ожидающий этого, удивленно расширяет свои глаза, и только Дрейк глядел на Нила, как на свое спасение и надежду, которая оказалась милостива к нему. Эндрю желает врезать Нилу. — Кроме того, обвиняемый глубоко сожалеет о содеянных действиях и совершает правонарушения впервые. К тому же, лишать молодого человека возможности жить полноценным членом общества было бы жестоко.       Прокурор не верит словам Нила. Никто не верит. Эндрю держится из последних сил, чтобы не подорваться с места и действительно ударить Нила по лицу, чтобы он забрал свои слова обратно и сделал так, как нужно.       Вынес справедливый приговор.       Где же та твоя борьба за справедливость, о которой ты вечно лепечешь? — в жестоком взгляде Эндрю кроется искренний вопрос, смешиваемый с ядовитым недовольством. Эндрю становится ужасно от взгляда на родителей Джозефины: они словно мертвы. Побледнели буквально в мгновение.       — Таким образом, — продолжает Нил, и даже Эндрю ощущает как замедляется его сердце, — суд постановил следующее: ответчик Дрейк Спир настоящим вердиктом обязуется выплатить штраф в размере 2000 долларов.       Нил глядит с ухмылкой в зал, пока кто-то из зрителей подрывается, недовольство сквозит на их лицах, и Эндрю не может поверить в произошедшее, он слышит возгласы людей о том, что это несправедливо, что это смешно, что это ужасно.       Эндрю тошнит. Он смотрит на Нила и его ужасно тошнит от его ухмылки, пока Дрейк благодарно почти кланяется судье, счастливо улыбаясь, клянется, что будет послушным и больше ничего не сотворит. Но Нил выглядит так, будто не верит ему и знает, что это ложь.       Нил выглядит, как не сформированная глина, настоящую скульптуру которой еще не видать. Эндрю не может прочесть его, не может понять его действия и мысли.       Но он точно может понять, что разочарован в этом человеке.

𐕣 𐕣 𐕣

      Эндрю наблюдает за тем, как миссис Минияр на ватных ногах покидает зал суда и не может поверить в сказанные судьей слова. Она не верит в то, что произошло. Не верит в услышанное. Не верит никому. Она кричит о том, что это все обман и что ее дочь будет в безопасности, если Дрейка посадят, но муж подхватывает женщину, ловит за руки, дабы она ненароком не ударилась при падении, когда опускается на пол, ибо ноги больше не держат ее. Не держат ее последнюю надежду.       Она разбивается на множество маленьких осколков, что врезаются в кожу, оставляя глубокие порезы, и рассыпается по полу, без возможности собрать себя по кусочкам. Причина, по которой сердце женщины так бешено колотится — боязнь за собственную дочь. Страх, что Дрейк все-таки пойдет на поводу своего ужаса и сделает самое ужасное — коснется Джозефины.       — Этого не может быть… — шепчет миссис Минияр, а по глазам ее катится слеза. — Это какой-то кошмар. Как же нашей Джози быть?       Эндрю смотрит на ее дрожащее тело, смотрит на то, как она в отчаянии, задыхаясь из-за слез, хватается за мужа, пытаясь осознать все, что произошло. Ни у кого не было восторга от новости об освобождении Дрейка, а уж тем более у родителей Джозефины.       Эндрю поджимает губы, сдерживается из последних сил, дабы не побежать к Нилу, выражая все недовольство ему в лицо. Он просто вздыхает и понимает, что не сможет пока что оставить эту семью одну. Не сможет оставить их без присмотра. Ни за что не позволит им чувствовать страх, ибо это его работа — защищать граждан.       И все же Эндрю не сдерживается.       Он покидает суд, понимая, что Нил должен быть где-то неподалеку, где-то совсем близко. Он оставляет родителей Джозефины, а сам направляется на поиски судьи, попутно спрашивая у проходимых особей не видали ли они ненароком Нила. Не заметить судью было достаточно сложно — рыжие волосы и алая яркая одежда, которая выделяется среди темной толпы, являются почти что маяком. Яркая острая ухмылка режет кожу, и не заметить такое было действительно тяжело, а потому Эндрю практически с первого раза получает ответ, где ему искать судью — на парковке. Спрашивать о машине смысла не было: и так все знают, что судья ездит на красном кабриолете — единственное пестрое звено в этом сером суде, где из выделяющегося только плиточный пол да яркий белый свет.       Эндрю почти бежит, когда замечает этого беса в своем красном-красном костюме, который уже готов сесть в машину. Эндрю подбегает к нему, окликая:       — Эй, судья! — а когда Нил обращает на него внимание, останавливается. Он не успевает даже рта открыть, как Нил тут же начинает:       — Я знаю, что ты сейчас скажешь. Не стоит, помолчи малек. Я лишь вынес решение в соответствии с законом.       — Это было по закону? — грубо спрашивает Эндрю и понимает, что Нил слышит в его голосе некую ярость, и на проявление этого гнева Нил хмыкает, чем начинает только сильнее раздражать. Его вид, скалой неприступной вырисовывающийся, сказывает на Эндрю ужасное раздражение, будто вилкой по стеклу скребут, так невозможно это слышать и слушать, что почти сводит с ума. — Для кого вообще этот закон?       — Жертва уже простила обидчика, — говорит Нил, и Эндрю его не узнает. Он не может понять ни мотивы, ни цепочку мыслей Нила или его логики, которой он придерживается. Эндрю в целом не может понять Нила. — Что еще должен был сделать закон? — спрашивает Нил, однако его вопрос весьма риторический, что не позволяет Эндрю ответить на него прямо.       — Ты знал, что она боялась, что он отомстит. Разве судья не должен принимать все это к сведению? Брать во внимание чувства жертвы и ее переживания.       — Увы, но судья тебе не психолог, — опирается Нил локтем на машину и пронзительно сканирует Эндрю взглядом, будто бы желает прожечь в нем черную дыру. — Я не читаю мысли, я лишь опираюсь на то, что мне преподносят в качестве доказательств.       Эндрю искренне не понимает.       — Значит, ты не сочувствовал родителям жертвы, — вспоминает Эндрю разговор с ними, когда те сказали, что судья практически плакал, искренне им сочувствовал и разделял с ними горе. Эндрю так и знал, что это была ложь. — Ты соврал, сказал, что он получит по заслугам, — говорит, а голос его понижается да понижается, заставляя Нила заметно напрячься. Он не показывает этого, однако Эндрю не слепой, он видит это напряжение в теле, даже если на лице Нила играет манипулятивная улыбка, такая уверенная, что ее невозможно было спутать ни с чем иным.       — Ты прям как олень, смотрящий на фары машин. Только ты взираешь на закон. Такими же глазами.       — Что?       Улыбка с лица Нила в мгновение исчезает, а вместо нее появляется некое раздражение, почти злость, что слышится в жестоком тоне его голоса — тот как айсберг, об который Эндрю разбивается.       — Я не сочувствовал им. Не чувствовал сострадания к жертве. Наверное, слезы пошли от того, что я зевнул, какая неудача. Однако я не врал, когда говорил, что Дрейк получит по заслугам.       Эндрю хмыкает, насмешливо, слегка нервно.       — Штраф в какие-то копейки — его заслуга?       — Думай, как хочешь, — вновь в удовольствии растягиваются губы Нила, и Эндрю действительно не видит выход из этого лабиринта. Он в тупике, а выхода назад не найти. Нил — неясная ему загадка, которая строится на стенах, на тупиках и баррикадах. И ему нужно как-либо их преодолеть, если он желает дойти до истины. Ему не хочется просто брать и отпускать Нила, как очередное разочарование, ему словно хочется дать ему шанс и понять, о чем тот ему затирает. — И, кстати, — молвит Нил, когда уже собирается сесть в машину, — я к тебе загляну чуток позже, — подмигивает и наконец-то садится за руль.       Эндрю остается только наблюдать за тем, как красный кабриолет покидает парковку у Центрального суда и уезжает с невероятно чистым ревом.       Он лишь вздыхает, понимая, что ничего не может осознать; единственное, что ему стало ясно — Нил не тот человек, который будет кому-то сочувствовать. Нил олицетворяет полное отсутствие какой-либо эмпатии, будто бы он и не человек вовсе.       Но сейчас ему стоило обратить внимание на кое-что другое. На данное мгновение стоило бы пойти провести беседу с Дрейком, который вот-вот выйдет из СИЗО и его отпустят, он пройдет через ворота, через которые проходят множество отпущенных обвиняемых и окажется на свободе, — что Эндрю не очень-то и нравится. Ему это совсем не по душе, понимая, что Джозефина явно не в безопасности, когда этот монстр блуждает без какого-либо контроля.       Добраться к СИЗО не составляет труда и проблем, Эндрю оказывается у серых ворот буквально через каких-то двадцать минут езды на машине.       Врата открывает один из офицеров и пропускает вперед Дрейка, чьи шаги неспешные и расслабленные, но тело будто бы натянутое, облаченное с ног до головы в черное: в зале суда Дрейк сидел в тюремной робе, но ему вернули его вещи, позволили одеться обыденно, как мирному гражданину, который на вид не сделал ничего плохого.       Дрейк натягивает легкую улыбку, когда замечает Эндрю, который смотрит ужасающе пристально.       Не только само существование Дрейка на свободе его злит, а и натянутые улыбки. Он постоянно видит их вокруг себя. Эти улыбки всегда фальшивые, и только, кажется, у Нила они такими и являются, как будто бы в них нет ничего, кроме высокомерия, сквозящего из уголков, а вот у Дрейка натянутая улыбка — это ненастоящее уважение и послушничество по отношению к Эндрю. Ему-то известно, что это всего-то очередная фальшь, что испытывает его терпение.       — Почему вы здесь, детектив? — спрашивает его Дрейк, когда офицер полностью отпускает его на волю, позволяя остаться один на один с детективом. А Эндрю смотрит на него, руки в карманах, взгляд — острие ножа, что блуждает по коже, оставляя ровные кровавые линии. Дрейк продолжает счастливо и беззаботно улыбаться, как птица склонив голову набок, будто ему действительно любопытно, почему здесь Эндрю.       — Я запер тебя здесь, — глаза Эндрю расширяются, и он глядит на Дрейка ужасающе. Смотрит так, словно прямо сейчас схватит его за горло и сломает трахею, однако остается стоять столбом, наблюдает за тем, как трескается улыбчивая маска Дрейка. Она спадает с его лица осколками. — А ты отделался всего-то каким-то ничтожным штрафом, — и из-за этого Эндрю не может смотреть на Нила без раздражения или ярости, — паршивенько, не сечешь?       Дрейк вздыхает. И вот оно — то, чего добивается Эндрю. Раскол его маски, когда она спадает и на деле проявляется настоящая эмоция — гнев. Тот дрожит на концах конечностей Дрейка, но он не может сделать с ним ничего, ведь этот гнев нужно было контролировать. Прямо сейчас Дрейк рискует лишиться терпения и показать свою настоящую натуру, ударив Эндрю — чего Эндрю и добивается. Тут повсюду камеры, если Дрейк ударит его — ему светит очередное СИЗО. Холодная камера вновь будет его верным другом до суда, а дальше и после него, потому что Эндрю добьется того, что Дрейк сядет за решетку.       — Не приближайся к Джозефине, — предупреждающе молвит Эндрю и замечает, как Дрейк сглатывает, и становится кое-что ясно — Дрейк не послушается его, а поэтому следить за Джозефиной придется чаще. — Живи тихо и не высовывайся.       — Вы мне… угрожаете, детектив? — Дрейк столь жалобно смотрит, меняя маску за маской на своем лице, делая вид, что ему страшно и плачевно от того, что Эндрю дает ему предупреждения.       — Нет, — делает Эндрю то, чего он ненавидит делать — улыбается. Вражески. — Я просто даю тебе пару советов. Закон не простит тебя дважды.       Дрейк смеется, это почти смех — смешок, быть точнее. Он кивает, будто все понимает и принимает, пока не начинает хихикать, и Эндрю это не нравится.       Этот парень — псих.       — Эй, — зовет Эндрю, когда Дрейк уже собирается уходить, — я буду плевать на закон, я буду плевать на все и всех. Веди себя хорошо, и не приближайся к Джозефине, — он подходит почти вплотную к нему, и Дрейк дергается, замирая в дрожащей улыбке, когда чувствует, что Эндрю приставил дуло пистолета к его животу. Одно неверное движение — и Эндрю выстрелит без зазрения совести. — Понял?       — Да, хорошо, — слушается его Дрейк и выдыхает, когда больше не ощущает нажима на свой живот.       — Славно, — довольно ухмыляется Эндрю, напоследок осматривая Дрейка с головы до пят, а после уходит, оставляя его там. Почти, как статуи посреди двора. Спиной ощутим взгляд — тяжелый и ненавистный, Эндрю сразу понимает, что это Дрейк так на него оглядывается, но что более ужасно — помимо тяжелого взгляда, Эндрю ощущает и ужасающую улыбку, расползающуюся по лицу Спира. Ему не нужно было оборачиваться, дабы подтвердить свои догадки: он телом ощущает сумасшедшие смешки, что пробираются по самые его кости.

𐕣 𐕣 𐕣

      Глядя на дверь в маленькую квартиру, по металлу которой неотрывно стучат кулаком, позволяя эху разноситься практически по всему коридору, Эндрю задумывается, стоит ли вообще пытаться что-то сделать? Стоит ли вообще пытаться помочь Джозефине, если она не желает принимать эту помощь, наглухо закрывшись в своей квартире. Она не реагирует на мать, чей голос дрожаще щебечет:       — Милая, прошу, открой дверь. Пойдем с нами, доченька, мы тебя убережем.       И мистер Минияр стоит рядом с ней, пытается не подавать виду, сдерживает рвущиеся на волю эмоции, не позволяя им брать верх. Эндрю бы не назвал его агрессивным человеком, скорее спокойным и утихомиренным, но на данный момент он видит в мужчине нечто злостное, что прорывается наружу почти адским гневом. Понятное дело это было из-за того, что Дрейк на воле, и теперь Эндрю думает за тем, что следить стоит не за Джозефиной, а за ним.       — Оставьте меня в покое! — кричит им Джозефина через дверь, и Эндрю остаётся лишь тяжело вздохнуть и подвинуть родителей в сторону, чтобы добраться к двери.       — Мисс, послушайте, это детектив Миньярд, я оставлю около дверей смарт-часы. В случае опасности нажмите кнопку на них, они подадут сигнал, и мы тут же придем на помощь, — он вслушивается в тишину сквозящую. — Мисс?       — Хорошо, — слышится неподалеку от дверей.       Эндрю делает так, как сказал — кладет часы на пол у дверей, а после молча кивает родителям Джозефины. Между ними складывается немой диалог, понятный только для них.       — Мы зашли в твою любимую пекарню, взяли булочек. Покушай обязательно, — говорит отец, пытаясь держать голос ровно, пытаясь сделать вид, что он не дрожит. Пакет оказывается рядом с положенными часами, и Эндрю желает вздохнуть: он слышит всхлипы девушки, которая пытается их отчаянно заглушить, прислонившись к двери:       — Вас никто не побеспокоит, засеките несколько минут и можете забирать часы, чтобы точно знать наверняка, что нас здесь нет, — говорит он ей напоследок через дверь между ними и движется дальше по коридору, даже не стараясь успокоить обеспокоенную мать Джозефины.       Он сделал свою работу. Остаётся только лишь надеяться на то, что ему хватит возможностей добраться до Дрейка и задушить его собственными руками. Это явно не задача детектива, но это желание столь остро, что невыносимо. Впервые гнев так сильно властвует над ним. Впервые с ним такое, что он так сильно печется о жертве. Бетси бы наверняка гордилась его внезапной добротой по отношению к другим, только вот ему не нравится ощущать себя столь уязвимым.       Эндрю знает, что когда завернет за угол коридора, Джозефина откроет дверь. Он словно перед глазами видит, как она дрожащими руками боязно открывает дверь и осторожно, пока никто не видит, забирает пакеты. Эндрю не тот человек, который может похвалиться своей эмпатией. Он не чувствует горечь, не чувствует некую боль и сострадание в данную секунду. Да, когда Джозефина только явилась перед лицом его изучающим, показала, как жестоко с ней обращался ее возлюбленный, Эндрю чувствовал что-то подобное — сострадание, горечь, но сейчас он чувствует только лишь… ярость.       Ярость по отношению к Нилу, который поступил мерзотно по отношению к Джозефине.       Следующие дни проходили, похожими друг на друга. В суде рассматривались обычные дела и, на удивление, Нил не предъявлял что-то подобное, что было в случае с Джозефиной, — что сильно насторожило Эндрю, ведь остальным Нил выносил справедливые и адекватные вердикты. Тогда в чем заключается проблема дела Джозефины?       Эндрю ежедневно по несколько раз приходит к двери квартиры Джозефины, чувствуя какое-то плохое предчувствие — то же, что преследовало его на суде, поэтому проверяет все вокруг: камеру под потолком, камеру у двери, целостность замка, и ничего из этого неизменное, однако плохое предчувствие не желает покидать его. Оно движется за ним по пятам, заставляя параноидально возвращаться к квартире Джозефины.       — Уже время обеда, пойду проверю Джозефину, — говорит Эндрю, чувствуя на себе взгляды напарников. Ники и Эрик, что сидят напротив, выгнув брови, прекращают перебирать бумаги из-за очередной и той же фразы Эндрю, которая начинает их настораживать. В офисе сейчас слегка шумно по причине начавшегося обеденного перерыва и обычно Эндрю в это время идет к квартире Джозефины, что располагалась недалеко.       — Постой-ка, — останавливает его Ваймак своим строгим голосом, и Эндрю замирает, успев только подняться из-за рабочего места. — Не часто ли ты туда ходишь? В обязанности детектива подобное не входит.       — Мы сделали все возможное: мы усилили охрану, навешали камер, что нам еще нужно сделать? — подает голос Ники со своего места, немного странно поглядывая на Эндрю.       Ники очень беспокоит тот факт, что Эндрю уж слишком сильно печется о какой-то девушке. Обычно, когда дело закрывается, Эндрю уже не обращает внимания на его существование. Обычно Эндрю так не трясется над какой-то жертвой, но в этот раз он постоянно проведывает ее, постоянно оказывается около ее квартиры и проверяет целостность жизни, нет ли преступника рядом. Ники очень настораживает это.       — Серьезно, Эндрю, — вклинивается Эрик, опираясь на локти, — от Дрейка и следа две недели не слыхать, дело замяли, оно прошло, чувак сидит себе на заднице ровно и не высовывается. Выдохни уже наконец-то.       — В том-то и дело. У меня острое чувство, что он что-то замышляет, — хмурится Эндрю и чувствует некое давление из-за того, что его окружает так много взглядов. — Он не человек. Он — больной на голову, и мы понятия не имеем, что он может сделать и когда.       — Ты прав, — соглашается с ним Эрик, — но как долго ты собираешься продолжать так наблюдать за Джозефиной?       — Эндрю, — обрывает их всех Ваймак, а затем строго-настрого глядит на Эндрю: — С этих пор ты будешь проверять Джозефину Минияр один раз по вечерам. Никто не в силах контролировать всю ситуацию. А вдруг что-то ужасное случится и срочно понадобится твое участие, а тебя нет?       Со стороны Ваймака Эндрю видит отчетливую манипуляцию и кто он такой, чтобы не нервно хмыкнуть да действовать так, как ему хочется: уйти из этого офиса по тем делам, которые считает важными. Но Ваймак — его босс. На уловки босса, хочешь не хочешь, а вестись придется. Придется тяжело и недовольно выдохнуть, сесть обратно на свое место, что Эндрю и делает с максимально спокойным лицом, но Ваймак-то не слепой, он видит сквозящее недовольство в действиях Эндрю, которому приходится выдохнуть да продолжать свою работу в офисе, несмотря на то, что сейчас был объявлен обеденный перерыв.

Нил

      Обед за обедом. День за днем, бумага за бумагой.       Нил желает разорвать лежащие перед собой бумаги и выкинуть их в окно, за которым прямо сейчас простилается ночная сказка с мерцающими городскими огнями всего светлого и яркого. С четвертого этажа эта красота была невероятной, однако Нил внимания на нее не обращает: видит это практически ежедневно, каждый гребаный вечер, когда возвращается с работы домой под самую глубокую ночь.       Нил сидит и вздыхает над бумагами, наблюдая через окно в стене на то, как Жан собирается уже домой. Они соседи, но Жан, как обычно, бросит его в офисе и сбежит. Сбегает пораньше, чтобы со своим любимым праведным соседом пересечься. Нил желает избавиться от этого надоедливого соседа, который в какие-то вечера собирает всех вместе, дабы в очередной раз навязать что-то про религию и заставить всех пойти в церковь. Нил ненавидит церкви, а еще больше он ненавидит, когда ему что-то навязывают, а уж тем более ненавидит, когда это все вместе.       Религиозные фанатики — люди, которые держат первое место в списке вещей на Земле, которые он ненавидит.       Вспоминая все это, Нил действительно оказывается на грани взрыва.Он глядит на Жана, который собирается домой и гневно стучит по столу, но слишком слабо, дабы не оставить ненароком какую-то злорадную трещину от удара. Жан, как будто бы осознавая намек, заходит в кабинет Нила, — чему тот очень даже рад, — и спрашивает:       — Что на этот раз?       Поджимая губы, Нил хмурит брови и заявляет:       — Он, тварь сраная, слишком тихий, — Нил снова гневно стучит по столу, и в этот раз даже бумаги на столе подпрыгивают.       — Он — кто? Ты про того красивого-блондина-детектива или…?       — Да Белоснежка сам-то молчит, я про Дрейка. Недели две прошло, а он сидит ничего не делает, тише травы, ниже воды, — трет Нил глаза, а Жан садится перед ним на гостевое кресло.       — Людишки говорят: «тише воды, ниже травы», и когда ты успел прочитать детскую сказку? — выгибает Жан вопросительно бровь, и ловит на себе взгляд Нила. Слегка жутковатый, ведь тот смотрит так, будто секунда — и Жан попадет в Ад в качестве мертвого, нежели в своей настоящей сущности. — Насчет Дрейка, может он действительно раскаивается?       — Он? Да не смеши ты меня, у него на морде написано, что он ненормальный и снова возьмется за старое после затишья, — Нил кусает свои пальцы — больно впивается зубами в кожу и думает обо всем и сразу. Жан видит в нем некую нервозность. Недели две и больше прошло, а Нил так и не добился своей цели, он так и не начал шаг за шагом приближаться к своему прощению, — именно это и заставляет его постоянно нервничать и пальцы свои зубами грызть, как еду какую-то. Эту привычку Нила, вдруг возникшую в людском мире, Жан никогда не поймет. Он смотрит на это, скривив рот.       И, глядя на Нила, Жан кое-что вспоминает.       — Попробуй ту штуку, — начинает он рисовать символы в воздухе, однако Нил не сразу понимает, о чем вообще идет речь. — Когда пишешь имя человека на отражающих предметах и видишь то, чем он сейчас занимается.       — Ты где раньше был?! — восклицает Нил, понимая, что он все это время имел такое устройство у себя под рукой и не использовал его.       — Здесь? — глупо хмурится Жан и наблюдает за тем, как Нил начинает судорожно рыскать по столу, проверяя каждый закоулок, в котором могло прятаться зеркало, не видя его прямо перед собой, что Жану приходится немного помочь ему с его вдруг возникшей слепотой и подать это круглое зеркало, что стоит прямо перед носом.       Глаза Нила замечают зеркало, которое Жан ему подает, а руки рефлекторно выхватывают его, что Жан поражается этой резкости, будто Нил на грани взрыва, будто его терпение заходилось трещинами с каждой секундой. Нил смотрит в зеркало и ощущает, как расслабление и удовольствие двигается по телу его. Ему нравится ощущать эту легкость, ему нравится ощущать себя подходящим к цели, когда она сама двигается к нему в руки. Его улыбка такая же — острая, полна коварного удовольствия.       Аккуратно пучком пальцев, прикасаясь к зеркалу, он начинает выводить узор, и Жан с интересом подходит к нему из-за спины и заглядывает в зеркало, в котором отражается хищная ухмылка Нила, глаза которого полны адской голубизны. Эти глаза — что-то непривычное, Жан привык видеть Нила с алыми глазами, которые прямо сейчас пробирались наружу, и голубизна окрашивалась в кровавый цвет из-за использования демонических сил. Палец на зеркале выводит имя Дрейк Спир алыми искаженными волнами, деформируя слегка поверхность.       И зеркало заливается алыми волнами — эти волны скорее походят на дымовую завесу, которая отделяет отражение от картинки другого мира. И видят они оба кое-что интересное, кое-что, что приносит Нилу невероятное удовольствие от происходящего.       Зеркало показывает Дрейка, показывает его настоящую натуру: он находится в каком-то помещении, которое полностью увешено разными инструментами для рабочей силы. И Дрейк блуждает меж этих рядов, выискивая себе какое-то оружие — сразу понимает Нил, когда зеркало демонстрирует ему кое-что интересное, а именно то, как рука Дрейка тянется к одному из молотков.       Когда рукоять охватывается ладонью — Нил улыбается, улыбается столь победно, зачарованно, что Жан уже начинает жалеть о том, что напомнил ему об этом способе, Нил пучки пальцев сотрёт, но будет наблюдать за Дрейком до тех пор, пока он не убьет Джозефину. Однако Жан не отрицает, ему самому нравится это безумие, в Ниле таящее, ему нравится видеть, как они делают шаг к Аду.       Дрейк хватает молоток, и Нил вскакивает из-за стола, чуть не разбивая само зеркало, чуть ли не сбивая Жана с ног, когда видит, как Дрек замахивается молотком и испытывает удары — репетирует перед тем, как этот молоток вонзится в череп Джозефины, и это то, что нужно Нилу, то, что нужно его цели. Он кровожадно закусывает свою губу, будучи в невероятном предвкушении, хватает куртку, когда зеркало перестает показывать Дрейка, а с лица не сползает довольная гримаса, понимает, что настало то мгновение.       — Ты домой? — спрашивает Жан.       — Не-а, я только начинаю работать, — оставляет после себя Нил ярую уверенность своих догадок да покидает помещение, оставив Жана наедине с грузной тишиной.       — Пойду-ка я домой, — шепчет Жан сам себе под нос, когда Нил практически вылетает из офиса.       Жан предвкушает случайную встречу с Джереми, их праведным соседом, который в это же время перестает работать да идет домой, и где-то на полпути они пересекаются, сплетаясь в теплый разговор, пока Нилу это неизвестно. Нилу этого знать не стоит. Нельзя даже думать о том, что он узнает. Не исключено, что он сделает поблажку своей правой руке, но не исключено, что он не посмотрит на то, кем ему является Жан, сделав свою работу, наказав демона, который ступил на ошибочную тропу.       Нил даже не думает о том, куда сейчас будет направляться Жан. Он бросает его в офисе, прекрасно зная, что тот самостоятельно без каких-либо проблем доберется к своему дому и без его помощи, а потому Нил двигается сам по себе, двигается в сторону дома Джозефины, ведь понимает, что именно где-то там у него будет возможность поймать Дрейка, у него будет возможность схватить его да устроить ему настоящий адский суд, чего Нил так невозможно желает. Ему нужно лишь только узнать убил ли Дрейк Джозефину. Все выглядит именно так, как ему нужно, все выглядит именно так, как нашептывает ему будущее — он ближе к цели, ближе к Аду, к которому так отчаянно стремится, делая все для своей цели, рискуя даже своей репутацией — очередная людская вещь, которая Нилу непонятна, неизвестна.       Люди стремятся к совершенству, достигая хорошей репутации, но ради чего они делают это? Пока нет цели, Нил не видит смысла в чем-то, смысла в том, чтобы этого добиваться, а потому ему плевать было на ту репутацию, о которой ему втирает его босс, Стюарт, чуть ли не часами, задерживая в своем кабинете. Нил там остается буквально для того, чтобы выпить все запасы чая и колы, а после горделиво покинуть кабинет, оставив на голове Стюарта новых седых волосинок, которые тот будет тщательно скрывать с помощью укладок. Ему это не поможет от слова совсем.       Идя по дороге, шагая уверенно, шагая так, будто весь мир сейчас принадлежит ему, Нил даже не обращает внимания на людей вокруг. Ходят себе людишки по делам своим, не мешают, значит и он обращать внимания на них не собирается.       Останавливается около одной из машин без людей внутри. Люди, обходящие его, даже не обращают внимания на его заминку, когда он стоит прямо напротив окна. Тонированного. Нил видит только свое отражение — то, что ему нужно. Идеальная поверхность.       Нужно удостовериться, что Джозефина прямо сейчас погибает из-за рук Дрейка и его молотка, который тот схватил. Нет сомнений — Дрейк определенно направился к Джозефине, не ремонтировать же ему что-то.       Нил тянется пальцами к окну, выводит буквы алые, деформируя поверхность, и силы демонические открывают ему прекрасную картину. Это картина заставляет Нила победно улыбнуться да начать с блаженным удовольствием наблюдать за тем, как подрагивает тело Джозефины из-за растущей паники, никто из людишек сзади него не видит этой картины, ну и пусть, ему больше зрелища достанется.       Однако Нил испытывает удовольствие не от Джозефины, чье тело сгибается в окровавленном поклоне перед хищной и безумной улыбкой Дрейка, Нил испытывает удовольствие от того, что наконец-то достигает цели. Идет вперед. Получает шанс наконец-то сделать шаг в освобождение от наказания. Он так сильно желает вернуться в Ад свой, что даже наплевательски прямо сейчас относится к одной погибающей жизни.       Плевать он хочет на людишек: справедливости в людском мире быть не бывать. Ей никогда не стать победителем, ходя по земле, в которую хоронят останки. На Земле никто не сможет взять верх над несправедливостью, потому что именно она — кукловод людской. Движет людьми да так, как ей желанно, и никто не добьется справедливости себе желанной. Много раз Нил за этим наблюдал, как людские надежды рушатся об бетонную стену вердикта судьи. Один из таких примеров уже более двух недель не покидает его мысли. Нил слишком часто вспоминает тот яростный взгляд детектива, когда был вынесен несправедливый вердикт. Не может Нил перестать думать о нем, но и сделать что-то он тоже не очень-то и хочет, все равно, что о нем думает этот детектив. Нил прогибается лишь только под своими целями.       В картинке отражающей, что изображается как некий фильм на стекле, Нил наблюдает за тем, как Джозефина слезно на коленях умоляет Дрейка о чем-то, ему неслышно, однако видно, и не трудно догадаться, что эти слова это:       — Я сделаю все, что ты хочешь, пожалуйста, не бей, умоляю…       А Дрейк достает молоток, улыбкой своей оскверняет надежду Джозефины. Они все окровавлены: что надежда, что девушка. Окровавлен и Дрейк, но он словно гордится тем, что измазан в крови этой, он словно не замечает ее, только молотком жестоко ударяет по картине рядом стоящей около него — семейный портрет семьи Минияр, которую он держит в страхе уже более нескольких месяцев. Рамка стеклянная разбивается, осколки рассыпаются под ноги, и Джозефина грозится о них поранится, Нил пытается присмотреться, понять, какой диалог происходит между этими двумя, но только раздражается, пытаясь прочесть все по губам. Удается ему скудно, мимика девушки дрожащая, она все дрожит невозможно и именно поэтому нельзя было разобрать слов, а вот слова Дрейка, чье спокойствие непоколебимо связывалось с оружием в руках, были понятны даже с закрытыми глазами:       — Можно… я убью твоих родителей? — расплывается в безумии он.       Дрейк приближается к Джозефине, о чем-то ее предупреждает злостно, что сердце Нила словно от нетерпения сжимается.       — Если ты снова позвонишь в полицию и приползешь к родителям… — губы с угрозой нашептывают ясные глазу слова, а после рука с молотком резво замахивается — и Нил напрягается, дожидается, замирает в ожидании того самого момента, когда молоток пронзит череп Джозефины, и Дрейк наконец-то посчитается непрощенным, нераскаявшимся убийцей, чья смерть после суда адского окажется одним из десяти шагов, которые Нил обязан сделать, отправив в Геенну грешных, дабы заполучить свободу и вернуть свою должность, а пока он заточен в человеческом теле, наблюдает за тем, как рушится жизнь одного человека, как рука с молотком, резко замахнувшись, ударяет место в полу рядом с Джозефиной — ударяет по каким-то наручным часам. Нил сразу догадывается, что эти часы с неким чипом, который отслеживает местонахождение жертвы, а так же при нажатии на кнопку сразу кричит о помощи. У детективов свой почерк. Однако Джозефина, судя по всему, так и не смогла нажать на заветную кнопку и прямо сейчас молоток грозится жестоко пробить ее голову.       Ее тело содрогается из-за всхлипов, рвущихся на волю, ее тело содрогается из-за ползущей паники, которая, как термиты, грызет все ее тело, все кости, чтобы в итоге оставить ее бесхребетной. Без костей. Без жизни. Рушится скелет, который и так был хлипеньким, рушится ее жизнь. Джозефина ломается. И наконец-то случается заветное. На секунду кажется, что все напрасно. На секунду, всего мгновение такая мысль вскользь пролазит по тоннелям темного разума, однако в темноте она легко теряется да так и не добирается до осознания, и Нил уверен.       Все получилось.       Джозефина мертва.       Не телом, конечно, — душой.       Дрейк, оправданный да на волю отпущенный, как цепной пес, — был тем самым толчком в пропасть. То самое легкое нажатие на спину человека. Нил заверил Джозефину и ее родителей: «Дальше будет мягко. Дальше все будет хорошо», а в итоге этим «дальше» оказалась бесконечная пропасть, и не такой бесконечной она была, потому что Джозефина жестоко разбивается об нее. Все еще жива, на грани жизни, на границе того и этого света, стоит в тоннеле и дальше не двигается: везде тьма, некуда ей идти.       Куда бы она ни пошла, она все равно будет во тьме.       Она все равно окажется мертвой.       Мертвой морально.       Дрейк сделал то, что толкнуло Джозефину подняться на ноги кое-как. Он ушел из квартиры, и теперь Нил наблюдает за этим, ногой постукивая по асфальту в угрюмом ожидании того, что именно сейчас произойдет. Он наблюдает за Джозефиной, как она еле поднимается на ноги, волоча свое тело не пойми куда. Не сразу Нил понимает, куда именно, но сразу осознает, что умирать. Он хмыкает. Глумливая ухмылка цветет на его лице паучьей лилией, — и это знак к скорой смерти, ведь… Джозефина взяла в руки давно подготовленную петлю.       Она ставит табуретку, встает на нее, чуть ли не падая от бессильности своего избитого тела, закрепляет прочный канат к потолку, на люстре, наверное, — Нил не видит, зато видит ее смерть. Она готовится покончить с собой. Она готовится… засунуть голову в петлю, а после сломать себе шею, сделав шаг с табурета, сделав шаг на той свет.       — Хах, умерла, — победоносно хмыкает Нил, и дальше картинки видеть ему не надобно.       Все уже и так понятно.       У-м-е-р-л-а.       Свист ходячей смертью разносится из-за угла, и Нил прекращает идти. Замирает где-то за углом, слыша расслабленный тембр идущего убийцы. Дрейк столь пафосно насвистывает милую мелодию, будто не прячет во внутреннем кармане куртки своей окровавленный молоток, насвистывает такую легкую мелодию, будто не довел только что свою возлюбленную до самоубийства.       — Вечерочка, — опирается Нил на здание, когда Дрейк вдруг резко замирает и оборачивается на него, глупо улыбаясь, тут же прекращает свою мелодию насвистывать.       Наконец-то, думает Нил, ибо этот невыносимый звук ему не нравится. Не нравится то, что Дрейк нарушает тишину покойников, к которым сейчас отправится. Ведь Нил пришел к нему, чтобы убить. Нил устроит Дрейку настоящий суд, он протянет его тушку через семь кругов ада, пока не дойдет до кульминационной точке, где убийца, раскаявшись, умрет в муках, отправляясь в котел, где тысячелетиями будет вариться, сгорая от агонии.       — Судья? — глупо спрашивает Дрейк, натягивает свою фирменную улыбочку добренького и невинного зайчика да голову в интересе склоняет, слегка напрягаясь от того, что в этом районе, где ни души, ни жизни, оказывается сам судья.       — Случилось что-то хорошее? Ты так повеселел, — с грациозной хитростью отталкивается Нил от стены да движется к Дрейку столь близко, что тот неосознанно от него убегает — делает шаг назад. Это все равно не мешает Нилу прямо здесь и сейчас начать суд.       Адский суд.       Заводит руки за спину — можно считать обычным жестом, но Дрейк видит угрозу. Такую явную и кричащую, что лицо его кривится, и он это даже не в силах начать контролировать, потому что Нил берет над ним верх. Двигается шаг за шагом вперед, чуть ли не вплотную, видя, как в темных глазах Дрейка оказывается нечто бездыханное — тихое безумие.       Дрейк вымылся от крови. Его лицо чище чистого, так блестит, что почти ослепляет, вот только действия его резкие — живо застегивает куртку по самое горло, скрывая шею, словно там все-таки остались жалкие капли крови, которые он не посчитал нужным вытереть. Ночь ведь. Зачем? Его же вдруг не встретит судья в какой-то подворотне.       Как говорит происходящее: все же Дрейку лучше иногда не пренебрегать какими-то деталями. Он так схватился за застежку своей куртки, что, будь Нил тем детективом, он бы прямо сейчас скрутил этого Дрейка в три погибели, больно вывернув ему руки, посадив в какую-то машину да увез бы в участок. Благо Нил не детектив, и чхать он хочет на все это. Он — судья, и сейчас его главная цель — провести убийцу по кругам ада, показать, каково было жертве.       Нил заводит руки за спину не просто так: песочными алыми фантомными волнами в руке его возникает клинок демонический. На рукоятке глаз любопытный оглядывается по сторонам, пока со сторон его обвивают лелеющие змеи.       — А что вы здесь делаете, судья? — спрашивает Дрейк.       — Это ты мне скажи, что ты здесь забыл.       — Я… Я просто гулял по улице.       — Да ну? И как прогулка? — спрашивает Нил так, словно не сжимает рукоять клинка, озлобленно готовясь вонзить его в Дрейка.       Он завороженно глядит в глаза того, пленит его своими чарами демоническими, заставляя замереть, заставляя тело пронзиться чем-то, что не дает сдвинуться с места. Нил улыбается, сверкая алыми глазами, сверкая таким пленительным злом, что Дрейк не в силах разорвать зрительный контакт.       Исчезает это все.       Исчезает, потому что Нил слышит гул машины и разочаровывается.       Ему уже известно, кем был водитель этой машины.       — Эндрю, какая неожиданная встреча, — голова Нила наклоняется вбок, а губы незаметно поджимаются, когда руки теряют тот знакомый вес, теряют частичку адского пленения — клинок растворяется в воздухе.       Эндрю его напрочь игнорирует, что очень не нравится Нилу, ведь в следующую секунду Эндрю делает такие действия, будто бы сейчас на кого-то накинется, как цепной пес, сорвавшийся с цепи. Он делает рывок, столь сильный и грубый, что Дрейк почти готов убежать. Ему не хватает скорости. Жесткая хватка за куртку — Эндрю хватает его таким образом, что колени подкашиваются, и Дрейк практически падает на колени, пока Эндрю удерживает его за шиворот да начинает плеваться в лицо.       — Я ведь тебе говорил не приближаться к Джозефине, — дергает Эндрю на себя Дрейка, заставляя того дернуться в испуге резко нападающем. Нилу остается только кривиться и глядеть на это брезгливо, потому что Эндрю так печется о Джозефине, будто бы одна никчемная людская жизнь чего-то стоит. — Я ведь говорил!       — Н-на самом деле! — судорожно вопит Дрейк. — Мама умерла, когда я был старшеклассником, а отец выкинул на улицу, когда в очередной раз женился, все из-за того, что я вырос без родителей…       Нил уже даже не скрывает своего отвращения. Оправдывать себя травмами — пустой писк и детский лепет, который и гроша не стоит. Всего-то слова, столь пустые, как и его взгляд, которым он одаряет это смехотворное зрелище.       — Заткнись к черту, — грозно приближается Эндрю к лицу Дрейка, выплевывая слова достаточно болезненно: — Не все сироты такие, не оправдывай свои действия этим, даже не пытайся.       Что-то в Эндрю не так, думает Нил.       Что-то надламывается.       — Вы хотите меня ударить? — в ухмылке расплывается Дрейк, и Нил замечает, как по лицу Эндрю расползается ужасающая жажда сделать это. — Вам это на пользу не пойдет…       — Я изобью тебя до полусмерти, — шепчет Эндрю, замахиваясь, но Нил реагирует быстрее — хватает его за предплечье, живо останавливая. Эндрю пытается вырваться, пытается освободиться от хватки, но он не знаком с Нилом. Не знаком с его демонической силой, которая превышает людскую в несколько сотен раз. Одно неверное движение — и Нил с удовольствием раздробит кости Эндрю. Делать он этого, конечно, не будет, ведь снова наказание получит, если убьет человечишку невинного.       — Сделаешь это — и в этот раз оправдан ты не будешь.       Нил хочет добавить: «Не будешь ни оправдан, ни живой», ведь если Эндрю добьет Дрейка до смерти, Нил воспользуется шансом и убьет Эндрю. Ведь это приблизит Нила к цели, приблизит к Аду.       Эндрю пытается дернуть рукой, пытается замахнуться на Дрейка и ударить его, но непоколебимая хватка Нила столь дикая, что у Эндрю нет шансов ей противостоять. Он странно глядит на Нила, который беспечно приподнимает уголки губ и закатывает глаза, когда слышит приближающийся гомон полицейских. Взгляд Эндрю так пристально зацикливается на нем, что становится не по себе, и Нил отпускает его руку. Ровно в тот момент, когда на Эндрю накидывается один из его напарников, заставляя отойти от Дрейка, дабы тот не ударил его.       — Судья Нил Джостен? — поражено вскидывает брови напарник напарника Эндрю. Черт, да Нил их имена не запоминает. Этот, который вопрос поставил, вроде как Эрик, а тот немного кудрявый, что за Эндрю схватился, Ники. Точно он, ведь именно на него Нил с оскалом лаял, как пес с бешенством, когда его несправедливо повязали.       — И вам утра доброго, — сухо здоровается Нил с ними, даже несмотря на то, что был глубокий вечер на дворе, а улица уживалась под редкими фонарями, светом из окон и вывесками из маленьких, скромных магазинчиков.       — Нам арестовать его? — осторожно спрашивает Ники у Эндрю, который недовольно закатывает глаза, тем самым говоря, что давно пора уже. Нил не понимает, они говорят о нем или о Дрейке. Только хочет что-то сказать, как голос Ники отвечает на его вопрос: — Кхм, Дрейк Спир, вы подозреваетесь в преследовании Джозефины Минияр, у вас есть право хранить молчание, а также право на адвоката, вы можете пойти с нами добровольно, или… — сверкает он наручниками, показывая их как какую-то побрякушку, — мы сделаем это насильно.       Дрейк вольно вздыхает и послушно со странной улыбкой следует в машину за Николасом.       Все происходит быстро, под недовольный и разочарованный взгляд Нила. Дрейка сажают в полицейскую машину и увозят, а Нил так и остается с Эндрю наедине. Ужасно, что Нилу не удалось убить Дрейка. Ища плюсы — он явно победил. Он на шаг ближе, ему просто нужно найти удобное время, когда он сможет убить Дрейка, и, судя по всему, еще никто не узнал о смерти Джозефины.       — Поехали, — бросает Эндрю Нилу, кивая на свою машину, и Нил, пешком шагающий все это время, не сразу понимает, что ему говорят. Его приглашают? Ну, зато не придется снова на своих двоих шагать к суду, забирая свой кабриолет. Он следует за Эндрю, уверенно садясь в его машину.