Радость

      “Сюда! Сюда!”       Я выбежал из огромного здания, отражавшего своими окнами солнечный свет на голый, раскалённый асфальт. За мной из чёрного хода вылетела вся наша группа, съедаемая паникой, словно там, за порогом, музыкантов преследовала свора бешеных собак.       Но никого, кроме нас, на улице не оказалось. Меня пробрал ужас.       Полторы тысячи других, ни в чём не повинных душ, все еще оставались внутри, но дело было в другом. Это означало, что ##### и ###### остались вместе с ними.       Я рванулся обратно, но чья-то рука остановила меня. Это был Ор###.       – Ты чего творишь, придурок? Сдохнуть хочешь?! – заорал он.       – Я должен вернуться! Там остали...       Взрыв, разбивший гигантские стёкла здания рассыпавшиеся стеклянной крошкой, прервал мой панический выкрик. И сразу же помутнело в глазах, заложило уши с, по ощущениям, разорванными перепонками, и я упал на горячую, как забытая на плите сковорода, трепетавшую землю. Меня куда-то потащили, обтирая вскочившую дорожную пыль о черные, дешёвые джинсы, а руки все продолжали тянуться вперёд, к падающим с невероятной высоты осколкам, будто бы желая выцепить из кусочков стекла что-нибудь, похожее на два знакомых силуэта… “Грей… Грей...! ГРЕЙ!!”       Я увидел перед собой заспанную белую мордочку, которая, несмотря на не раскрывавшиеся полностью глаза, выражала страх: поджатые губы, поднятые вверх брови. Мы были в той же позе, в какой замерли вчера. Всё ещё ужасно хотелось спать, но я был благодарен Венде за то, что она вырвала меня из очередного кошмара. Я окинул взглядом штору, но не увидел привычного дневного света. Ну и зачем же она вдруг решила разбудить посреди ночи? Я уже готов был предъявить ей за это, но вдруг понял, что вот такое не просто так.       – Вен, что случилось? – тихо пробормотал я, оправляясь от сна.       Ответа не последовало, а вместо этого она ткнула пальцем, показывая на стену, где висели часы.       Большая на одиннадцати, маленькая почти на восьмерке. Без пяти восемь. Рассвет уже кончился…       …а почему тогда так темно?       – Похоже, часы встали… – брякнул я первую попавшуюся и самую логичную мысль.       – Грей, я всегда встаю в это время. Часы могут обмануть, а тело не обманет, – её тревога смутно разливалась по комнате, продираясь острыми коготками в мой разум.       Мы поднялись с кровати, я подошел к стене, снял часы с гвоздя и прислонил к уху, уверенный, что сейчас ничего не услышу.       Вот только изнутри механизма раздавалось мерное, ровное дребезжание шестерёнок. Доводившее до злобы слаженное тиканье отдало ногам моментальный приказ.       Я ошарашенно подбежал к окну, резко одёрнул штору… И обомлел.       Солнца просто не было.       Вместо этого небо светилось багровым, почти алым цветом, отчего всё вокруг казалось серым: трава, листья деревьев, сама долина. Темнота давила, как будто мы оказались в лазе глубокой пещеры, настолько тесном, что невозможно было вздохнуть полной грудью. Но большее, что поражало – полное отсутствие звуков. Не было слышно ни стрёкота кузнечиков, ни пересвиста птиц, ни даже шума ветра в листве. Я уставился на этот вид, выпав из реальности, пытаясь осмыслить картину, представшую передо мной. Когда хватило сил повернуть голову и посмотреть на Венду, стоявшую рядом и наблюдавшую с таким же выражением, наши взгляды сомкнулись друг на друге. Слова не шли изо рта. Мы молча взялись за руки и на подкашивающихся ногах побежали к порогу: нужно было встретиться с остальными, и как можно скорее.       Я вышел из дома, покосившись на лес, и он ответил мне своим чернеющим взглядом. Туда больше ни ногой. Курс был в сторону центральной поляны, где все собирались каждый вечер, чтобы обсудить дела на следующий день. То, что происходит сейчас, было уже далеко за рамками объяснимого, поэтому все те, кто уже проснулся, просто обязаны были быть именно там.       Мы шли быстро и молча, пугливо озираясь от каждого шороха, который вызывали наши собственные неосторожные шаги: кроме них, шуметь было нечему. Я хотел придумать отсутствию солнца причину, но ничего не шло в голову. Затмение? Такого ещё не случалось. Настолько пасмурно, что свет просто не проходит сквозь облака? Но чётко было видно, что небо оставалось пустым. А, может, это связано… с вчерашним визитом? На затылке вновь зашевелилась шерсть, грудь внутри покрылась инеем. Ничего, ничего, Клюкр умный, он-то поймёт, в чем дело! Хоть бы это не были мои пустые попытки утешить себя.       Кроваво-чёрный цвет лился на землю, и только глаза, привыкшие к темноте, могли что-то увидеть. Кроваво…-чёрный…? Меня передернуло. Я остановился, оглядываясь, пытаясь убедиться, что всё вокруг – не сон. Приложив лапу к своей щеке с такой силой, что из глаз пошли слёзы, я ожидал, что сейчас вновь проснусь на кровати, мило обнимая белую кошку, но ничего не произошло, кроме боли, разлившейся по лицу.       – Что ты творишь!? – вырвалось у Венды, она подлетела, схватив меня за вторую руку.       “Пытаюсь проснуться! Вен, это ведь невозможно! Что вообще происходит?! Какие-то не пойми откуда взявшиеся куски чёрного ничего, вдруг ставшее пустым небо, ты посмотри! Всё, что случилось за последние сутки не имеет абсолютно никакого смысла! Это все просто странный, затянувшийся кошмар!” – пролетело у меня в голове. Молчи. Молчи. Молчи. Мне нельзя показывать слабость перед той, что надеется на мою силу. Если я сделаю это, то подпилю невидимую верёвку, на которой Венда висит над зияющей пропастью.       – Проверяю творящееся на реальность, – это была очень плохая и неуместная попытка в шутку. Лицо напротив меня, будто бы никогда раньше не знавшее спокойствия, осталось неизменно-встревоженным: высоко поднятые брови, чуть открытый рот, мечущийся по моей физиономии взгляд.       Воспользовавшись тем, что её руки держали мои, я привлек их к себе, смотря кошке в глаза. Венда ни за что в жизни не должна догадаться, что я боюсь так же, как и она.       – Посмотри… Ты видишь меня, я вижу тебя… Это значит, что мы живы, что с нами пока всё в порядке, так? – слова отказывались вязаться в фразы, язык заплетался. Я никогда не умел нормально утешать, говоря будто бы заученные заранее чересчур радостные фразы, в искренность и истинность которых не верил сам, а сейчас вышло совсем паршиво. – Сейчас мы придём к остальным и разберемся, что делать. Ты согласна со мной?       Я никогда не видел Венду такой. Страх развязывал её и без того разговорчивый язык, но сейчас она была в полном, ледяном молчании. Эта мысль заставила меня вновь осмотреть её с головы до ног, но ничего не изменилось: такой же повисший, трущийся о землю хвост, сгорбленная спина. Не думаю, что сейчас я выгляжу лучше. Кошка кивнула, опустив взгляд в землю. Что же ей еще оставалось делать? Я медленно начал отходить назад, не отводя глаз от лица Венды. Мрачная прогулка продолжалась, и, если не шуршание поблёкшей травы под ногами, от её тишины в ушах стоял бы тонкий писк.

***

      “…Овакс, Венерия, Бруд, Саймон, Дюрпл, Редди… Грей, Венда, отлично, – Таннер, стоя у круглого стола, как раз проверял собравшихся, – Скай… Скай, успокойся. Смотри на меня.”       Медвежонок, закрыв голову руками, без конца повторял: “Нет… нет… нет... нет…”. Венерия старалась его успокоить, правда, получалось у неё не очень. “Да завались ты уже!” – взорвался Редди, моментально приведя Ская в чувства. Тихий лепет прекратился.       Поляна, превратившаяся из до рези в глазах яркого, цветного места в собрание десяти встревоженных существ, все ещё ждала остальных, освещая крошечное пространство огнём двух ламп. Редди был сердит больше привычного, отчего притягивал внимание Овакса: уверен, что они уже успели сцепиться, пока нас не было. Уж очень резкие фразы мог выдумывать второй, чем славился и первый. Овакс умел говорить редко, но метко – я никогда не мог понять, что было у него на уме, отчего порой чуждался его. Но… А есть ли кто-то, кроме Венды, Орена, Таннера и Ская, кого я не чуждался?       Саймон прожигал взглядом дыру в шерифе, словно пытался найти в нём спасение здесь и сейчас. Его вечно уверенную, почти надменную ухмылку сняло как рукой. По левую сторону от него сидел Бруд с безучастным лицом: кажется, он даже не понимал, зачем мы тут собрались. Венерия положила руку на спину Скаю, но сама выглядела не лучше. Цветок на её голове уже не казался таким благоухающим, а в беспокойных метаниях взгляда была явная, ничем не скрытая напряжённость. Сам Скай всё так же испуганно озирался по сторонам, закрывшись руками. Он зачем-то надел теплую кофту на без того густую шерсть – похоже, разговоры с Клюкром о том, что такое солнечная энергия и почему она приносит тепло, не прошли даром. Кстати, а где же Клюкр? Может, он сейчас придёт? Или рассудит, что лучше отправить кого-нибудь из роботов? Думаю, ответ был очевиден, ведь в пугливости инженеру было не занимать.       Дюрпл сидел рядом с Редди, кивая на его редкие фразы. Ну, красный, конечно, молодец, нашел себе собеседника. Если Таннер взвешивал каждое слово, Овакс отвечал тогда, когда знал, что нужно, а я боялся вставить что-то невпопад, то Дюрпл больше слушал, чем говорил. И сейчас его действия заканчивались на том, чтобы редко говорить “ага” низким голосом и задумчиво и безуспешно пытаться что-то высмотреть в небе. Я присмотрелся к его сильным рукам: вылезая из безрукавки, они заканчивались забинтованными кулаками. Такая же картина была и у Редди. Разве сейчас самое время для тренировок? Хотя… Похоже, так они готовились к новым “обстоятельствам” или “визитам”. Будто бы грубая сила может спасти от того, что нельзя осознать…       Раздались быстрые тяжелые шаги, которые нельзя было не услышать и не узнать: Бот нёсся прямиком к Таннеру.       – Д-Д-Д-Д-Д-ОКЛАДЫВАЮ. ДЖЕВИН. ПИНКИ. ОРЕН. ВЕНДА. ГРЕЙ. НЕТ ОТВЕТА, – пропищал робот. – ДВЕРЬ В ДОМЕ ПИНКИ НЕ ЗАПЕРТА. ДВЕРЬ В ДОМЕ ГРЕЯ НЕ ЗАПЕРТА. ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО ВНЕ ДОМА. ВИЖУ ГРЕЯ. ВИЖУ ВЕНДУ. ПРИВЕТ, ГРЕЙ! ПРИВЕТ, ВЕНДА!       – Ты не видел Орена, Пинки, Джевина в пути? – поинтересовался шериф.       – ЛОЖНО. НЕТ.       – Где же они могут быть…? – тихо спросил Таннер самого себя, вновь поворачиваясь к нам.       Вновь наступило глухое молчание, и слышны были лишь тихие всхлипывания Ская; похоже, к ним сейчас подключится и Венерия, отчаявшись в попытках его успокоить. Никто просто не решался заговорить. Даже Саймон. Даже Венда. Все лишь молча переглядывались, словно это была какая-то глупая игра. Я решил освободить из головы скребущийся с самого утра вопрос, чувствуя, что он вот-вот вырвется сам, ощущая всю эту тишину вокруг как волю.       – Таннер, ты понимаешь, что происходит? – тихо спросил я, проглатывая некоторые буквы.       Он открыл рот, но его перебил Редди:       – Грей, ты чё, совсем тупой!? Ты башкой-то своей думаешь, когда рот открываешь? Если ты, умник, сам не понимаешь, то откуда нам знать!? – я почувствовал, как напряглась Венда, но не произнесла ни одного слова. Пока. – Ты хоть знаешь, сколько раз этот сраный вопрос зада...       – Помолчи! – прервал его Овакс. – Ты своё лицо на Грея не разевай, тебе он что сделал? Или что, ищешь очередной повод показать всем, какой сильный?       – Чё ты щас...!? Скот! Вот тебе и покажу! – взревел он, приподнимаясь. Дюрпл, мотнув головой, положил руку ему на плечо, пытаясь удержать на месте. – Убери свои культяпки!       – Ну, давай, раз хочешь, – спокойно ответил Овакс.       – Овакс, не надо… – подняла глаза Венерия. – Пожалуйста!       – Успокоились! – прогремел Таннер, ударив ладонью по столу, отчего стоявшая на нём лампа вздрогнула. – Вы драки хотите? Покалечить друг друга? Если вы вдруг опротивели, то разойдитесь по разным углам! Мы тут не для этого! Нашли время, чтобы выяснять отношения!       “Это все из-за меня. Это все из-за меня. Не стоило раскрывать рот…” – металось в моих мыслях. Хотелось вжаться в лавку, исчезнуть, испариться.       – Ладно, шерифчик, так уж и быть, с травяным дебилом я разберусь позже, – продолжил Редди, – а вот другой, шерстяной дебил, всё ещё ждет своей очереди. Грей, – он резко повернулся ко мне, отталкивая своим взглядом, как магнит, приложенный севером к северу, – я тут пораскинул мозгами, которые у меня в разы уж меньше, чем твои, и подумал. Какого ж рожна ты спрашиваешь Таннера, раз то чёрное говно вчера подошло к тебе, а? Может быть, ТЫ нам соизволишь рассказать, что знаешь?       Все вдруг посмотрели на меня. Слишком много внимания. Я привлёк слишком много внимания. Пульс застучал в ушах, я втянул голову в плечи, к горлу подступил кашель. Венда испепеляла Редди взглядом, тихо клокоча, что было явным признаком надвигающегося грозового шторма. Вот теперь точно хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы спрятаться от этого прожектора глаз, который решил поместить меня в купол света.       – Редди, перегибаешь, – вмешался Таннер, – я попросил тебя выбирать фразы.       Кажется, он пропустил эти слова мимо ушей. Вчерашние истерзанные, разорванные трупы вновь кадрами хлынули перед глазами, показали свои уродливые изувеченные тела с торчавшими наружу органами. Зачем ты напомнил мне... Редди, что я тебе такого сделал?       – П-П-П-П-О-МНЕНИЮ КЛЮКРА ЭТО. ЯВЛЯЕТСЯ ГРУППОВОЙ ГАЛЛЮЦИ... – начал Бот, но задира потянулся и щёлкнул тумблером, спрятанным под металлической головой, отключив роботу звук. А затем уставился на меня.       – Я… я ничего не знаю, я не понимаю, почему… Пожалуйста, не спрашивайте меня об этом больше… – сказал я, зажмуривая глаза: силы ответить всё-таки нашлись, возникли, еле как наскреблись.       – Ага. А чё ж ты тогда сливаешься сразу, раз не знаешь? Нам интересно, давай, продолжай, – не отпускал красный.       – Знаешь, что, Ред? – вскипая, подала голос Венда. Мне не нравился этот её голос. Глухой, глубокий, шершавый. – Ещё хоть ра…       – РЕБЯТА-А! ГДЕ ПИНКИ!? – раздался запыхавшийся выкрик из-за сомкнутых спин, прервав собирающийся тайфун.       Это был Орен. На его лице застыла гримаса неподдельного, самого искреннего ужаса.

***

      – Соберись и повтори всё с самого начала, парень, – Таннер навис над только что пришедшим. Орен сидел как на иголках. Теперь он приковал всеобщее внимание.       По его спутанному и сбивчивому рассказу я понял, что он попросил Гарнольда отнести Пинки к себе домой, потому что так ему было спокойнее. Когда девушка очнулась, пара решила лечь спать, занавесив все окна и закрыв щеколды. Похоже, они решили, что сон может исправить все проблемы, вот только он их, наоборот, принёс. Когда Орен проснулся, Пинки не было рядом, а входная дверь оказалась не заперта. Он сразу же рванулся к её дому, попутно заикаясь, описывая новый пейзаж, но Пинки и там не оказалось: дом был не закрыт на ключ, никто не отвечал на стук. А внутри не было ни малейшего намёка на жизнь. После этого он и оказался здесь.       Когда я услышал его историю, моё сердце, как мне показалось, пропустило пару ударов, взяло передышку, устав бешено биться. Что-то злое, питающееся нашим страхом, сгущалось вокруг поляны, постепенно затвердевая, сковывая движения, сдавливая грудь, и Орен был центром всей этой материи, словно она изливалась из него. И когда я подумал о чём-то тёмном и скрытном, то сразу вспомнил вчерашнего Джевина.       А ведь именно его не было среди нас.       Бот не привёл Джевина не потому, что его не было дома. А потому, что он в очередной раз укрылся, замер, замолк, чтобы никто не догадался о его присутствии. Его фразы, так невпопад сказанные вчера, истерический смех… Джевин даже явно не к себе домой направился! Таннер никак не мог заметить последнего, он был слишком сосредоточен, а Редди не придал этому значения. Каша из подозрений смешалась в голове, не давая усидеть на месте. Бросив “подожди здесь” Венде, я подошёл к шерифу, чтобы высказать все свои мысли, но увидел, что он был уже готов куда-то самостоятельно направиться, вглядываясь в тёмную аллею деревьев, посреди которой гладкими камешками укладывалась тропинка, расходившаяся на две дорожки далеко впереди.       – Таннер, – тихо начал я, – ты куда? Тебе нужна помощь? Мы с Вендой готовы пойти на поиски Пинки.       – Нет. Сначала – к Джевину. Все, кто могли прийти, уже давно здесь, а он наверняка у себя дома: боится, не хочет открывать. Потом я вернусь, и все те, кто может, пойдут за Пинки, остальные отправятся к себе.       – В смысле? А почему не наоборот? – искренне удивился я. – Если Джевин дома, какой смысл его искать? Разве не важнее сначала привести Пинки?       – Собрание не начнётся, пока всех не будет.       – Так Пинки же всё равно нет! "Всех" нет! Клюкра, например!       – Дело вот в чём, Грей. Послушай... Бот в любом случае расскажет всё Клюкру. Уж очень мне не нравится, что Джевина нет тут, а ведь он – один из самых тут, как бы сказал тебе Редди... “Мутных”. Поэтому его присутствие обязательно. Тем более, по дороге мы можем встретить и заблудившуюся Пинки.       Услышав слово “мутный”, я понял, что просто обязан пойти вместе с Таннером, несмотря на любой страх, словно за тёмно-синей накидкой скрывались разгадки. А возможность найти любимую друга воодушевляла, словно через пустое небо наконец проклёвывался лучик солнца, маленький, но полный надежды... Такой же, как улыбка, которая появится на её лице, когда она увидит нас.       – Пожалуйста, разреши мне пойти с тобой! Я понял, ты был прав. Джевин – далеко не простой... Вдруг тебе понадобится помощь!       – Вот именно. Он непростой, из-за чего непредсказуемый, а в непредсказуемости всегда опасность. Я не могу рисковать вами, не зная того, что он может выкинуть, – шериф упирался, но уговорить его было можно. Если постараться.       – Послушай, но ведь я никак не общался с ним. Мы почти не знакомы... А вдруг он откроет, если услышит меня? – я начал цепляться за только что выдуманные предлоги.       Таннер задумался, внутренне споря со мной, – не думаю, что моя кое-как скомканная фраза его проняла, но он всё-таки считал, что мне можно доверять, несмотря на мои провалы.       – Ладно. Грей. Но только вдвоём, без всяких "лучших друзей": Венду не бери. И с условием: не лезь вперед и никуда не встревай, ясно? Выдвигаемся сейчас, если готов.       Я оглянулся на Венду. Я знал, что ничто не сможет ей здесь навредить, но из глубины разума что-то говорило мне, что, оставляя её здесь, я поступаю подло. Она смотрела на Орена, подперев подбородок, закрыв рот руками, потрясенная не просто тем, что милая, скромная подруга пропала, а тем, что она вообще могла пропасть. Редди уже не был целью белой кошки, всё равно зацикливаться на его вечно грубых, бессмысленных словах было глупым поступком. И, если бы не резкая новость Орена, если бы не этот доводящий до ужаса, стоит только поднять глаза, вид, Венда бы точно была счастлива: всё-таки среди друзей она чувствовала себя хорошо, в отличие от меня. Почувствовав мой взгляд, она посмотрела мне в глаза, и, заметив в них немую просьбу отпустить, ответила тихим кивком. Она согласна была ждать хоть целую вечность, но в этом её аккуратном коротком движении послышалась мольба. "Пожалуйста, будь осторожен!”       Я зажмурил глаза. “Я буду. Не переживай”.       “Никому не расходиться! Всем ждать здесь! Слова и руки не распускать! Мы идём за Джевином,” – огласил шериф собравшимся.       Таннер последний раз окинул взглядом поляну, повернулся и пошёл уверенным шагом, вслед за ним, чуть менее уверенно, отправился я. За спиной ослышался чей-то удивлённый возглас: "А Джевин-то тут при чём?" – но остался без ответа. Сидевшие за столом смотрели нам вслед – кто-то с тревогой, а кто-то с безразличием. Но взгляд Венды продолжал оставлять на мне мурашки, пока я не отвернулся.       Мы не прошли и десяти метров, когда из-за спины послышались частые шаги. Орен бежал за нами.       – Дайте мне вместе с вами! Я не могу просто сидеть, пока Пинки неизвестно где! – скороговоркой выкрикнул он в лицо Таннеру.       – Орен, тебе лучше остаться, – не думаю, что шериф хотел повторять то же самое, что сказал и мне. – Она может прийти в любую минуту, а тебя не будет, побежит искать тебя и точно потеряется, достаточно доходчиво объясняю? Мы всё равно пойдём её искать все вместе, когда вернёмся.       – А почему остальные не могут помочь, прямо щас!? Она бы уже давно была здесь! С ней точно что-то случилось! – он сцепил руки, беспокойно перестукивая пальцами. – Почему это Джевин вдруг стал важнее, чем Пинки!? И почему это Грею можно, а мне нельзя!?       – Я думаю, тебе лучше пойти за нами, – встрял я, стараясь разрядить обстановку, но заметил, как хмурятся брови Таннера.       – Учти. Это на твой собственный страх и риск. Может произойти что угодно, никто не знает, чего можно ожидать от Джевина. Я не считаю твой поступок обдуманным. Не сказал бы такое и про Грея.       Орен взглянул на меня, ожидая поддержки.       – Как ты вообще о таком можешь говорить!? – в рыжем голосе была слышна обида. – Если бы кто-то дорогой для тебя пропал, ты бы оставался на месте?       – Ты понимаешь меня, Орен. Я беру вас с собой, и этим подставляю под удар: вы все – мои друзья, и безмерно мне дороги. Я не хочу, чтобы с вами что-то случилось. Поэтому и не хочу, чтобы все разбредались кто куда.       Он замолчал, отвернулся и пошёл дальше. Таннер прав, но лишь наполовину. Орена можно было понять: если Венда исчезла, я бы сделал то же самое. А вот мне идти с шерифом было незачем, он взял ответственность за меня. Я был тут лишним, неизвестно откуда взявшимся балластом. Но что-то изнутри звало, тянуло туда.       “Оружие… Грей… Убивайте… Джевин…” – глухое напоминание раздавалось в памяти.

***

      Мы подходили к небольшому одноэтажному дому, стены которого были выкрашены в тёмно-синий. На самом деле, дома, окрашенные в такой же цвет, что и их хозяева – это очень удобно придумано. Всегда знаешь, кто где живёт. Мне повезло в этом смысле: постоянно подкрашивать стены не приходилось, хотя… У меня была Венда, которая ненавидела, когда её домик прекращал быть белее снега, и начинались два дня работы, в течение которых один недовольный кот и чересчур весёлая кошка превращались в маляров…       А сейчас я был бы даже рад вернуться к этому. Такое хорошее, привычное занятие, никакого страха, никакой тревоги, просто стоишь и двигаешь валиком под одобрения подруги.       Почему я вообще об этом думаю? Какие-то откровенно тупые мысли лезли в голову, все эти бесполезные попытки успокоиться. Да, я не умел утешать. Не умел утешать и себя.       – Таннер, Бот ничего не говорил про Клюкра? – я решил прервать тишину, в которой раздавались лишь бесполезные мысли вслух от Орена, ставшего вдруг очень дёрганным. Но эти его слова вызывали жалость, а не раздражение.       – Клюкр и Гарнольд работают над чем-то в мастерской. Единственное, что он сказал.       – Никаких намёков на то, что это может быть?       – Нет.       Вопреки ожиданиям, лучше от этого разговора не стало, ничего нового я не узнал. Но мы всё равно уже подходили к двери. И вот, крыльцо – простая площадка с перилами, порог, тёмная дверь с глазком.       Таннер кивнул мне, я постучал – ответа не было. “Джевин! Это Грей! Открой, пожалуйста!” – прокричал я, продолжая барабанить в дверь. Ответа всё ещё не было. Я приложил ухо к двери – откликнулась лишь пустота. Шериф посмотрел на меня и покачал головой, что означало: “Ну что, открыл он тебе?”       – Что будем делать? – спросил Орен.       – Окна занавешены. Он точно внутри, – сказал Таннер. – Отойдите.       – Что?       – Отойдите! – это прозвучало как приказ, и мы невольно подчинились.       Он отступил от проёма в стене, сила налилась в его ноги и плечи так же, как напрягается струна гитары, стоит её правильно настроить. Таннер за доли секунды преодолел расстояние в два шага, влетев в дверь: это струну перетянули, отчего она лопнула, больно ударив по пальцам. Поняв, что ничего не произошло, он повторил это еще два раза, пока не раздался треск: щеколда не смогла ничего противопоставить упорству шерифа, отвалившись. Я и Орен могли только наблюдать за этим круглыми глазами, вздрагивая от каждого удара.       Дом показал свои внутренности, которые были ещё темнее, чем улица. Я встал на пороге. Воняло топлёным воском: везде, где только можно было представить, стояли зажжённые свечи. Их было так много, что я за всю жизнь столько не видел; от малейшего прикосновения любая могла опрокинуться, и всё бы поглотил огонь. Хозяина не было видно, хотя услышать такое мог даже глухой, значит, он занят чем-то настолько важным и неотложным… Но чем?       Я не мог пройти сквозь открытый дверной проём: ноги не слушались, что-то держало, не давало ступить. Дурное предчувствие железным прутом вонзилось в живот, разворачивая к стоящему позади в нетерпении Орену.       – Орен, пожалуйста, не иди за нами, – сказал я, положив руку ему на плечо. – Останься, подожди нас здесь.       – Что? Эт почему!? Мы же всё равно втроём пришли!       “Если ты войдешь, я уверен, с тобой произойдёт что-то непоправимое”. Нет, это было бы ужасным ответом. Ему никак не объяснить такое: он меня не поймёт – надо срочно придумать логичную отговорку. Мысли сменяли друг друга одна за одной. Почему мне приходится врать и выкручиваться?       – Если мы зайдём втроём, то нас будет слишком много, станет слишком тесно. Верно, Таннер? – шериф кивнул мне. – Поэтому, просто жди тут. Мы просто вытянем Джевина и вернёмся обратно. Ты согласен со мной… брат?       – Грей… Хотя, знаешь, ты прав. Даже так, чего тут могла забыть Пинки…? – он замолчал на миг. – Прошу, давайте в темпе. Не хочется сидеть тут одному фиг пойми где, – не думаю, что ему самому так сильно желалось идти в темень, освещённую свечами точно не для красоты. Как и мне, но, раз уж вызвался…       Орен развернулся и стал ходить взад-вперед. “Зря я пошёл! Думал, что найду её по пути, а так ещё и время потеряю… Где же ты можешь быть, Пинки…?” – продолжал он свои нервные бормотания, заламывая руки за голову. Но времени сочувствовать другу не было, потому что Таннер уже переступил порог, и я вошёл вслед за ним.       Глаза сразу же привыкли к недостатку света, а вот шериф всё еще моргал и озирался, и, не совладав с темнотой, достал фонарик, несмотря на то, что снаружи могло быть ярко только для слепого. Теперь мы вместе могли осмотреться, и картина далеко не показалась нам приятной. В доме Джевина было грязно даже по моим никогда никого не ждущим меркам: у окна, завешенного шторами, стоял стол, на котором беспорядочно лежали мелко исписанные листы – их рассматривание оказалось бесполезным, потому что почерк оставался понятным только для самого автора. Тут же рядом ждали своего часа две тарелки с объедками, костями рыбы, кожурой от картошки. Вымыть их, должно быть, можно было только в крутом кипятке. Луч фонаря поднялся на стену, где висели кое-как приделанные рисунки: ночное небо с луной, деревья без листьев, фигуры с разных ракурсов… Но попадались и странные художества: искажённые лица, изогнутые ножи разных форм и размеров, девушка с безумной улыбкой, держащая в руках молоток. Я был искренне поражён невероятным талантом Джевина к рисованию. Настоящая выставка притянула на себя всё внимание, из-за чего я подошёл поближе. “Таннер, только посмотри…” – начал я, и вдруг из-под моих ног раздался хруст. Брошенный карандаш не выдержал моего веса и сломался, заставив невольно посмотреть вниз, на пол, который, по ощущениям, не мылся год, потому что грязные следы простирались по всей комнате. На маленьком диване рядом небрежно устроилась наскоро сброшенная тёмно-синяя накидка: похоже, тот, кто её скинул, очень спешил. Нам тоже стоило поторопиться. В последний раз я оглянулся на дверь со сломанной щеколдой, которая не привнесла ничего нового в этот пейзаж, а, наоборот, даже смотрелась органично и подходила этой обстановке.       Похоже, комната, в которой мы оказались, была “гостиной”, но точно не для гостей. Из неё вели два прохода: один – на уставленную грязной посудой кухню, откуда неприятно пахло, а огоньков почти не было. Задерживаться здесь звучало бессмысленным, потому что второй коридор, уходящий вглубь дома, заинтересовал сильнее. Мы углубились в эту тьму и оказались в крошечной, ничем не обставленной комнате.       Тут висело ещё больше рисунков, но уже не имевших никакого смысла и содержания, выглядевших как наборы случайных фигур и линий.       А на стене красовался непонятный символ: выпуклая часть полукруга смотрела вниз, а другая оканчивалась прямоугольником, через низ которого проходила широкая полоса. Если прищурить глаза, то может показаться, что это голова с надетым цилиндром. Два кусочка огромного пазла начали соединяться в голове: главным героем всех страшных историй Джевина был строго одетый джентльмен с галстуком и в шляпе. Это ведь не совпадение...       Рядом была прибита короткая полочка, на которой коптила ветка чего-то и горела огромных размеров свеча, освещая символ во всей его красе. Выглядело так, словно не мой взгляд изучал его, а сама картина проверяла меня на достойность. Фонарик Таннера глянул на стену, и рисунок, казавшийся чёрным в полутьме, предстал перед нами багровым. Откуда у Джевина краска такого цвета? Редди давно не красил свой дом, да и сомневаюсь, что он просто так поделился бы ей, особенно с Джевином. И сам оттенок на стене был в разы темнее… Стало жутко, и я невольно попятился назад, как вдруг обо что-то запнулся.       Ручка.       В полу был люк, который, как я был уверен, вёл в погреб. “Таннер, смотри!” – позвал я стоявшего у стены шерифа, который все ещё был занят рассматриванием странного художества в белом луче света. Он обернулся, медленно подошёл, наклонился и потянул за ручку. Перед нами открылась темнота прохода с кирпичной лестницей, ведущей вниз. Таннер посветил фонариком внутрь, и, убедившись, что спускаться можно, полез туда первым. Соваться в подвалы чужих домов – изначально странная затея, но отступать было уже некуда. Я направился за ним, шаркнув кроссовком по стене, панически скребнув когтями о крышку люка, еле попав на ступеньку. Экспедиция по поиску Джевина только начиналась.       Погреб – ужасное место. До озноби прохладно. Сыро. Грязно. По обе стороны давят стены, а сверху готов обрушиться потолок. Пахнет плесенью. Я рад, что в моём доме такого нет: не представляю, как можно жить спокойно с ощущением того, что под тобой несколько метров пустоты, из которой может неизвестно что выбраться.       Шериф, пройдя четыре ступеньки, встал как вкопанный, из-за чего я чуть не влетел ему в спину. Он на минуту погасил фонарик и встал в пол-оборота ко мне, стараясь что-то показать: где-то внизу брезжил свет, маня к себе. Если там был не Джевин, то кто? Мы как по команде понеслись дальше, быстро переставляя ногами, стараясь изо всех сил, чтобы не упасть. Он обязан быть там, просто обязан. Переливы огоньков становились всё чётче, как и ощущение, что сейчас найдётся ответ на все вопросы. Тридцать ступенек стремительно остались позади, сменившись ровным полом…       …в центре которого сидел на коленях, согнувшись, тёмный силуэт, освещённый свечами. На спине его синей накидки, как и на передней стене комнаты, золотыми полосами проявлялся тот самый символ: полукруг и прямоугольник. Одеяние рябило в глазах, раскачивалось взад-вперёд, в такт движениям своего хозяина. “…повелитель, – тихо повторял он, – прошу тебя, защити меня и эту невинную душу…”       – Дж-жевин…? – позвал я фигуру, и Таннер тут же хлопнул по моей руке, что можно было перевести как: “Я же просил тебя не лезть первым!”       Силуэт пугливо вздрогнул и резко развернулся, в его руках блеснул металл.       – Что… ты… – тихий возглас удивления резко перешёл в ярость. – ВО-О-О-О-Н! ВЫШЕЛ ОТСЮДА ВОН…! А-А-А, Я ВСЁ ПОНЯЛ! ТЫ ПРИШЁЛ МНЕ ПОМЕШАТЬ!? – леденящий крик Джевина эхом раздался в тесной подземной комнате, отчего душа ушла в пятки. – Ну ничего… Сейчас ты поплатишься за то, что лезешь, куда не просят… – он начал вставать, готовый броситься в мою сторону, но тут заметил Таннера и попятился, движениями выдавая свой страх. – Т… Таннер…? Я не виновен! Не дай ложным думам взбрести в голову! Она сама вышла, когда я постучал! Она была готова вознестись вместе со мной!       От Джевина что-то отделилось и с грохотом упало на пол, вновь отразив свет. Это был нож. Его резкий лязг сразу перевёл внимание с хозяина на то, что лежало под ним. Мне показалось, что это был мешок с чем-то.       Но ведь мешки не могут быть настолько правильной, красивой формы. И у мешков нет рук и ног. И головы. И кроличьих ушек. Этого просто не может…       Что-то взорвалось внутри моего черепа, вырвавшись изнутри оглушительным звоном в ушах. Я закричал, свалившись на колени, но комната, схлопнувшись в разъедающем разум писке, не давала слышать самого себя. Бешеный полёт беспорядочных мыслей твердил лишь одно: слух навсегда покинул меня, и теперь придётся доверять лишь глазам, которые тоже старались предать и самовольно зажмуриться. Но вдруг взгляд панически, как оступившийся, падающий с лестницы, уцепился за руку, вытянутую вперед слева от моего плеча. Рука оканчивалась кистью, сжимающей рукоять револьвера, из которого тонкой струйкой исходил дым. Таннер литой скульптурой, вбитой в землю, держал в прямой руке оружие, и все мускулы его тела превратились в камень, кроме чуть дрожавшего уголка губ. Прищуренные глаза сжигали то место, где только что стоял Джевин: теперь же он лежал навзничь, смотря в потолок невидящим взором.       Давящий звон не успел затихнуть, когда я, обтирая коленями вековую пыль с никогда не видевшего свет пола, быстро, как только мог, подполз к бездвижному телу девушки, подняв его на руки.       – Пинки! – мои собственные уши все ещё глушили крики своим высоким визгом, и горло срывалось от каждого возгласа. – Что он с тобой сде…       Слова не нашли выхода изо рта, но это уже и не требовалось. Вряд ли то, что от неё осталось, могло мне ответить. Из кровавой каши на меня пусто смотрели два кругло бдящих глаза: ничто их не закрывало, ведь век над ними не было, как и не было самого лица. Где раньше мягко касалась ладоней розовая шёрстка, вырывалась голая, мокрая плоть, а из особенно глубоких борозд изнутри её выглядывал череп. Гримаса застыла в яростной, бешеной улыбке раскрытыми рядами зубов, где сверху выделялись два особенно длинных и толстых резца, залитые тошнотворной краснотой. Мои спутанные движения случайно заставили челюсти разомкнуться, и из-за них вяло вывалился прокушенный от агонии язык. На горле красовался чудовищных размеров порез, окрасивший всю шею в алый – нож не захотел быстро заканчивать её страдания, а решил дождаться, пока бьющееся на пределе сердце самостоятельно вытолкнет всю кровь до последней капли и медленно замрёт.       Тело Пинки было все ещё теплым. Всего какие-то пару часов назад она, наверное, не могла и подумать, что в покрытой капюшоном голове отсутствие солнца наложится на вчерашний праздник и его незваного гостя. Содранная до мяса шерсть на розовых запястьях подталкивала лишь к одному выводу: Джевин, связав девушку, медленно срезал кожу с её лица, пока она старалась вырваться, борясь за самое ценное, что так быстро вытекало из неё – жизнь. Учитывая, что нож выпал из его рук только сейчас, на этом он останавливаться не намеревался. Даже после её смерти.       Я в брезгливом ужасе отпрянул от тела той, что мог раньше назвать Пинки, и отполз к холодной, молчаливой стене, приложив голову к дрожавшим коленям. Стене повезло. Она может видеть, но чувствовать не умеет. Не умеет дружить, радоваться, понимать, любить…       Я не переживу этого. Сейчас я тоже свалюсь замертво. А Орен…? Что же с ним будет? Что он сделает с собой, когда всё увидит? Ждать его оставалось мучительно недолго: взрыв в маленькой комнате невозможно было не услышать.       Это все нереально. Этого не может быть. Сейчас я открою глаза. Я все ещё сплю, и мне опять снится кошмар, который я никак не могу отличить от действительности. Так ведь?       Холоднеющее тело, лежавшее спереди, ответило мне отрицательно. От пропавшего звона стало так тихо, что я услышал собственное частое и сбивчивое дыхание.       По другую сторону валялся Джевин, под ним растекалась тёмная лужа, а в его лбу зияла дыра. Как-то и не подумалось, что он упал далеко не от многократно отразившегося от стен оглушительного отзвука от выстрела Таннера, а от того, что и был целью этого выстрела. Сам шериф присел на корточки, убрав револьвер обратно в карман на поясе. Я не раз видел, как Овакс передавал ему тонко скрученные бумажные палочки, и сейчас такая дымилась, зажатая у него во рту. “Ну и месиво…” – тихо, почти со злобой, произнёс он.       – Таннер… Ты убил... Ты убил его… – прохрипел я.       – Да.       – Ты его убил!       – Да, Грей. Убил. Не каждый день такое приходится делать, согласись? – Таннер старался сохранять твердость своего голоса, но последнее слово получилось чуть выше других. – Чего ты хотел, парень? Чтобы я погрозил ему пальцем и сказал: “Джевин, так делать нельзя”? Забудь про это с сегодняшнего дня, такого больше никогда не будет, – он замолчал, вглядевшись в меня. – Ты ничего такого особенного не заметил, когда проснулся сегодня? – ответ был понятен без слов. – Наш мир заболел, Грей. Ни на что другое, кроме болезни, это не похоже. Заболели и все мы вместе с ним. Глупо думать, что все в порядке, тешить себя пустыми надеждами, верить в то, что завтра всё поправится само собой. Посмотри, один уже поверил, – он указал на Джевина, капюшон которого уже полностью пропитался кровью. Взгляд Таннера вновь пусто метнулся на стену, словно всё произошедшее стало ему безразличным.       – И ты что… совсем ничего не чувствуешь?       – Если ты про вину или жалость, то перед Джевином – нет. Я и так поступил с ним достаточно милосердно. Слишком часто я закрывал глаза, и вот во что это вылилось, – он развёл руками и горько усмехнулся.       Таннер вдруг резко встал, обернулся и напрягся, услышав частые шаги из-за спины. Кто-то летел вниз по лестнице. Строить догадки, кто это мог быть, не пришлось. Я почувствовал, как до боли на выдохе сжались рёбра.       “ПИ-И-И-И-НК-И-И-И-И!” – прокричал срывающимся голосом показавшийся в проходе Орен. Он за три прыжка оказался рядом с ней, выбежав из проёма. “Что с тобой!? ЧТО С ТОБОЙ!?” – Орен схватил обмякшее тело, которое неуклюже обвисло в руках. Его перекосил ужас, смешанный с отчаянием: он заметил лицо Пинки. Рыжие щеки, по которым ручьями струились слёзы, прижались к бездыханной груди под рвущие душу крики. “ОНА МЕРТВА! МЕРТВА! – он смотрел то на меня, то на Таннера. – СВОЛОЧИ! Сволочи… КАКОЙ ЖЕ ИЗ ТЕБЯ ШЕРИФ, ЕСЛИ ТЫ ЗА ЭТИМ СИНИМ МУДАКОМ УСЛЕДИТЬ НЕ СМОГ…! А ТЫ, ГРЕЙ, ТЫ…! ВСЯ ЭТА КАША С ТЕБЯ НАЧАЛАСЬ!” – искренний голос эмоций резал по сердцу сильнее ножа. Я не знал, что нужно ему ответить, поэтому глухо и холодно молчал, слушая его жестокие слова, никогда раньше не исходившие из его рта. Орен, не увидев никакой реакции от нас, вновь прижался лицом к футболке Пинки, всего день назад подаренной им же. Всего день назад подарившей ей радость.       “И чего ж вы молчите? А? – Орен затих, но его всхлипывания продолжались. – Вы правы… Вы правы! Я – главная сволочь тут! Она полагалась на меня, а я обосрался, не смог сохранить! Прости меня, Пинки, прости! Я потерял не тебя! Не тебя убили! Меня! МЕНЯ! Пинки…”       Он начал рыдать так, что его остальные слова стало не различить среди беспорядочных завываний.       – Орен… – вмешался я, – Орен, послу…       – УХОДИ! – перебил он меня. – Просто уходи! Я не хочу никого видеть! УЙДИТЕ!       Мир вокруг меня сжался, и в нём остались только двое: изуродованное тело и убивающийся рыжий комок, мокрый от слёз, потерявший часть своей жизни. Я мог только наблюдать. Каждое слово возвращалось тишиной, а каждая протянутая рука упиралась в прозрачный, как стекло, недвижимый объект.       Этим объектом оказался тихий голос Таннера.       “Грей, пойдём. Ему нужно побыть одному.”       Таннер затушил тлеющую бумажку о свой ботинок, оглядел Орена как в первый раз и направился к лестнице. Я встал и на подкашивающихся ногах медленно пошёл за ним под громкие рыдания и выкрики, стараясь не оборачиваться. Было такое чувство, словно из меня выдрали часть чего-то важного, чего-то, что я уже ни за что не смогу возвратить, как бы не старался.       Я вышел из тёмного дома на почти такую же тёмную улицу, но все мои мысли остались внутри. Пинки, Джевин… Сегодня я видел их в последний раз. Но ведь я же своими глазами только что смотрел на них! Это никак не могло уложиться в голове: тело есть, но нет жизни. Что же получается: тот, кого ты знаешь всю жизнь, может просто в один момент исчезнуть, и ты даже способен застать, как он исчезает, оставаясь лежать на твоих руках!? Был дорогой друг, которого ты любил всем сердцем, и тут его нет. Каждого словно пронизала тонкая нить, и стоит только ей порваться от малейшего дуновения ветра, как её хозяин пропадёт. Навсегда и бесповоротно. А с ним пропадёт и целый мир эмоций, чувств, переживаний, воспоминаний, счастливых побед и тяжелых поражений. Нити каждого из нас натянулись до предела, готовые в любой момент разойтись самостоятельно, что уж говорить о чужих прикосновениях к ним…       От слов Орена хотелось заплакать, но было нечем. Я полностью высох. Всё, что было внутри меня, спряталось по разным углам, оставив лишь пустую оболочку, которой было безразлично происходящее вокруг. Нет звуков? Почти нет света? Какое мне дело, если это никак не может убить, перерезав горло, с интересом наблюдая, как из бьющегося тела струится кровь, или на невероятной скорости пробив череп кусочком металла одним нажатием пальца. Орен не виноват за свой язык, его нужно понять в день, когда весь его мир обрушился, ему нужно помочь. Вот только я не мог. Из всех мыслей голос остался только у трёх слов: “Что будет дальше?”       А дальше будет Тьма, такая же непроглядная, как в доме Джевина. Дальше будет Страх, такой же, как в последние минуты Пинки. Дальше будет Скорбь, такая же горькая, как причитания Орена над застывшим телом любимой.       Мы возвращались к остальным.       – Таннер. Что мы им скажем? – спросил я чужим голосом.       – Ничего.       Ответ заставил меня врасти в землю. Шериф покосился на меня.       – Ничего…?       – А что тебя удивило? Ну, расскажи всем. “Джевин убил Пинки, а Таннер убил его за это”. Все будут танцевать и смеяться от веселья, мы сделаем из этого дня праздник, – шериф не любил сарказма в своих словах, поэтому я внутренне замирал от каждой его фразы, далеко не злой, но бьющей глубоко внутрь, – этого ты хочешь, Грей?       – Н… не…       – Если ты хочешь такой паники, чтобы никто не мог смотреть друг на друга, видя в каждом встречном предателя, чтобы те, кого ты знаешь, втыкали ножи в чужие спины, боясь, что нож окажется в их спине, то, пожалуйста, выйди в центр поляны и закричи про всё, что видел.       – Я вс-сё понял, – ответил я, стараясь говорить твёрдо, что не очень-то получалось.       Таннер молча пошёл дальше, на ходу доставая из внутреннего кармана куртки ещё одну бумажную палочку, поднося её ко рту и поджигая спичкой. Он шумно вдохнул, и от него повалил дым.       – Что это, Таннер? Разве дышать дымом приятно? – поборов стыд, смешанный со страхом, спросил я.       – Это “сигарета”. Дышать дымом неприятно. Больше не спрашивай, – бросил он мне, и вот теперь в его голосе точно послышалось огромное сожаление, что я оказался рядом с ним.       Слово туманно отразилось в моей памяти, словно я его где-то уже слышал, вот только где?       – Молчание – временная мера. Всё равно все догадаются, что Пинки и Джевина не видно не просто так, – продолжил Таннер всё так же жёстко, – всё рано или поздно раскроется, просто нужно выиграть немного времени, чтобы большинство успело отойти от нового вида нашего мира. Чем больше паники, тем больше смертей, Грей.       Я понял. Правда раскроется, а я и Таннер навсегда останемся теми, кто её скрыл. Как мы можем честно смотреть в глаза другим, когда знаем, что под боком произошла трагедия, а сами не произносим о ней ни слова? Передо мной стояли две двери: я послушаю Таннера, дам друзьям ложную надежду, лишь чтобы разбить её на осколки, либо расскажу всем обо всём, раздав каждому по оружию со словами “делайте, что хотите”. Правда… Те, кому нужен нож, и так найдут его сами.       Впереди шёл Таннер своим стройным шагом, держа в зубах догорающую сигарету. Позади него сгорбленно плёлся я, волоча хвост по земле, устремив взгляд вниз, словно под ногами можно было найти смысл или, наоборот, раздавить его остатки, случайно наступив не туда.       Сверху багровыми переливами смеялось надо мной небо.

***

      “Дереву плохо. Дереву больно,” – повторял Бруд, наблюдая за тем, как Дюрпл и Редди вдалеке отрабатывали удары по ни в чём не повинной древесине. Ну, хотя бы не на Оваксе, который, послушавшись указаний Таннера, занимался более важным делом: успокаивал не справившуюся с собой Венерию. Он показал на нас пальцем, хлопнув её по спине, и девушка, заметив нас, сразу ободрилась. Похоже, она уже успела подумать, что и мы тоже пропали. Саймон с пустым выражением лица смотрел в ту сторону, куда мы ушли, с другой стороны стола сидел Скай, что-то записывая в блокноте, стараясь забыться, а слева от него раскачивался пушистый хвост, что-то рассказывая медвежонку.       Венда.       Я представил её на месте Пинки, а себя на месте Орена. Нет. Нет! Плотина, заставляющая мысли молчать, прорвалась, стремительно разливая содержимое по разуму. Я уже не чувствовал себя пустой, сухой оболочкой. Глаза заволокло пеленой. Она жива. Я стоял на месте, и Венда смотрела на меня тёплым взглядом, она не лежала на холодном полу в луже собственной крови, не слыша моих криков, горьких рыданий, бесконечных пустых извинений. У неё… Да ни у кого даже в мыслях не было, что могла случиться такая трагедия! И не должно быть, хотя бы сейчас. Теперь я понял Таннера. Сжав губы и подняв брови, я пошёл дальше.       Шериф громко крикнул, подозвав всех за стол, и отовсюду послышался шёпот:       “Где Джевин?”       “Ну, молодцы, просто так туда-сюда сходили.”       “А Орена где потеряли?”       “А чё у Грея с лицом?” – “Забей, он ж всегда такой.”       Таннер поднял руку, попросив тишины, а я на гудящих ногах опустился рядом с Вендой, почувствовав её легкое прикосновение к моему плечу.       – Слушайте! – начал он, дождавшись, пока все замолчат. – С сегодняшнего дня обязательно держимся как минимум по двое, – он окинул всех взглядом. – Пары не разлучаю: Овакс, Венерия. Бруд, Саймон. Грей, Венда. Редди, Дюрпл. Скай… Ты с Саймоном и Брудом. Жалобы, предложения есть? Всех устраивает?       – И жалобы, и предложения, – начал Редди, вставая. – Рыжий куда делся с женщиной своей? А укутанный где!? И чё это ты вдруг резко команды раздавать начал?       Началось. У меня задрожали руки, я опустил их под стол, уставившись на свои колени. Что же сейчас будет?       – Мы нашли Пинки по дороге: она, проснувшись утром, очень испугалась, сбежала и заблудилась в лесу, – шериф говорил спокойно, но моё сердце бешено стучало, – Орен ушёл вместе с ней, а Джевин слишком боится, чтобы выходить из дома.       От чистой, неотёсаной лжи, шли мурашки, а уши сворачивались. Но некоторые моменты всё-таки были правдивы. Орен действительно нашёл Пинки, а Джевин точно уже никогда не выйдет из дома. Я поёрзал на месте от этой мысли, но никто этого не заметил: все слушали Таннера.       – Как-то слишком складно всё выходит… – протянул Редди.       – Если тебе не нравятся мои “команды”, пожалуйста, жду твоей кандидатуры.       Редди сел на место, мне показалось, что с его губ что-то слетело. “…не время…” Признание оттянулось, с горы на плечах сняли верхушку, но сердце продолжало нестись.       – Как сказано, дверь никому, кроме Бота не открывать, он сам будет ежедневно к вам приходить, – продолжал Таннер, выждав паузу. Бот вышел из спящего режима и подошёл к нему, – лишний раз на улице не появляться. После восьми часов выходить строго запрещено. Когда будут объявления, передаём через Бота, сами не лезем никуда, ясно? – Таннер подождал, пока хоть кто-нибудь кивнёт. – Помните: пожалуйста, сохраняйте спокойствие, не паникуйте! Всё это, – он развел руками, – всего лишь очередная проблема, с которыми мы всегда справлялись. Мы обязательно что-нибудь придумаем.       И это тоже была большая, огромная ложь.       Шериф продолжил:       – Завтра собираемся в час здесь же. Уяснили? Теперь определяемся, кто помогает в саду Оваксу и Венерии сегодня, – обычно многие вызывались, и сменялись мы каждый день, но сейчас в ответ последовала тишина. – Никто не хочет? – Таннер обвёл всех взглядом. – Бруд, Саймон, Скай, идите, вы давно не были! Как раз успокоитесь!       Двое нерешительно оторвались от стола с блёклыми лицами. Только Бруд, кажется, был рад: “Бруд идёт работать! Бруд не бояться, Бруд работать!” Саймон тихо, почти с ненавистью, произнёс: “Непонятно что творится, а ты всё урабатывайся”. Троица подошла к Оваксу, который уже встал и взял понурую Венерию за запястье.       – На сегодня всё. Чтобы завтра в час все были. Можете расходиться.       Я был готов покинуть это злополучное, ненавистное место, но в последний раз оглянулся на Таннера. Он смотрел на меня немигающим взглядом, что означало: “Помни. Ни слова".       Мы с Вендой медленно ушли с поляны, сцепившись за руки. Молчаливая дорога вела всё дальше, пока стол не скрылся за деревьями. Я был настолько погружен в себя, что спокойному вопросу удалось меня напугать:       – Грей, как ты мог просто молча выслушивать Редди? Даже я была готова на него набро… Ты чего?       Я замер на месте, из-за чего моя спутница тоже остановилась в смятении. Венда. Живая. Слева от меня. Теплота её руки в моей ладони. Я с силой прижал её к себе, заключив в объятиях, словно моя жизнь зависела от неё, тихо повторяя что-то бессвязное про то, как она мне дорога, как я рад каждой минуте, проведённой с ней, как я счастлив тому, что она рядом со мной…       – Ты ч-чего… – прохрипела она. – Ты меня сейчас задушишь…       Я резко отпрянул от неё, и Венда шумно вдохнула. А затем сама обняла меня.       – Что с тобой, Грей? – прошептала она у самого моего уха. – Я не поняла ничего из того, что ты мне наговорил. Ты вообще на себя не похож, как пришёл. Что у вас там случилось?       Честно, я и сам не совсем понял, что сказал. Но это и к лучшему, я уверен, мне было бы очень стыдно.       – Всё в порядке, – на самом деле ничего не было в порядке, и мы оба это прекрасно понимали, – просто… подумал, что недостаточно показываю тебе, как ты мне важна.       – Не думала, что это показывают так резко и грубо… Эх ты, дурачок… – улыбка показалась на её лице в первый раз за сегодня. – Ты думаешь, что мне не понятно, что я тебе важна? Да даже сейчас я улыбаюсь только благодаря тебе; я по твоим глазам вижу переживания, когда смотрю в них. У меня тут друзья почти все, и, помилуй, Редди, но никто, слышишь, никто не относится ко мне так бережно, как делаешь это ты, котик. Я очень-приочень тебе благодарна, Грей… Но больше так не пугай, я уж думала, ты меня раздавишь.       Я чувствовал, как плавлюсь в сжимающемся вокруг меня жаре её объятий и слов, но чем теснее сужалась теплота, тем страшнее становилось её навсегда потерять. Я отпустил Венду, что далось мне с великим трудом, попытавшись состроить улыбку, но тяжесть мыслей всё равно никуда не делась.       Только нам стоит остаться наедине, как происходят вот такие душеизлияния. Мы пошли дальше. Венда заметно чувствовала себя лучше, чем утром, уже не оглядываясь без конца на багрянец сверху.       – Знаешь, Грей. Мне кое-что показалось очень странным в словах Таннера. То есть Пинки, испугавшись, не разбудила Орена, а сама пошла не просто куда-то, а в лес. Мне кажется, он что-то не договорил. Может, ты объяснишь? Пинки рассказала, что она вообще хотела там найти?       Вот и пришли последствия. Сейчас придётся выкручиваться, лгать ещё больше. Она ведь верила каждому моему слову, отчего смотреть в её глаза было ещё тяжелее.       – Э-э… Она была… напугана. Очень сильно. Может, она хотела пойти к себе домой, но вышла куда-то не туда? И вообще, от страха можно что угодно сделать, – я стремился стряхнуть этот вопрос с себя, но моё сердце сжималось, зная, что эта неправда про ту, что уже никогда не сможет встать и возразить. Какой же я подонок. Какие же мы с Таннером подонки…       – Если бы я не знала тебя и Таннера, то наверняка подумала бы, что это ложь… – будто пуля пролетела в миллиметре от моего лица, заставляя ушные мышцы напрячься.       Пугливая Пинки ни за что бы не переступила порог своего дома, случись такое, как сегодня, но никакой другой логичной версии придумать было нельзя. “Она слишком напугана, чтобы говорить”. Насколько ещё этого хватит?       Добрались мы домой без происшествий, Венда спрашивала ещё что-то, но никак не имеющее отношения к сегодняшнему собранию. Так она старалась подбодрить меня… или себя. Вновь нас встретила незапертая в спешке дверь, яркий свет лампы в прихожей, четыре оборота щеколды. Внутри было тихо, но впредь пользоваться ключами нужно научиться. Хотя, если кто-то и захочет залезть, для него всё равно останутся четыре окна.       Придурок, придумавший замки, не знает о молотках. Или о плечах решительно настроенных шерифов.       Я снял обувь, зашёл в ванную, подошёл к раковине и, поставив на неё руки, взглянул в зеркало. Выглядывая из красной каёмки, на меня смотрели два серых глаза, веки над которыми были опущены, подражая за бровями. На щеках среди серой шерсти всё так же тремя черными точками с обеих сторон лица выделялись, как Венда любила их называть, веснушки, даже на них было приятнее смотреть, чем в глаза, стремящиеся опуститься вниз. Уши у отражения поникли, а одежда вывалялась в пыли. Кто бы ни смотрел на меня из зеркала, он точно устал от всего, что с ним происходило. Я искупал руки и лицо в холодной воде, но стало лишь чуточку лучше снаружи. Рассматривать себя можно было до бесконечности, но это приносило уж очень мало приятного. Выйдя из комнаты, я освободил место Венде, облокотившись о стену в ожидании. За дверью открыли кран.       Просто не верится, что она теперь живёт со мной: я и подумать не мог, что такое когда-нибудь произойдёт, но вот мы здесь. Это была единственная хорошая новость среди всей происходящей каши. Теперь я могу быть спокоен за неё, встречать каждый день вместе с ней, несмотря на то, что завтра не сулит ничего хорошего, постоянно видеть её мягкую, тёплую шёрстку. Но главным было то, что, пока Венда у меня дома, я могу оберегать её так бдительно, как только получится.       Кошка показалась из-за двери, прервав поток мыслей, и, подойдя и обратившись ко мне, сразу начала с дела:       – Грей, у тебя есть что-нибудь из еды? Я умираю от голода.       Я последовал на кухню, попутно узнав от Венды, что отсутствие готовой пищи не будет столь страшным событием, потому что всегда можно что-нибудь приготовить. Холодильник встретил меня тусклым светом, внутри лежали остатки позавчерашней варёной рыбы… и яблоки. Ничего интересного, конечно, но так или иначе за каждое собственное блюдо я испытывал гордость, даже если мои функции кончались на том, чтобы закидать всё, что попало, в кастрюлю.       Венда достала рыбу из холодильника, разделила её на две половинки и поставила в микроволновку. Через две минуты мы уже сидели напротив друг друга, а от наших тарелок исходил пар. Кошка ела быстро, но как всегда аккуратно, не изменяя своим манерам. Бедная, она ведь и вчера почти ничего со стола не взяла!       А я держал вилку в руке, и каждый мой пустой взгляд на рыбу заставлял вспомнить вид оголённого мяса на трупе. Я знал, что, если положу в рот хоть один кусочек, меня тут же вырвет. Тошнота не давала разомкнуть зубы, есть не хотелось совсем, отчего оставалось только безэмоционально смотреть на тарелку. Венда поймала мой взгляд.       – Ты чего сидишь? – спросила она.       – Как-то не хочется.       – Почему? Ни ты, ни я со вчера не ели. Знаешь, я и сама думала, что сегодня нам конец, но в чём смысл сразу отказываться от всего? – на её лице поднялась бровь.       Я покачал головой, закрыв глаза. Всё-таки хорошо, что она пока ни о чём не знает…       – Я не из-за этого, Вен. Ты же ведь знаешь, что я должен это понимать. Просто как-то не хочется.       – Как знаешь. Я же не воспитатель тебе всё-таки, – Венда пожала плечами, встала, помыла тарелку в раковине, насухо вытерла и убрала её на место.       Я, отодвинув еду в центр стола, тоже намеревался подняться со стула, но тут почувствовал на плече её руку. Кошка застыла передо мной.       – А знаешь, что, Греюш, – я понял, что хорошего после этой фразы можно не ждать, – вчера я даже не заметила, во что превратился твой дом. Да тут от пыли чихать можно! Давай, тащи тряпки, будем убираться, заодно и отвлечемся, всё равно делать нечего.       Неплохо, она уже почувствовала себя тут полноправным хозяином! Но, делать нечего, да я и сам уже давно хотел прибраться, но всё как-то руки не доходили… Но вот и мотивация. Я был готов на любую работу, лишь бы не вспоминать сегодняшнее утро.       Куски ткани, висевшие под раковиной, встретили меня молчаливым одобрением. Следующие несколько часов обещали пройти продуктивно. Разве не этого я хотел?

***

      Я не ошибался, когда думал, что мы убьём за уборкой весь день, зато дом теперь выглядел как новый. Темень за окном становилась ещё темнее, а часы показывали без пяти десять. То, что начиналось обычным протиранием пыли, закончилось генеральным мытьём полов, окон и остальных достаточно гладких поверхностей.       В комнате под кроватью всё было вылизано, тонкий ковёр выглядел так, словно его заново соткали; колючее алоэ на окне получило свою порцию воды, должно быть, в первый раз с того времени, как перешло из рук Венерии в мои руки; с полочки вниз смотрело раньше лежавшее в шкафу общее фото, рядом с ним на своём привычном месте устроилась картинка со мной и Вендой, где я хмуро стоял, засунув руки в карманы, а она искрилась счастьем, положив одну ладонь мне на плечо, второй показывая в камеру жест, похожий на рожки, оттопырив два пальца. Я не любил фотографии с собой, отчего их и было всего две, причём на всеобщем обозрении всегда красовалась только вторая, и то только ради того, что на ней Венда.       Посочувствовав пропаже моей гитары, посланница уборки, убедившись, что в комнате делать оставалось нечего, перебралась на кухню. Теперь все тарелки на стойке выстроились в ряд по размеру, в электроплите стало можно увидеть отражение, а стол блестел так, что становилось стыдно за ним есть. Я занимался раковиной, а Венда холодильником, мы доводили их до такого состояния, что можно было подумать, словно в доме никто не живёт. Ложки и вилки с ножами рассортировались внутри ящика, каждый по своему месту, а кружки очистились от чёрных кругов внутри, от чего бы эти круги ни были; что уж говорить о кастрюлях! Тут со всем тоже было покончено, и нас ожидала лишь ванная комната.       Последняя точка маршрута. Стенки душевой кабины оказались полностью отдраены, все краны ослепительно сверкали в лучах света, а зеркало в полном разрешении показывало все грани моей уродливой морды. Тут оставалось сказать нечего, кроме того, что мыть плитку – это то ещё испытание.       Всё-таки “нечего делать” – страшная сила. Мы с Вендой сидели у окна, где уже ничего не было видно, подводя итоги уборки, осматривая комнату. Тряпки пришли в негодность. Но у Клюкра всё равно много материалов дома, думаю, уж тканью он поделится. А отвлечься и правда получилось: тяжёлые мысли вновь напомнили о себе только сейчас, чему я был несказанно не рад. Меня опять проткнули иголкой, дав отдохнуть лишь немного.       – Какие же мы всё-таки молодцы, правда? – тихо спросила Венда.       – Ага… – уставшим голосом ответил я. – Я бы даже сейчас лег спать, знаешь, день был долгий.       – Согласна. Глаза сами закрываются... – сказала она и, словно в подтверждение своим словам, зевнула.       Я встал, постелил на кровать плед, а на пол кинул одеяло с подушкой, для себя. Если вчера я об этом даже и не думал, то сегодня мысль о том, что я могу спать с Вендой под одним покрывалом, поджигала щёки огнём стыда. Нет. Чего бы я там себе не внушал, но она всё-таки оставалась лишь только моей подругой, а все эти признания и "искренние чувства" обязаны были подождать до лучших времён. Если эти времена вообще будут...       Я свалился на пол прямо в одежде, Венда последовала моему примеру, свернувшись на койке и укрывшись хвостом.       – Спокойной ночи, Грей…       – И тебе, с-спокойной…       Но вряд-ли эту ночь можно было назвать такой. Мои уши терпеливо ждали, пока сверху послышится посапывание, ознаменовав кошачий, нежный сон, лишь чтобы дать команду эмоциям. Весь прошедший день снова нахлынул в голову, прокручиваясь, как кино, словно только и ждал, пока я останусь наедине с собой. Солнца больше нет. Пинки больше нет. Джевина больше нет. Душераздирающий плач Орена. Ложь Таннера и моё участие в ней. Неопределённость. Туман завтрашнего дня.       Мне показалось, что Венда заснула. Я развернулся лицом в подушку: слёзы душили, давили на грудь, сбивая дыхание, делая его прерывистым – я чувствовал, что вот-вот расплачусь. Меня пробирало что-то похожее на кашель, отхаркивая изо рта сдавленные хрипы. “За что… за что…?” – самовольно летел шёпот с моих губ, и я очень боялся, что разбужу им Венду. Скрючившись на полу, я закрыл руками глаза, из которых струилось что-то тёплое и солёное, оставляя на подушке прозрачные капли...       – Грей… Грей… ты спишь...? – вдруг раздался тихий зов сверху, прекратив сеанс слабости. Но она ведь спала...? Я сразу же вытер лицо рукавом, замолчав, мечтая только о том, что Венда и правда не слышала моих причитаний.       – Нет… а что случилось?        – Я не могу уснуть, как ни стараюсь. Мне очень холодно, Грей... И страшно, будто ты не здесь, а где-то далеко-далеко, – она свесилась с кровати, смотря на меня в темноте. – Иди ко мне. Пожалуйста…       Стоило мне прогнуться под грузом свалившегося на мои плечи ужаса, как и ей тоже стало плохо. Забыть про то, что Венда как никто другой всё ощущает, было роковой ошибкой. Я лёг на кровать, обняв её, почувствовав, как и за моей спиной смыкаются руки. Ладонь в надежде, что сможет успокоить кошку, как и вчера, потянулась к белым опустившимся ушкам. Венда неожиданно для меня решила ответить тем же, приложив руку к моему лицу, но вдруг мгновенно одёрнула её. Шерсть на щеке была мокрой от слёз.       – Грей, ты чего…       Вот и всё. Глаза предательски меня подвели, отказавшись слушаться голоса разума. Я думал, что сейчас она заплачет сама, увидев слёзы, но её лапка продолжала мягко водить по щеке, успокаивая, а пушистый хвост обвился вокруг штанины. Белое, такое нежное лицо подошло ко мне вплотную, настолько, что дыхание жарче огня обжигало нас обоих. В моей груди что-то порвалось и перегнулось, что-то, чего я раньше никогда не чувствовал – просто не знал о существовании таких чувств, – словно раскололась оболочка, укрывавшая меня всю жизнь, давая волю желаниям, скрытым настолько глубоко внутри разума, что любая мысль, спускавшаяся в эту глубину, терялась навсегда. Её мордочка ждала от меня чего-то; я придвинулся к ней, с удивлением наблюдая, как ко мне тянется каждая шерстинка, подходя все ближе и ближе...       …пока наши губы не соприкоснулись.       Ладонь Венды вцепилась в затылок, со всей силы прижимаясь ко мне, моя рука, уже тихо лежавшая на её голове, напряглась, повторяя за чужой. Мы прильнули друг к другу, чувствуя каждое, даже малейшее, движение, заставляя мышцы легонько вздрагивать от испуга случайных касаний. Холода уже нет. Не бойся. Я не отдам тебя никому. Прости меня. Я виноват перед нами обоими, и вина моя в том, что я не верил в свою же правду. Мы далеко не друзья. Ведь ты – это самое дорогое. Самое ценное.       Дальше произошло то, чего я никак не мог ожидать. Её до невозможности горячий язычок проник в мой рот, к моему языку, отчего он опешил, но не сопротивлялся, а, наоборот, сам этого хотел, тянувшись к незваному гостю, вожделел всё больше с каждой секундой, которые вдруг стали плестись как минуты. Соприкосновение раздалось разрядом тока, пробежавшим по спине, слова “мой” и “её” начинали размываться, теряться в ночи. Как же это, должно быть, противно выглядело со стороны...! Но почему же тогда было так приятно…?       Венда медленно закрыла глаза, глубоко вздыхая, её свободная ладошка продолжала водить по спине, а за ней, как за главной, гонялись мурашки. Я тоже вздохнул и почувствовал какой-то странный сладковатый, очень знакомый запах... Наши хвосты тёрлись друг о друга, не понимая, как на это можно отреагировать, но затем приняли единственное правильное решение и переплелись, завалившись на бёдра Венды, начали борьбу, беспорядочно взметаясь вверх, повторяя за любыми движениями рук.       Жар, разливавшийся по груди, доводил до сладкой дрожи в коленках; каждый миллиметр моего тела, касавшийся её, считал, что ему этого недостаточно. Венды было слишком мало. Я крепче сжал руку, державшую её, желая получить ещё, и ощутил, как бешено, почти как четыре молотка, собравшиеся в квартет, колотится сердце кошки. Она тихо, мягко простонала, открыла глаза и начала пропадать, растворяться, медленно отдаляясь. “Нет! Нет! Вернись! Умоляю!” – кричало что-то внутри меня, но поставить время на паузу никак не получалось. На меня смотрели нежные, тёплые глаза, но в них отражалась крупица раньше мне не знакомого чувства. В нём смешались любовь, азарт, желание, насмешка... безумие?       Наши губы до боли быстро отодвинулись друг от друга, а между ними тонкой ниточкой вызывающе зависла слюна и, не дождавшись продолжения, тут же порвалась. Да и я подумал, что на этом конец. Брови на лице напротив полезли ниже, рот застыл в короткой улыбке, а дыхание участилось. Оказалось, это было только начало.       Венда схватила край пледа и резко рванула его на себя, укрыв нас с головой в его объятиях. Внешний мир исчез. Остались только я, она, непереносимый под покрывалом жар и спутанные вздохи. Её руки слезли с моей спины и моментально забурились под серую кофту, невольно щекоча пальцами. Вдруг восемь острых, как иглы, когтей впились в меня, отчего я вздрогнул, еле сдержав выкрик от резкой боли. “Прости… Прости, я не хотела…” – шёпотом выпалила в темноте Венда. Ей было можно. Я разрешал ей. “Ничего страшного,” – молчаливо ответила моя ладонь, похлопав по её спине, и тут начала самостоятельно подниматься вверх, без моей команды. Я не успел подумать, что произошло, как кофта слетела с меня, оказавшись где-то за пределами кровати.       Маек я не носил. Единственным, что теперь могло защитить кожу от лапок Венды, оказалась короткая серая шерсть. Кошка положила ладони на мою худощавую грудь и начала мять её, выпуская коготки то слева, то справа, громко мурлыча, закрывая глаза от наслаждения. Только оказавшись на месте огромной подушки, лежавшей на диване в домике белого цвета, я понял её цель. Не знал, стоило ли этой подушке сочувствовать…       Венде надоело меня тискать, и она решила, что мне пора было включиться. Она резко схватила меня за руку и положила её на застёжку своей ветровки. Намёк был предельно прост и понятен. “Да ни за что в жизни!” – я молча помотал головой и попытался вырваться. Кошка со вздохом закатила глаза, сжала мои пальцы вокруг бегунка и потянула вниз, сбрасывая со своих плеч одежду. Сердце успело на секунду остановиться, но, к счастью, всё, что нужно, оказалось прикрыто тонкой чёрной тканью, чего, однако, хватило, чтобы привлечь внимание моего взгляда, который, поняв, что вот так таращиться – это крайне далеко от приличного, стыдливо сбежал на подушку. Я никогда не смотрел Венде туда, всегда стараясь наслаждаться только её глазами, но отрицать то, что она была красива, было бы попросту глупо. Идеальная фигура, которая держалась на постоянных упражнениях и вечной диете не могла не привлекать внимание.       Она кивнула, потянувшись к застёжке на своей спине: “Надо ли?” Я перехватил её ладонь, мотая головой. Венда снова вздохнула и коротко улыбнулась, наклонив голову, что я трактовал, как “какой же ты всё-таки у меня правильный…” Она прижалась ко мне, вздрогнув всем телом, словно её свели судороги.       Я никогда не видел этого и не слышал об этом, но знал, что сейчас должно было произойти. Из всё той же глубины, где кончалось сознательное, бессознательное твердило своё о том, что мы обязаны стать единым целым, что этот миг, будучи болезненно приятным, до раскалённых ожогов холодным, настолько коротким, что покажется длинным, станет в жизни самым важным. Пушистая рука уже зависла на ремешке её светлых джинсов... К лицу прилил жар. Каждая из миллионов клеточек моего тела тянулась к белой шерсти напротив, желая слиться с такими же миллионами клеточек её тела. Один разум ни за что не смог перекричать миллиарды, и я уже смирился со своей участью, почувствовав, как нога Венды медленно оплетает мою…       “…Орен. Пинки. Таннер, Джевин…!” – из последних сил закричал тот, что был внутри моей головы, словно разбивая какой-то купол, сомкнувшийся вокруг меня, что не давал вспоминать весь пережитый кошмар.       – Вен… нет… Не надо, я не хочу… – прошептал я, отстраняясь. – Прости…       Она резко прекратила, убрав руки с моей спины.       – Что случилось, Грей? – дребезжащим шёпотом спросила она, переставая мурлыкать.       Плед исчез с головы, давая возможность дышать полной грудью, я потянулся за кофтой, чтобы вновь натянуть её на себя, а Венда застегнулась, скрывая… Как вообще называется штука, которая закрывает грудь?       – Сейчас не время для такого, – тихо ответил я, – слишком много всего случилось… Я не могу так, извини.       – Д-да, ты прав… Просто кошмар. И что это на нас нашло такое, а? – она косо улыбнулась, но в её глазах даже в темноте ночи можно было заметить разочарование. Да уж, умею ломать друзьям радость.       Вдруг резкие непрошеные вопросы ввонзились мне в голову.       Почему я знал, что мне нужно было делать? А Венда откуда знала, что, по её мнению, должно мне было понравиться? И, главное, откуда я знал, что… дети делаются именно вот так? Просто не верится, что такое могло изначально быть заложено природой. Какой ужас. Как противно! И мне сейчас нужно было сделать это с кошкой, которую я искренне люблю, клянусь оберегать… Но почему же еще пару минут назад я был готов? Что же, получается, я сам не могу за себя отвечать!?       Венда полулёжа смотрела на стену с полностью стёртой с лица улыбкой.       – А-а... Может… Теперь наконец ляжем спать? – я неловко привлёк её голосом. Этот день срочно нужно было завершать, ведь в освободившуюся память вновь пробиралось произошедшее утром, отдаваясь контрастом невероятной резкости между холодом промозглого подвала с двумя лежащими посредине телами и сводящей с ума теплоте жавшейся рядом кошки. Я никогда не смогу это забыть. Оно останется со мной навсегда. Сон, после которого ты просыпаешься с колотящимся сердцем и сухим, как пустыня, горлом, ставший явью.       Она обернулась.       – Да, стоило бы… – донёсся до меня мягкий шёпот, вновь сопровождающийся улыбкой.       Я зачем-то начал вставать с кровати, желая сползти на свое место, но она схватила меня за запястье. Стесняться чего-то теперь не имелось причин. Она положила пленённую ладонь себе на живот, вздрогнув от моего случайного поглаживания, повернулась ко мне спиной так, что теперь я прижимался к ней грудью, а затем руками придвинула мои ноги к своим, сжавшись в маленький белый и пушистый комочек. Я держал её, укутав своими объятиями, и с замиранием сердца слушал, как она сопит.       – Грей... А знаешь, что? Хотя, это и так понятно... – засыпая, сонно произнесла она.       – Что понятно? Говори.       – Я люблю тебя. И мне было стыдно. Стыдно за то, что я был счастлив. Счастлив тогда, когда жизнь не только моих друзей и знакомых, но и всего нашего мира шла под откос.       Счастлив тогда, когда завтрашний день мог не наступить.