Радость

      Глаза резко открылись. Я вывалился из сна, словно меня пинком скинули с лестницы, и я кубарем скатился вниз, собрав все её ступеньки. Взгляд испуганно метался по стенам, со всех сторон ожидая опасности.       Так. Это ведь не ночной кошмар. Руки могли спокойно двигаться – я сжал пальцы на правой руке в кулак. Часы показывали восемь с чем-то, вызывая искреннее удивление тому, что “этот соня” может встать так рано. Глаза уставились в потолок, чуть побагровевший от света, а точнее, тьмы, проникающей с улицы сквозь плохо задёрнутые шторы.       Хотя, а зачем мне кошмары ночью, когда теперь я могу видеть их днём, вживую, благодаря самой жизни, превратившейся в один сплошной кошмар, из которого никак нельзя проснуться? Но в нём я не был одинок: каждый из нас, кто попал сюда, испытывал ужас по-своему: замыкался, злился, прятался… – меня передёрнуло, и я нервно проглотил слюну – …убивал. А мне очень хотелось сойти с ума, и это прекрасно получилось бы, если не одна единственная кошк…       Моя рука, ожидавшая слева коснуться мягкой шерсти, погладить её, вновь согреться, пролетела сквозь пустоту и упала на кровать.       …Венда?       Я до боли в шее быстро повернул голову. Там, где мои глаза в последний раз видели её, мирно спящую, теперь оставалась лишь смятая постель и отброшенный в мою сторону плед. Венда пропала.       Только не это.       Теперь я понял, что ошибся. Это, должно быть, все ещё сон, и один из самых худших.       Я вскочил с кровати, не зная, куда себя деть. Где? Зачем!? Сердце ускорилось в пять раз, стараясь успеть за несущимися далеко вперёд мыслями. Осознание того, что Пинки исчезла точно так же, заставляло рвать кожу на голове. Я на босых ногах рванулся в коридор, к двери, судорожно схватившись пальцами за щеколду, вращая её. Так, а в какую сторону я крутил…?       Дрожь пробрала меня с головы до ног. Дело не в щеколде. Дверь закрыта на ключ.       Я был заперт в собственном доме.       Ключ испарился с привычного металлического крючка. Так же, как испарилась и Венда. Её не похитили – она ушла сама.       Я развернулся в безысходности, приложив ладони к вискам, внутри которых пульсировала кровь… Что же делать!? Окно! Нужно вылезти через него! Я побежал в комнату так быстро, что даже ветер, что даже мысли не смогли бы угнаться за мной… Но вдруг моему взгляду предстал вид, заставивший врасти в пол.       Это ещё что…!? Яркий отблеск привлёк внимание: на кухне горел свет. В желтовато-белом прямоугольнике на стене напротив веселились в своих загадочных играх тени. Их танец щекотал за воротником, подзывая к себе, приглашая присоединиться, стать всего лишь нечётким очертанием, сбегающим, как только загорится достаточно ламп.       Снова всё тело прожгло плохое предчувствие, обостряя слух и зрение. Я согнулся и на цыпочках подкрался к дверному проёму как можно тише, аккуратно заглянув за угол.       В центре комнаты стояла… Это… Венда…? Широкая, на грани безумия улыбка с дрожавшими губами, простираясь от левой щеки до правой, перекосила её лицо, где пустые, почти стеклянные глаза, направленные вниз, сосредоточенно следили за быстрыми движениями рук. Точнее, одной руки. Левая бездыханно лежала на столе, согнувшись в запястье, пока правая усердно возилась над ней, сжимая блестящую в свете лампочки нержавеющую сталь.       Венда отвела руку, державшую лезвие, и на стол, стекая по измазанному ножу, рубинами посыпались красные капли, оставаясь следами на его блестящей поверхности. Улыбка на лице, которое никак нельзя было назвать знакомым, стала ещё шире, а брови поднялись в предвкушении продолжения. Металл вновь придвинулся ближе к беззащитной левой руке и продолжил неумолимую работу. Венда, удовлетворенно промычав, заставила лезвие медленно, с противным чавкающим звуком, пройти насквозь, прорубаясь до стола, с каждым врезающимся миллиметром освобождая струи быстро растекающейся по глади красноты…       От помидора отделился ровный кусочек в виде сердечка. “Ну, блин, Грей даже ножи наточить без команды не может, – пробормотала она про себя. – Не очень красиво получилось, конечно…”       В моей голове будто что-то щёлкнуло: её улыбка сразу же уменьшилась, став привычным выражением нежности, а глаза перестали казаться стеклом и налились жизнью. Словно я наконец перестал спать и проснулся, развеяв ужасный сон, каким-то образом просочившийся в жизнь. Проснулся… и, кажется, вместе с великой ненавистью ко всем ножам.       На ещё не включенной плите стояла сковородка, внутри которой лежала мелко нарезанная картошка, а на столе, в глубокой чашке, уверенными движениями сотворялся салат из помидоров. Она ведь специально встала на несколько часов раньше, чтобы приготовить нам завтрак… Моё бежавшее сердце передохнуло, успокоилось, чтобы растаять, как восковая свеча в печи.       Я вновь оглядел Венду и понял, что кроме рук и лица её сегодня-то толком и не видел. А нового в ней было много. Кошка нацепила на себя серую кофту… вторую из двух, когда-либо лежавших в моём шкафу, причём она явно оказалась для неё велика. Рукава неуклюже болтались на предплечьях и иногда сползали ей на пальцы, что казалось довольно милым, и Венда, на миг хмурясь, поправляла их. Выглядело так, будто она надела на себя мешок, но даже в таком виде оставалась красивой, словно став ещё мягче. Кофта опускалась чуть ниже пояса, и из-под неё торчал поднятый кверху хвост, чуть подрагивающий, как и всегда, когда неуёмная кошка была чем-то занята. Мой взгляд полез ниже и вдруг замер, а к щекам прилила кровь. Дело в том, что ни на одних моих штанах не было ремня, чтобы их затянуть, да и без того все они, если прикинуть, были великоваты для Венды… Поэтому, оставив собственную одежду неизвестно где, она ограничилась только единственной кофтой, длины которой едва хватало, чтобы я мог без жгучего чувства стыда смотреть на неё. Две неприкрытые тонкие, пушистые, как и всё у неё, ножки (назвать их “лапами” не поворачивался язык) тянулись к полу, поддерживая лёгкое, чуть тяжелее пуха, тело, а одна из них чуть согнулась в колене, давая отдохнуть другой. Мне вдруг нестерпимо захотелось незаметно подойти, обнять её, прижать к себе, положить голову ей на плечо... Но, поймав себя на мысли, что слишком долго рассматриваю то, чего не должен, я развернулся и пошёл в ванную, решив, что видел достаточно оголённой белой шерсти за последние десять часов.       …а по пути за тапочками, подойдя к стоявшей в прихожей маленькой тумбочке, я обнаружил свалившиеся с неё ключи. Точно… Я ведь сам закрыл дверь вчера вечером, “для надёжности”, и положил их сюда, случайно уронив. Грей – свой самый худший враг.       В душевой кабинке меня встретил тазик с вымокающей в воде светлой ветровкой, а на дверце висели мокрые джинсы. Ну конечно, как же я сам не догадался. Венда никак не могла забыть про чистоту своей одежды, просто свободной минуты на это никак не выпадало. Оглядев себя, я пришёл к выводу, что постираться тоже стоит.       М-да, пришёл он к выводу. Проспав всю ночь на кровати в грязных штанах и кофте. Хотя… не только я ведь так поступил, но и главная чистюля, которую я когда-либо знал, так что выговор самому себе показался совсем чуточку легче. Интересно, стерпела бы она, если бы я завалился на её диване, придя словно после пылевой ванны?       Я скинул с себя всё, что было на меня надето, отодвинул тазик и, встав на его место, включил воду. Сначала меня окотило крутым кипятком, затем полилась вода, будто бы взятая с вершины горы, и только через пять секунд моего кривляния душ соизволил стать нормальной температуры. Я повернул его так, чтобы он лился прямиком на меня, и аккуратно сел на плитку. Водные процедуры всегда тяжело начать, но так же тяжело их и закончить.       Душевая кабинка – особое для меня место. Тут я всегда чувствовал себя по-настоящему наедине с собой, пока потоки тёплой воды стекали по моей голове. Нередко случалось, что я прятал в них свои слёзы, и всегда от самого же себя: кто бы всё равно смог меня здесь увидеть? До недавнего времени я думал, что являюсь единственным, кто может плакать, среди всех моих знакомых, из-за чего появлялся ещё один повод удивляться от собственной слабости…       Так, я тут не для того, чтобы в очередной раз смешивать себя с грязью, а чтобы думать над вопросами. Главный из них прочно засел в голову, каждый раз приходя вместе с картинами вчерашних событий, раскалывая на части остальные мысли.       Почему я вдруг перестал чувствовать горечь потери своих друзе… товари… знакомых? Я что, так быстро смирился!?       Джевин почти превратился для меня в пустое место, и я бы уже забыл о нём, если не ежечасные напоминания из глубины разума о том, что он сделал с Пинки, и о том, что с ним сделал Таннер. А вот та, что была частью жизни для Орена… Я хотел бы сказать, что мне безумно жаль Пинки, ведь весь тот ужас, что она перенесла, не сравнился бы со страхом всех нас вместе взятых. Вот только слова застревали в горле.       Я положил голову на мокрые колени, подобрал хвост, опустил уши, надеясь, что так Вывод, пришедший сам собой, не заметит меня, уйдёт и никогда больше не появится. Надеяться на такие чудеса всегда глупо. Я вновь ошибся: это не он пришёл ко мне, а я пришёл к нему. Его тень уже давно нависла надо мной.       – Ты просто никогда и не дорожил ни Джевином, ни Пинки, – начал Вывод. – Хотя, ты даже толком-то их не знал. Они не появлялись в твоей жизни, чтобы исчезнуть из неё. Ты выдумал что-то про утрату, но ведь на самом деле просто не способен проявлять ни заботы, ни жалости к другим, и всё, что ты придумывал вчера – это лишь слабые попытки выдавить из себя хоть что-то, похожее на сочувствие… Знаешь, почему? Тобой руководит только страх. Страх того, что окажешься на их месте сам. Или эта твоя Венда, которая для тебя “единственная”.       – А как же Орен? А как же другие мои друзья!? Разве мне безразлично, что будет с ними!? – мой разум пытался забросать гноящуюся мысль камнями вопросов. Но она парировала.       – Друзья! Орен! Орен, говоришь!? А почувствовал ли ты хоть что-то, когда увидел его дрожавшее лицо, по которому рекой текли слёзы, кроме твоего любимого “хоть бы со мной такого не произошло”? Какой молодец, попытался успокоить его вчера! Не потому, что тебе он дорог, а просто ради того, чтобы заткнуть рот чувству совести! И так ты со всеми. Да ты б, спасая собственную шкуру, и Венду за милую душу предал, как ни выдумывай “привязанность”, о чём вообще речь? Повтори, как ты там сказал. Будешь защищать её, несмотря на то, что может случиться с тобой? Ну-ну, посмотрим.       – Неправда! Неправда…! – кажется, я выкрикнул это вслух, но бившая о плитку вода заглушила мои вопли.       – Да ты это только и можешь говорить, – ответил Вывод. – Вспомни хоть раз, когда ты что-то сделал для другого, потому что захотел сам. Ты помогаешь другим только потому что до паники боишься, не подумают ли вдруг о тебе чего. Или если на горизонте маячит сладкая выгода, куда же без неё! Кстати, пораскинь мозгами: ты и правда много чего боишься. Даже слишком. Ну ладно… это тема для другого разговора и для другого Вывода, который уже томится, пока ты к нему придёшь. Теперь я оставляю тебя наедине со своими мыслями, ведь мне уже стало противно от твоего жалкого вида. Бывай… Эгоист.       Я не знал, что можно было ответить. Очень трудно спорить с тем, кто наблюдал за мной моими же глазами.       – Ненавижу тебя… – низким голосом произнёс я так, чтобы единственный мой слушатель мог понять эту фразу через шум воды.       Больше всего на свете сейчас хотелось ударить этого самого слушателя, как только мы сойдёмся лицом к лицу. Правда, тогда бы пришлось убирать с пола осколки зеркала.       Я что, правда не способен сочувствовать другим? Мне что, правда всё равно, что с ними происходит? Да не может этого быть! Я же всегда стараюсь думать об окружающих… Вот именно, что “стараюсь”, а не “хочу”. Хотеть можно только тогда, когда понимаешь, что будет хорошо тебе, а простых слов благодарности бывает недостаточно.       Хочется ощущения того, что ты действительно был нужен…       Я гнилой изнутри. Мне приходилось это признавать каждый раз по новой. Я рад, что никто, кроме меня (и то не всегда!), не мог заглянуть ко мне внутрь, поэтому оставалось только втаптывать в землю себя самому, и вот вновь попытка копнуть вглубь собственного разума открыла мне тошнотворную картину. Я ни за что бы не поделился этими своими мыслями с остальными, даже с Вендой: такое нужно далеко спрятать, никогда не вспоминать и стараться жить… как “нормальный”. Обязанность сочувствовать, как бы тяжело это ни было, опустилась на мои плечи.       Это всё, конечно, красивые слова. А могу ли я так? Что-то подсказывало мне, что уже слишком поздно думать об этом. У меня не было власти над творящимся вокруг.       Я вздохнул, и получилось немного успокоиться. Всё-таки это мои собственные мысли и выводы, а в ненависти к себе у меня нет равных. Венда бы точно сказала, что я неправ, что на самом деле во мне много хорошего, что я умею и сожалеть, и сочувствовать. Венда… Меня знобило, несмотря на то, что вокруг не было ничего, кроме теплой воды.       Я что, правда могу предать её ради себя…? Предать других ради себя…? Да не может быть такого, никогда! Так, с меня хватит. Думать бывает вредно, а много думать – смертельно. Я наконец поднял с пола затёкшее тело, вернувшись в реальный мир. Настроение было паршивым. Неудивительно. Повезло же мне свалиться на свою голову: слишком слабый, чтобы высказывать что-то другим, зато невероятно сильный, когда дело доходило до разговоров с самим собой.       Мыло на полке уже было мокрым, а сверху к нему прилип тонкий белый волос. И как же я не догадался, что Венда первым делом занялась не чистотой своей одежды, а чистотой шерсти? Она что, вообще в пять встала? У неё ведь всегда часы уходили на то, чтобы привести непослушный мех в идеальное состояние! Когда я вспоминаю об этом, то очень рад, что природа обделила меня пушистостью.       А не рад я тому, что у меня всего одно полотенце дома, и оно сейчас, безусловно, мокрое. А значит, и касалось её обнаженного тела, аккуратных плеч, мягкой груди, широких бёдер…       ЧТО!?       Похоже, вчерашний вечер не прошёл бесследно… и мне это определённо не нравилось. Или нравилось? Так, всё, хватит!       Мыльная пена окутала меня, и, как бы я не старался, залезла в глаза, кусаясь. Что же Венерия добавляет туда такого? Но стоит отдать должное: пахнет её мыло, конечно, замечательно. Цветами. Я окотил себя водой с головы до ног, убирая пену ладонью, и пришлось прижать уши к голове, чтобы внутрь ничего случайно не затекло: ощущение далеко не из приятных. Вот бы и ужасные, пробирающие до костей мысли можно было просто смыть…       Мытьё наконец подходило к концу, и сколько не было шуток про то, что, пока Венда прихорашивается, её не дождаться, в сравнении со мной она проводила в душе считанные минуты. Можно было подумать, что я тут уснул. Вода перестала литься, отчего вдруг стало тихо, дверца отодвинулась, и мои ноги оказались на стремительно промокающем от стекающих с моего тела капель коврике. Я потянулся к полотенцу – догадки, к сожалению, оказались верны: им как будто пол мыли. Что-ж, понятно, что выбирать не приходится, но вот что-то собственные руки не стремились меня вытирать. Стало как-то неловко… после неё. И это было далеко не чувство брезгливости, а стыда, моего частого гостя, который показывал мне Венду, стоявшую на этом же месте полтора часа назад в такой же позе. Я нехотя обтёрся полотенцем, чтобы убрать лишнюю воду с шерсти, всё равно этот кусок ткани сейчас не был способен на большее. Грязная одежда упрямо не хотела налезать на мокрое тело, но благодаря уговорам, что её скоро ждёт стирка, поддалась.       Я не помню, как звали из персонажа в одной истории Ская, но помню его цитату: “Как же мало нужно, чтобы почувствовать себя собой.” Как там его… Лукья… Лукьян… Ладно, без разницы. Всё равно я был с ним полностью согласен.       Завершив все дела, я вышел из ванной, мысленно радуясь тому, что зубную щётку не постигла судьба полотенца.       Я пришёл на кухню почти вовремя: на плите шипела дожаривающаяся картошка; Венда, отвернувшись от неё, упёрлась руками в подоконник и смотрела в серо-алую даль за стеклом, стоя ко мне спиной. Её хвост чуть вздрогнул, взмыв в воздух, а ухо резко повернулось в мою сторону, стоило ноге переступить порог комнаты. Как только её глаза заметили меня, она подлетела, вцепившись объятиями так крепко, что я чувствовал, как колотится её сердце.       – Доброе утро, Грей! – мягко пропела Венда, и всё ещё мокрая шерсть на её лице коснулась моей щеки, оставляя маленький поцелуй, расходящийся разрядом электричества по всему телу. – Как ты? Ты ужасно ворочался ночью… Опять сны?       – Доброе… – тихо ответил я, прижимая кошку к себе так, что белая коленка упёрлась в штанину. – Может, и были. Просто я уже не помню… Так что ничего страшного. А ты как?       – Пока не посмотрела в окно, было замечательно. Как посмотрела, так стало не очень. Зато теперь снова прекрасно!       Мы постояли так ещё несколько секунд, после чего она легко вздохнула, отодвинулась и повернулась к плите, снимая с неё сковороду.       – Достань тарелки, пожалуйста… Точно, ты же вчера вообще ничего не ел, какой ужас! Как можно так себя доводить!? – вдруг засуетилась Венда. – Даже не вздумай говорить мне, что сейчас ничего не будешь.       Я и не вздумал. Чего бы мне там не говорили мои мысли и что бы не прокручивалось перед глазами, я всё-таки не робот, чтобы не есть полтора дня.       Две тарелки с таким же количеством вилок оказались на столе, Венда заботливо разложила по ним картошку, причём мне значительно больше, чем себе. Сверху она насыпала нарезанные в форме фигур (больше всего из них было сердечек) кусочки помидора и, успокоившись, села напротив меня, с улыбкой наблюдая, как я устраиваюсь на стуле. Но всё-таки завтраку что-то мешало: тёплое чувство нежности укутало меня сильнее, чем два тяжёлых одеяла. Я не знал, существовали ли такие слова, чтобы можно было высказать ей всю благодарность, наполнявшую мою грудь. В её неотрывно следящих за мной глазах не было ничего, кроме заботы, настолько великой, что тень от неё перекрывала всё остальное.       Как я мог быть настолько слепым раньше? Она ведь любила меня. Всегда любила. Любила самой искренней любовью, отчего не нуждалась в постоянных, оттого и пустых признаниях. Она всегда была рядом, когда мне становилось плохо, поддерживала теплотой слов и объятий. Она чувствовала то же, что чувствовал и я, понимала меня, как никто другой, могла расшифровать мой задумчивый взгляд, когда остальные отворачивались от этого взора, поёжившись. Она любила меня не плоскими словами и безмерно яркими эмоциями, а поступками. Кто прибегал ко мне всегда, когда я забывал про что-то или просыпал? Она. Кто поднимал меня перед лицом нового дня, замечая, что вставать самостоятельно я не хочу? Она. Кто подгонял меня дальше, когда я не мог идти вперёд? Опять она.       А чем я ответил ей? Боясь самого себя, продолжал твердить, что Венда – всего-навсего моя подруга, и за каждое проявление чувств одёргивал себя, как руки заставляют убрать ладони, стоит прислонить палец к горячей кастрюле? Помогал ей не потому, что она была неотделимой частью моего мира, частью моих переживаний, а потому, что должен, опять оттого что “хороший друг”? Строил себя героем, когда ей было страшно, чтобы не показаться трусом в собственных мыслях? Вот почему мне показалось странным её вчерашнее “это и так понятно” перед самым главным признанием. Потому что я слепой. Любой другой, зрячий, смог бы запросто увидеть самую искреннюю на свете нежность – её любовь ко мне.       Я не мог продолжать смотреть в честные, лучезарные глаза Венды и отвёл взгляд: терпеть их чуткий взор стало вдруг до боли невозможно. Я был виноват перед ней целые годы и начал осознавать свою вину только вчера.       – Спасибо, Вен… Это многое для меня значит… Очень многое… – полушёпотом сказал я.       – Ты что? Не за что, всего лишь покушать приготовила, подумаешь. Это же так мало!       Я был рад, что даже для неё эта странная благодарность оказалось непонятной. Думаю, это к лучшему. Я молча начал есть, рассматривая тарелку.       – С тобой точно всё хорошо? – с тревогой в голосе спросила Венда. – У тебя как будто что-то на уме, но ты не хочешь говорить.       – Я просто не выспался, наверно.       – А… Ну да, не похоже на тебя, чтобы ты встал в такое время. Но всё-таки, ты точно ничего не скрываешь?       – Да…       – Точно?       – Да.       – Точно-приточно?       – Да! – нервно воскликнул я и тут же сильно пожалел об этом.       – Как хочешь, злюка… – Венда демонстративно скрестила руки на груди и посмотрела в стену, но на её лице продолжала сиять короткая улыбка. Не обиделась. Нужно быть аккуратнее.       Молчала она недолго, и через несколько минут мне снова пришлось поднять голову:       – Кстати, Грей… Извини, что без спроса взяла твою одежду. Я бы могла сходить к себе…       – Не надо, – перебил её я, – всё нормально. Если тебя устраивает.       – Спасибо… В твоей кофте и правда очень тепло и уютно…       Её улыбка вдруг стала ехидной ухмылкой, а в глазах появились дразнящие искорки. Венда захотела поиграть. Я уже успел соскучиться по такому выражению лица. Можно было понять, что сейчас она скажет такое, от чего можно упасть, несмотря на то, что спинка стула ровно удерживала меня.       –…но всё-таки не так тепло и уютно, как с самим тобой под одним одеялом, котёнок…       Вышло ещё хуже, чем можно было ждать. Я быстро взглянул на неё и покачал головой, перестав жевать: “Мне это не нравится, прекрати.” Но кошку уже нельзя было унять ничем:       – Грей… Я вчера позлилась на тебя за то, что ты так резко всё бросил, но сегодня понимаю, – она выждала паузу, чтобы следующая фраза ударила сильнее. – Если бы ты не прекратил, не прервал меня… Я бы точно родила тебе котят…       Мои уши восприняли это как достаточно чёткий сигнал и отдали горлу команду подавиться, а глаза округлились.       – Что ты несешь!? Ты сама соображаешь, что говоришь!? – выпалил я, откашлявшись. – Успокойся, воды иди попей!       Но её ухмылка стала лишь шире.       – Ладно, извини… Ты такой милый, когда сердишься.       Эй! Хотя… Эти её шуточки говорили о том, что ей сейчас достаточно хорошо... Значит, должно быть хорошо и мне. Даже если кончики моих ушей сгорают.       – Знаешь, а всё-таки… Мне интересно, как бы выглядели наши котята… – продолжала своё выступление Венда. – Серые или белые? Пушистые или нет? – она подпёрла подбородок кулаком, а под столом вперёд-назад друг за другом раскачивались две белые ножки. – Хоть бы пушистые, как я, это было бы очень мило… Хотя, нет, а то придётся потом слишком долго возиться с шерстью, когда вырастут… А кого бы ты хотел больше: мальчика или девочку? Нет! Лучше сразу двойню: и мальчик, и девочка. И оба с веснушками, как у тебя, без них будет скучно. Короче, гадать и думать слишком много… – она перегнулась через стол, выгибая спину дугой, её голос опустился настолько низко, насколько мог, будто бы подражая струнам моей пропавшей гитары, а хвост начал мотыляться, как веник по полу. – Тут легче проверить. И можно прямо сегодня вечером, правда, потом придётся подождать, но там всего ничего. Лишь несколько месяцев…       – Хватит! – выкрикнул я, потеряв всякое терпение, но фраза вышла похожей на мольбу. Меня медленно поглощали языки пламени, а кожа на моём лице наверняка стала настолько красной, что я был бы похож на Редди, если сбрить шерсть. Венда прыснула со смеху.       – Видел бы ты сейчас свою физиономию! – веселилась она, возвращаясь на свой стул. – Зато теперь я уверена, что ты точно проснулся!       – Из всех твоих шуток это была самой дурацкой, – тихо пробурчал я.       – А кто тебе сказал, что это шутка? Вижу, тебе совсем не интересна эта тема… – с наигранной досадой сказала она, но вдруг поймала мой непонимающий взгляд. – Ладно, ладно, расслабься, я и правда шучу. Ужас, что, подыграть нельзя?       – От тебя такое я ожидал услышать меньше всего, знаешь, – сказал я, возвращаясь к еде, чувствуя, как жар постепенно отливает от лица. Она шутит. Просто шутит, потому что у неё есть настроение.       – Жить без сюрпризов скучно, котик…       Спасибо, но в этом нужды не испытывалось. Я уже был сыт по горло сюрпризами жизни, но они всё продолжали и продолжали приходить. Не знаю, как Венде удавалось заниматься таким, когда каких-то двадцать четыре часа назад из неё слова не получалось вытянуть. Раздумия про “истинную любовь” как ветром сдуло, хотя я определенно понимал, что это тоже её… проявления. Очень странные, но всё же…       Интересно, а Венда правда этого хочет? Связать наши жизни. Навсегда. Стать чем-то ещё большим. Семьёй. Вместе со мной.       Жить, будто ничего не случилось. В распадающемся на части мире. В больном мире. В разлагающемся мире.       Замолчи. Не раскрывай рта.       Она наконец принялась за свою порцию, и я приготовился к тому, что теперь наступит тишина, но не тут-то было. Кошка вновь посмотрела на меня, в этот раз состроив гримасу.       – Как ты это ешь вообще? Я как будто совсем её не посолила. А ты сидишь и пихаешь в себя молча.       – Всё нормально, тебе кажется. По-моему, очень вкусно.       – А, может, тебе кажется? Ты просто привык к собственной еде, – сказала она то ли с упрёком, то ли с сочувствием, – бедный… Ничего, я возьмусь за тебя. Не зря же мы теперь живём вдвоём…!       Горделивая часть меня захотела обидеться, но та часть, что отвечала за логику, запретила ей. Чистая правда лежала в том, что несъедобная, по её мнению, картошка казалась шедевром кулинарии после всего того, что я когда-либо делал. Венда достала солонку и приправила свой маленький завтрак такой же маленькой щепоткой, удовлетворённо кивнув. Она протянула соль мне, но, увидев мой отказ, села обратно на место. Вот теперь можно было спокойно поес…       – Кстати… Мне вот интересно, а Пинки готовит для Орена? Я никогда её об этом не спрашивала… А Орен тебе ничего не говорил? – непринуждённо сказала кошка.       Шерсть на спине вздыбилась, взгляд опустился на колени. Венда не просто сорвала корку с еле как затянувшейся раны. Она сразу же вонзила в неё нож.       – Ну ничего, – продолжила она, – можно узнать прямо сегодня. Мы просто обязаны навестить их, даже если Таннер запретил выходить из дома. Ты представь, чего Пинки, наверное, натерпелась! Да и Орен вместе с ней. Им определённо нужна наша поддержка и помощь, поставь себя на их место… – её взгляд метнулся на меня, и лицо Венды начало серьезнеть, – Грей, что не так?       Я смотрел на неё стеклянным взглядом, будто видел в первый раз. Мир вокруг который раз пошатнулся, из-за чего меня начало мутить. Я бы не удивился, если во мне открылась сквозная дыра на всё тело. Пустота начала поглощать всё содержимое груди, растворяя в нигде клеточку за клеточкой, постепенно подбираясь к сердцу. На нелепый утренний разговор словно накинули чёрную, плотную ткань, под которой он начал превращаться во что-то иное, ужасающее, никем не виденное раньше.       – Мы не пойдём… к ним… не сможем… – почти что хрипом ответил я.       – С чего это? Так… Опять! Быстро рассказывай всё, я же вижу, что ты мне чего-то не договариваешь! Ещё со вчерашнего дня! Зачем ты отмалчиваешься?       Всё, что она говорила, было сказано без малейшего намёка на злость или обиду, в голосе кошки звучало непонимание наравне с настойчивостью, а её взгляд сверлил меня, пытаясь заглянуть куда-то внутрь. Мне пришлось посмотреть в лицо Венды, и лучше бы я этого не делал.       Глаза. Та часть лица, которая никогда не обманет. Это самое важное, самое главное из всего, что на нём есть. Убери всё и оставь только их, ничего не изменится. Глаза могут показать не только, жив ли ты или нет, но и саму твою жизнь. Уставшие, влюблённые, грустные, с искрой вдохновения. Они отражают всё, что творится на уме, даже когда их хозяин этого не хочет. Слова могут обмануть, сломаться в неправильный момент, спрятаться в уголках разума, но вот глаза – никогда.       У Венды много чего, чем можно любоваться: белоснежная шерсть, лёгкая походка, аккуратные жесты, пушистый хвост, нежная улыбка, упрямо топорщащиеся вверх ушки. Но из всего этого меня привлекали два скрытых под шторами век и ресниц бледных полукруга, на которых чёрной окантовкой выделялись зрачки, неустанно следящие за всем, что происходило вокруг.       И стоило мне заглянуть в них, как я услышал: “Грей. Ты чувствуешь себя плохо. От этого стало плохо и мне. Своим молчанием ты делаешь нам обоим только хуже. Расскажи всё, как бы трудно это ни было.” Чего бы я не хотел, но я уже не котёнок, чтобы расплакаться и убежать. Она уже видела достаточно моей слабости, а теперь я показываю и трусость. Чего я боюсь? Того, что потрясение сотрёт её из жизни? Нет, я боюсь того, что потеряю Венду, такую, какую есть, навсегда. Боюсь того, что она отвернётся от меня. Того, что я останусь один. Таннер солгал всем, чтобы дать им время, я солгал ей, чтобы дать время себе. Мой вывод был правильным. Я законченный эгоист, сгнивающий под собственными мыслями. Но дальше будет ещё хуже: если Венда узнает всё сама, осознание моей бесконечной трусости предаст, добьёт её. Нужно было решаться: прожить последние несколько десятков часов вместе, в очередной раз соврав, или сказать правду сейчас, приблизив развязку нашей истории, но сохранив наполовину пролитый мной и Таннером стакан правды и маленькую капельку веры Венды в то, что мне можно доверять. Я сделал свой выбор.       – Вен… Венда… – прошептал я. Кошка еле заметно вздрогнула, услышав, что я позвал её по полному имени. – Поним-маешь… Пинки… Она мер-ртва…       Её глаза превратились в узкие щёлочки, а уши повернулись в мою сторону.       – Что? Кажется, я не расслышала. Повтори громче.       – Пинки мертва.

***

      Я стоял у открытого окна и докуривал самокрутку, наблюдая за пейзажем дневной давности. Больной не шёл на поправку, но и осложнений тоже не было. Вот же чёрт, спички уже кончаются, а коробков больше нет. Придётся пользоваться этой грёбаной механической зажигалкой, которая через раз искру выдаёт. Я затянулся последний раз, вдыхая расслабляющий дым, затушил сигарету о дно маленькой металлической крышки и закрыл окно. Перекур окончен, время возвращаться к работе.       Я вернулся к столу, на котором лежала схематично нарисованная карта, где дома были помечены квадратами, а под каждым из них снизу подписано имя хозяина. Все точки интереса, такие как река, лес, центр и остальные поляны для собраний имели свои обозначения. Нужно ещё добавить место для тренировок, где постоянно ошивались Ред, Дюрпл и Овакс, несмотря на то, что они какое-то время наверняка туда ходить не будут... Я поправил настольную лампу, чтобы было удобнее, и отпил травяной чай из стоявшей рядом кружки, вновь взявшись за карандаш. Те дома, что сейчас должны пустовать, были перечёркнуты: Овакса, Венды, Джевина. Скай и Бруд наверняка будут жить у Саймона – я бывал у него, там достаточно просторно, поэтому на их квадраты тоже можно поставить прочерк. Рядом с именами Дюрпла, Реда, Орена и Пинки стоял знак вопроса, но так продлится недолго: Бот должен скоро закончить обход. С северной стороны поляны, негласно зовущейся "праздничной", где и произошло наше... "торжество", ближе к заштрихованному карандашом лесу красовалась жирная точка. Вот тут начинались проблемы: оттуда пришёл этот визитёр. Я никак не мог понять его природу: по близости не было ни одного другого поселения, да и тупой шуточкой он не казался. Этот гость будто бы являлся чьим-то посланником, пытался предупредить нас. И, что вымораживало больше всего, просто растворился на глазах! Да не может быть такого! Никто его больше не видел, иначе только бы и шли разговоры, что о "втором пришествии". Как там Бот передал... Он – "групповая галлюцинация?" Да чёрт с ним! Главное, Грей остался жив после их близкого знакомства, и хорошо. Что толку думать, когда никак понять не можешь: другие проблемы есть, которые в разы важнее, чем мысли о каком-то чёрном чучеле, никак нам, хотя-бы, не навредившем.       За ухом зачесалось, я потянулся к затылку, но плечо опять свело. Чёртова дверь. Вчера её ещё пришлось кое-как приладить на место, чтобы дом Джевина не вызывал издалека сильного подозрения. Труп хозяина оказался закопанным в лесу, но я считал это несправедливым. Слишком много чести. Нужно было как минимум скинуть с обрыва или утопить в дерьме. Я вытирал с пола его кровь не как избавитель от гнили, а как какой-то мелкий мокрушник, прячущий улики.       Я вновь отхлебнул из кружки. Нельзя давать гневу вырываться наружу.       Когда я вернулся, ни Орена, ни тела Пинки уже не было. Парня жалко, да и его девушку тоже. Джевин был тем ещё скользким уродом, но такого, особенно тяжкого, от него даже я не ожидал. Да и от себя я не ожидал, что могу такое допустить… Опускаться так больше нельзя. Я уже по колено в грязи из-за всей этой лжи, доверие большинства это подорвёт. Орен пока не расскажет никому о том, что случилось, он сейчас не в состоянии, поэтому выигранное время нужно использовать по максимуму.       Я обратился к карте. Нужно изучить все возможные маршруты жителей: определённо никто не будет просто так сидеть взаперти, кроме самых пугливых. Угольный карандаш прошёлся по бумаге, оставляя линии между домами и центральной поляной. Чёрт, некоторые напрямик ведут через лес. А рядом с другими живёт Ред. Сейчас он больше всего вызывает опасения. За этим персонажем точно нужно следить.       Раздался стук в дверь. Это ещё кто? Бот не мог прийти так скоро. Я поднял уши над головой, бесшумно встал, достав из кобуры револьвер, в котором находились шесть патронов девять на тридцать три миллиметра, готовые отправиться в свободный полёт в любой момент. Я боком подошёл к двери, из-за которой вновь постучали, и прижался к стене слева от неё.       – Кто!? – прокричал я.       – БОТ-Т-Т-Т-Т-Т. НОВОЕ СООБЩЕНИЕ ОТ ВЕНЕРИИ.       Я спрятал оружие обратно в кобуру и провернул замок. В дверном проёме показалась голова из металла со светящейся в темноте пародией на лицо.       – Что случилось? Почему так рано?       – НЕИЗВЕСТНО. МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ – РЯДОМ С ДОМОМ ВЕНЕРИИ: ПОЛУЧЕНА ЗАПИСКА ОТ ВЕНЕРИИ. КОМЕНТ-Т-АРИЙ: СРОЧ-Ч-Ч-ЧНО.       Он протянул мне сложенный вчетверо клочок бумаги. Я развернул его и быстро пробежался глазами по размашистым, на весу написанным строчкам:       Таннер, растения не дают урожай без солнца, цветки завяли, яблоки с деревьев осыпались       Я не знаю, что нам делать, запасов с зимы не осталось       Венерия       – Твою мать… – вырвалось у меня.       – МОЮ МАТЬ. КЛЮКР? ОН ЗАНЯТ.       – Слышали! Вернись к Венерии, скажи ничего не предпринимать до собрания, после этого продолжай обход.       – ПРИНЯТО. ВЫПОЛНЯЮ.       Дверь передо мной захлопнулась, оставив меня в одиночестве. Читать записку вновь не было смысла, я смял её и убрал в карман штанов. То, что растения и солнце – одно целое, мог не знать только ребёнок. Проблемы не успевали решаться, а новые всё шли и шли, наплевав на другие.              

***

      – Убери от меня свои-и… ру-уки!       Венда рывком отстранилась от моих объятий, сползая по стулу ближе к стене. Я встал посреди кухни как вкопанный, не зная, что делать, а её рыдания тем временем продолжали разрывать утонувшее где-то глубоко в груди сердце на части. Она закрыла лицо руками, но даже через них было видно, как капли горьких слёз катились по белому лицу, застревали в шерсти и впитывались в неё. Я будто бы исчез из мира, превратившись в бессильного наблюдателя, не способного ни на что повлиять.       – Венд…       – Замолчи-и…! – всхлипывания прерывали её слова, – Не говори… ничего! Пинки… подруга…! Как же… ну как!? Как допустили…!?       Я сел прямо на пол, потому что ноги отказывались меня держать. Оно и правильно, меня можно только бросать на землю, а затем ещё, желательно, бить ногами… “Это ты довёл её до такого! Урод!” – твердил кто-то в моей голове.       – Зачем, заче-ем ты наврал мне, Грей! Зачем!? Почему… почему нельзя было сразу сказать обо всём!? Ты думаешь… – она не смогла договорить, опустилась лицом на колени, сжавшись, став меньше и тише. С каждым судорожным вдохом её тело вздрагивало, будто Венда задыхалась.       – Чтобы не было… Как сейчас! – внезапно заговорила моя смелость. – Что, по-твоему, мне это так легко далось?       – Нашёлся… герой… Если ты солгал мне, когда случилось такое, сколько… – бесконтрольный плач заставил её замолчать, – сколько… раз ты врал мне! Когда всё было куда проще!?       – Я не врал тебе никогда! Я не мог! Вспомни всё! Все наши разговоры… – пыл исчез так же быстро, как и появился, и я остался ни с чем. Тот, кто привык выслушивать, никогда не сможет говорить сам.       – Я уже не могу быть в этом так уверена… – прошептала она, и этот шёпот был самым страшным, холодным и разбирающим на кусочки из всего, что мне когда-либо говорили.       Я закрыл глаза и уши, погружаясь в тихую пустоту, где не было ничего, кроме моих беспорядочно мечущихся мыслей. Они не знали, чего хотят от меня, как и я не знал, чего хочу от них. Пусть всё это кончится, верните меня обратно! Я устал! Зачем я пошёл вместе с шерифом!? Зачем вообще всё это произошло!? Кому мы чего сделали!? В чём наша вина!?       Венда вдруг встала со стула, я почувствовал, как пол под ней скрипнул. Сейчас она выйдет из этой комнаты, утопая в ручьях утраты и обиды, из этого дома, хлопнув входной дверью, пойдёт искать Орена, Таннера, кого угодно, лишь бы не оставаться в одном месте с таким, как я… С таким, кто может её предать…       До моей головы дотронулась ладонь, и я убрал руки от своего лица, подняв взгляд. Она стояла передо мной, всхлипывая, с заплаканными глазами, мокрыми от слез, и опущенными ушами. Но не стремилась никуда уходить. Я медленно поднялся с пола, проклиная себя за то, что вновь показался перед ней таким. Венда терпеливо ждала.       – Расскажи мне, что произошло вчера… – почти беззвучно произнесла она. – Пожалуйста…       Она всё ещё доверяет мне…? После того, как сказала…       Придурок.       Я считал, что исчезнуть из мира других, стоит в них сильно разочароваться, – ожидаемый исход. Но это ведь не значит, что все считали так же! В особенности Венда. Она всегда твердила мне, что каждый не просто может, а обязан иметь право на второй шанс, твердила, что минутная слабость не превращает в чудовище… Чего я никогда не понимал. Был слишком слаб для этого морально. Треснувшее от смерти подруги сердце любящей кошки сейчас, стремительно падая, как раз искало повод, чтобы зацепиться за него, как за веточку, чтобы не разбиться, достигнув холодной земли полной уверенности в том, что моим словам нельзя верить. И этим поводом должна стать чистая, ничем не прикрытая правда.       Я рассказал ей всё. То, как мы попали в дом. То, как мы нашли подвал. То, как Таннер убил Джевина. То, как я увидел тело Пинки… Я всё-таки обманул. Доковыляв из кухни и опустившись на расправленную со сна кровать, я взглянул на Венду и отвернулся, прервав свою сбивчивую речь: она ни за что не должна и слышать о том, во что свихнувшийся, поверивший в свой же бессвязный бред, сделал с кротким, милым лицом, что раньше было покрыто шерстью розового цвета. Я рассказал то, как Орен кричал, согнувшись над бездыханной возлюбленной. То, как Таннер убедил меня не говорить об этом никому, “во благо”, но я не справился…       Венда слушала меня, не раскрывая рта. Она вновь, как вчера утром, была похожа на напуганное существо, в первый раз увидевшее большой и неизвестный мир. Слёзы на её глазах успели высохнуть, но сами глаза напоминали пустой колодец, в котором закончилась вода, и можно было увидеть самое дно. Единственный вопрос сошёл с её губ только когда я закончил свой рассказ, больше похожий на описание кошмарного сна.       – Из-за этого ты вчера заплакал…?       Я кивнул, не взглянув на неё. Не смог вновь стерпеть её взора. Она придвинулась ко мне, прижавшись к моему боку.       – Я не могу поверить, что это всё… всё… на самом деле… Просто… невозможно, – настолько сухого и блёклого голоса от неё я никогда не слышал.       Но эта интонация подвела меня. Мои уши опять услышали тихие всхлипы, а тело рядом со мной, потерявшее свою мягкость, задрожало. Я медленно положил ей руку на плечо – она не сопротивлялась, но этого было слишком мало. Два самых главных слова комком застряли у меня в горле, пугаясь, не желая показываться миру, понимая, что от них сейчас всё зависело, что я полагался на них.       – Прости меня… – с тысячного усилия выдавил я, – я не хотел, чтобы всё получилось… вот так… Никто бы не хотел… Но и врать я тебе не хотел, прости…       – Молчи… Молчи, – зашептала Венда, пытаясь пересилить свой плач. – Ты не виноват… Теперь я всё понимаю... Ты и правда хотел, как лучше. Тебе просто повезло оказаться… не там… И я не представляю, как ты всё это вытерпел… Но я прошу тебя! – она вскрикнула, заставляя меня вздрогнуть. – Никогда! Никогда больше не скрывай такое…       Слова эхом отразились в моей голове. Я… не виноват…?       – Пинки… бедная Пинки… – всхлипывания Венды вперемешку с взываниями к несправедливой жизни становились громче, пока вновь не переросли в рыдания. Я не мог её успокоить, как бы ни старался…

***

      Мы медленно ступали вперёд, вцепившись в ладони друг другу, словно боясь, что навсегда потеряемся, если отпустим. Если не собрание, мы бы так и просидели до ночи, держась друг за друга. Я точно не мог столько терпеть плач Венды, и, наверняка, тоже бы разрыдался… Овакс был прав: “Если голова не выдерживает, нужно занять руки и ноги”.       Когда мы выходили, оставалось ещё тридцать минут до часу дня. День… Смешное слово. Язык не поворачивался назвать такое “днём”, когда сверху коптит чуть лучше, чем из разбитой лампочки. Интересно, как теперь выражаться? Час неночи? Звучит.       Венда была одета по-привычному – я предлагал ей остаться в моей кофте, потому что её ветровка ещё не успела высохнуть, но она лишь покачала головой, вернув мне одежду, пахнущую цветами – после соприкосновения с идеально вымытой белой шерстью – и уже знакомым, сладким, еле уловимым, будоражащим ароматом, почему-то теперь отчётливо напоминавшем мне ваниль. Я вспомнил, что чувствовал его всегда, когда руки, сжимая кошку в объятьях, заставляли наши лица подходить друг к другу вплотную, прямо как этой ночью, но редко обращал внимание. Этот аромат исходил от неё. Когда Венда ушла переодеваться, я отвесил себе пощечину, чтобы прогнать противные мысли. Она нуждается в моей заботе, поддержке и защите, а не в этом всём.       О её состоянии сейчас нельзя было сказать ничего хорошего. Я старался успокаивать Венду, и она пыталась поддаваться, но то и дело вновь задыхалась в слезах отчаяния, закрывая лицо. В такие моменты я не знал, что мне делать, и убеждал себя, что вскоре эти выплески кончатся, поглаживая её по голове между смотрящими в землю ушами. Слова могли сделать только в разы хуже.       И так мы шли всё дальше и дальше: убитая горем и опустевший от вида смерти от горя, и мир вокруг нас сжимался на оставленных позади следах и расширялся только там, где нужно было поставить ногу, чтобы единственным, что можно было увидеть, оставались только наши собственные лица, ещё неделю назад не представлявшие, с чем столкнутся. Тихий, сдавленный голос Венды, показавшийся невероятно громким в окружавшей нас тишине, словно прорезался к моим ушам, и я сначала не поверил, что это говорит она:       – Как думаешь… Зачем... зачем Джевин это сделал…?       Вопрос, над которым я и без того долго размышлял, на секунду поставил меня в ступор.       – Он говорил что-то о… “вознесении”. Помнишь, как он рассказывал, что только те, кто способен понять знаки этого его “повелителя”, могут вознестись? Вот он и понял, как мог…       – Но почему Пинки!? За что!? Что она ему сделала!? Почему даже… не я?       Я медленно повернул свою голову, посмотрев на Венду.       Её лицо начало слезать, как кожура с отваренного картофеля, отделяясь от мышц, обнажая череп, покрытый сетью тонких пульсирующих от толчками переливающейся в них крови сосудов. За ними показались два тонких, крепких клыка, торчавших из верхней челюсти, готовых в любой момент перегрызть мне глотку, выдрать из шеи кусок плоти с серым мехом…       Я моргнул, и передо мной вновь предстала понурая, заплаканная белая мордашка, но сердце продолжало свой бешеный стук в ушах. Взгляд остановился на моей собственной ладони, которая поворачивалась то тыльной, то передней стороной, поддаваясь изучению, понимая, что разум сейчас точно потеряет связь с реальностью.       – Я не… знаю, – судорожно выдохнув, продолжил я. – Я никак не мог залезть в его голову, ты ведь понимаешь… А если бы он выбрал тебя, то я не знаю, что бы сделал с собой, – моя мысль кончилась, и, похоже, очень неудачно.       Венда отвернулась, будто изучая что-то вдалеке. Что-то, чего не видел я. “А чем я лучше других!?” – сейчас скажет она. Я был уверен, что кошка, способная поглотить сочувствием беду любого, старается всячески понять мою фразу, уложить её в голове. Но тут произошло то, чего я никак не ждал:       – Знаешь… я уже готова поверить его словам… – сказала Венда, не поворачивая головы.       – Что!? – изо рта норовила вылететь фраза “ты в своём уме!?” – Ты… Сейчас не время для шуток!       – Думаешь, я это не понимаю? Я и не шучу! Посмотри вокруг! – она провела в воздухе ладонью, не державшей мою руку, а её голос начал нарастать. – Ты можешь это понять? Хоть кто-то может это понять!?       Она замолчала и опять сдавленно продолжила:       – И я не могу… и мне от этого оч-чень плохо… и страшно…       По её щекам опять побежали слёзы, и я крепче сжал хрупкую ладонь, подводя ближе к себе: мир вокруг перестал казаться тесным, став огромным и давящим своей широтой.       “А заслужил бы Джевин второго шанса?” – спросил я себя. Я не мог произнести это вслух ради Венды. Невероятно тяжело, когда то, во что ты так упорно верил, вдруг ломается, как карточный домик, от малейшего неосторожного движения, ведь так? Что бы она мне ответила? “Да, Грей, он на самом деле хороший, просто поступил плохо. Нам нужно его простить”. Это даже звучит как бред! Так кто же из нас теперь всё-таки прав? Или Джевин уже превратился в “чудовище”? Об этом я никогда не узнаю.       Её хвост коснулся моего. Я понял, что она хочет сказать что-то такое, что требует моего полного внимания, несмотря на то, что мы и так были в сантиметрах друг от друга. Теперь она смотрела в мою сторону, открыв рот, но не произнося не звука, будто боясь собственных слов.       – Тебе не показалось, что это…, что пришло в тот вечер… И правда похоже на существо из рассказов Джевина? – последние четыре слова Венда почти что прошипела.       На миг я почувствовал, что попал куда-то далеко-далеко, прячась в кустах, за деревьями, наблюдая за самим собой. Крики, сливающиеся в одноликий гул, заполнили мою голову. Нож. Череп. Как я не подумал сам…!? Нет… Нет, не может этого быть! Это не может быть правдой!       Перед лицом проплыл ужасный, уродливый, сейчас же ставший ненавистным символ. Шляпа. У этого не хватало только её. И эта малюсенькая деталь стала единственным спасением. Спасением, которое выглядело как листок бумаги, вставший напротив мчащейся револьверной пули.

***

      Венда аккуратно присела на лавку, подобрав хвост, я устроился слева от неё и тут же почувствовал, как вокруг моей спины обвилась рука. Она тряпочкой опустилась мне на плечо, склонив голову набок, уставившись на стол пустым, ничего не видящим взглядом. Мы пришли почти самыми последними, после нас явились только Дюрпл и Редди, причём второй тащил закинутую за плечо сумку с выражением полной серьёзности. На своих местах уже сидели наши постоянные и вчерашние огородники. Вот только их вид… Мне он совсем не нравился.       Венерия… Цветок в её волосах потерял свою жизнь, завял, да и сама она словно завяла. Пальцы лежавших на столе ладоней что-то неясно выстукивали, а внимательно следившие за ними глаза медленно моргали, стараясь проводить больше времени закрытыми, чтобы не видеть этого мира. Даже сгорбленная спина Венерии показывала какую-то неизвестную для неё подавленность, замкнутость, скованность.       Овакс хмуро встречал взглядом прибывавших, гримаса на его лице будто застыла в камне. Он привычно молчал, но теперь в этом молчании чувствовалось нежелание произносить что-либо вообще. Его сердитый вид отталкивал, и стоило только Оваксу посмотреть на меня, как я пугливо отвёл взгляд.       Саймон теребил рукав когда-то яркой в свете солнца лёгкой куртки с таким лицом, что я не понимал, злился ли он или боялся. Именно по нему я понял, что случилось что-то по-настоящему ужасное. Он был тем, кто попросту не умел скрывать эмоции, и, наверняка, говорил без умолку, когда нас не было, пока Таннер не заставил его молчать. Радовало одно: теперь мы не услышим его неуместных встреваний, сказанных невпопад словечек.       Скай лежал на столе, уткнувшись в него лицом. “Если я не вижу того, что происходит, то и оно не может видеть меня”. Так ведь? Когда Редди резко сел на место, медвежонок встрепенулся, поднял голову и начал испуганно озираться, ёрзая на скамейке. Он словно был готов в любой момент сорваться с места и побежать в любую сторону, подальше отсюда.       Бруд… Увидев его, я ничего не понял. Он что, боялся? Даже он понял, что произошло что-то ужасное? Объяснит хоть кто-нибудь наконец, что произошло? Таннер окинул всех, минуя бота, стоявшего неподалёку, взглядом, оставив напоследок меня и Венду. Я увидел в нём то, что считал немыслимым. Напряжение. Он замер, рассматривая лицо кошки, сидящей рядом со мной, а потом быстро переключился, взглянув в лицо мне. Глаза Таннера прищурились, а рот превратился в ровную линию: шериф понял всё. “Ты не справился, Грей, – молча сказал мне он, – я думал, что могу тебе доверять.” Я подвёл его. Но мог ли я поступить иначе?       – Итак, – начал Таннер, встав со своего места, и револьвер, неизменно висевший на его поясе, чуть качнулся. – Думаю, что все, кто должен был прийти, на месте.       Редди усмехнулся, но никто, кроме меня, не обратил на него внимания. Тут что, есть что-то смешное?       Таннер как будто замялся, подбирая слова, но затем продолжил:       – И с сегодняшнего утра жизнь не хочет щадить нас. У меня есть одна ужа… плохая новость… – прерывисто говорил Таннер. – Точнее, у Венерии и Овакса.       После этих слов девушка в зелёном платье вдруг разрыдалась, заломив руки за шею, отчего Венда вздрогнула, попыталась встать, но вновь опустилась, будто что-то держало её рядом со мной. Не думаю, что она сейчас смогла бы успокоить Венерию, учитывая собственное состояние. Моё сердце упало, услышав горький плач в очередной, несчётный за сегодня раз… Я не понимаю, что за хождение вокруг да около!? Объясните наконец!       – Растения перестали созревать. У нас теперь нет еды.       Слова Таннера разбили воздух на части. Он разделился на слои: невнятный шёпот, ругательства, вскрики Венерии и удары по столу, которые принадлежали ей же… Мои чувства слишком много меня подводили – я не верил своим ушам.       И… Что теперь делать…!? Мы что… теперь все…       Безысходные мысли прерывала нарастающая истерика Венерии, доводившая до жути всех тех, кто и в мыслях не мог представить на её лице чего-то, кроме трёх выражений: счастья, строгости и радости от работы... Растения. Они ведь для неё как дети! Она любила их, будто живых, умевших мыслить и чувствовать… Из Венерии разливался не видимый глазу свет доброты, который согревал не только нас, но и её зелёных друзей, и каждый росточек, каждый маленький кустик, каждое огромное дерево старались отплатить ей тем же. Настолько, что готовы были приносить урожай хоть каждую неделю (заставляя Клюкра биться головой о стену в бессильных попытках это научно объяснить), благодаря чему мы никогда не испытывали голод… А сейчас они медленно загибались, умирали и, должно быть, осыпались так же, как сейчас осыпался с её головы погибший цветок. И скоро должны были так же загнуться все мы.       Гомон вокруг резко утих сам собой, когда вдруг послышался тонкий голос поднявшегося из-за стола Саймона:       – Подождите! Но как же река!? – он почесал затылок, встретив непонимающие взгляды других. – В смысле… Мы же всё ещё можем рыбачить, так!?       Ну вот! Здравая мысль! Может же Саймон, когда хочет! Честно, я готов питаться рыбой хоть всю жизнь, если, чтобы жить, мне придётся это делать. А растения… Мы ведь наверняка потом что-нибудь придумаем, чтобы вновь выращивать их!       – Сядь… – с ноткой приказа сказал Овакс. – Если все было бы так легко, думаешь, мы сидели бы тут? Я ушёл сегодня рано утром, если помнишь. Не просто прогуляться: я закидывал на реке удочки. И что по-твоему? Ни одной рыбы за три часа, хотя за это время можно было выловить пару вёдер!       – Я тоже пробовал, – подал голос молчавший Таннер. – Точно так же. Я не увидел ни одного всплеска на воде – рыба исчезла из реки.       Мы в ошеломлении смотрели то на Овакса, то на Таннера, и даже Венерия прекратила плакать: наступила гробовая тишина. Которая продержалась лишь пару секунд…       – Как вы не понимаете!? – подорвался с места Скай. – его лапы скользили по голубой шерсти на голове, а в голосе слышалось неподдельное, настоящее отчаяние. – НАМ ВСЕМ КОНЕЦ! Помогите! Кто-нибудь! А-А-А-А!       Он вырвался из-за стола и побежал вперёд, в сторону своего дома, не оглядываясь на нас. “Бот, верни его,” – приказал Таннер, и двуногая машина в два раза быстрее Ская помчалась за ним, догнав через пару секунд и мягко приведя обратно, держа за плечо.       Над всеми нами тенью повисло гнетущее, противное, злое чувство. Мы все понимали, что Скай прав, что ни говори… Я сидел, закрыв глаза. Это финиш. С меня достаточно. Если этот мир хочет от нас избавиться, если мы сделали ему настолько больно, что стали похожи на блох среди шерсти деревьев, то пусть оно будет так…       Нет.       У меня есть Венда – маленькая, беззащитная, напуганная кошка, сжавшаяся ещё сильнее от всех этих “новостей”. И пока она со мной… Знаешь, что? Пошёл ты, мир! Стараешься нас изжить всё новыми и новыми бедами? Мы обязаны выжить… тебе назло.       Вот бы только я проявлял уверенность тогда, когда это было взаправду возможно… Когда я мог ручаться за то, что говорю…       – Паникой делу не поможешь, – продолжил Таннер. – Прошу внимания.       Теперь шериф поднялся, поставив ладони на стол. Он повысил голос, стараясь говорить отрывисто и понятно:       – Экономим оставшиеся припасы. Максимум одна порция в день! Безрассудством не страдаем, застолья не устраивать! Приходим домой, проверяем, считаем, на сколько примерно дней осталось еды. Завтра докладываем здесь же, в это же время! Послезавтра обязательно несём всю картошку в погреб к Венерии, разделяем поровну. Ясно?       Его уверенные слова даже вызвали небольшое, совсем крохотное чувство, что мы во власти всей этой каши. Я кивнул, все отозвались согласием… Кроме Дюрпла и кроме Редди, который впервые за сегодня раскрыл рот.       – А если не принести, то что будет? Кто-то умрёт? – непривычно тихо для себя начал краснокожий. – А? Наш доблестный шериф ничё не хочет нам сказать?       Взгляды притянулись к нему, и на лице Редди скользнуло подобие улыбки, больше похожее на оскал. Он продолжил:       – Вы не заметили, что опять кого-то не хватает? Одних и тех же. А знаете, почему?       Он раскрыл сумку и достал тонкую стопку смятых, местами подранных листков, ударив ей по столу. Бумага боязливо всколыхнулась под его пальцами.       Это были рисунки. Карандашные. И узнал я в них творчество Джевина.       Редди взял верхний листок и поднял его вверх, покрутив перед всеми. “Извращенец,” – отпустил комментарий Овакс, а остальные вытаращили на бумагу глаза. На ней была нарисована Пинки, одетая в накидку, похожую на костюм Джевина, державшая в руках нож. Редди показал второй, третий, четвёртый… И на каждом из них Пинки, и чем дальше, тем хуже. Последний, седьмой, изображал её, лежавшую в чересчур коротких, почти не существующих шортах и до невозможности узкой, обтягивающей майке. Похоже, на этом рисунке Пинки привлекала художника далеко не личностью и кротостью.       Венда отодвинулась от моей руки, вытянувшись, и мне показалось, что я услышал, как дрожат от напряжения её мышцы.       – Это… что? Ты что, ненормальный…? Пошёл вон отсюда… – в её тихом голосе прорезались нотки металла.       Кошка прожгла Редди испепеляющим взглядом, но тут опять прижалась к моему плечу, и я почувствовал, как рукав серой кофты намок от маленьких, теплых капель.       – Ты свои художества пришёл показывать? Орена на тебя не хватает! – почти что прорычал Овакс.       Все остальные сидели в молчаливом недоумении. Лишь я медленно повернулся и посмотрел на Таннера, увидев его косой взгляд. Только мы знали, что нарисовал это далеко не Редди. Где он это нашёл? Как мы могли ТАКОЕ упустить!?       – Вы за кого меня держите!? Я чё, похож на придурка такое рисовать!? Не! Тут всё куда интереснее! Испытает удачу и попробует угадать автора Таннер! Давай! – с вызовом прокричал на всю округу красный.       Скулы шерифа напряглись от сжатых во рту зубов. Редди был там. И, наверняка, вместе с Дюрплом. Они не поверили словам Таннера и устроили свою проверку. Это значит, что… Редди и тело Джевина видел? И Пинки!? На скамейке подо мной выросли шипы, отчего стало невозможно усидеть на месте. Венда почувствовала это и переглянулась со мной полным страха и отчаяния взглядом, от которого мне самому стало плохо. Руки и ноги онемели в ожидании того, что сейчас должно было произойти…       – Джевин… – голосом чернее неба ответил Таннер, смотря задире в лицо.       – Чёрт, да ты просто гений! – воскликнул Редди, не стесняясь своей дерзости. – Та-ак, а теперь следующий вопрос… А где он? Дома его нету. Жалко, что мы с самого начала не увидели к фигам вынесенный замок на двери, не пришлось бы бедное окошко камнем разбивать…       – Редди, объясни, пожалуйста, я ничего не понимаю! Зачем ты грубишь!? – дрожащим голосом спросила Венерия.       Овакс захотел что-то сказать, но Редди прервал его:       – Видишь ли, Венерочка… Эти два пи… лгуна: шериф и его серый подсос, – он показал на меня своим пальцем, похожим на огромную гусеницу, и я почувствовал, как из мягкой белой ладошки, державшей меня за бок, выступили когти, а справа от меня послышалось низкое рычание, и положил руку Венде на ноги, стараясь удержать на месте, – вчера были у Джевина. У них там случилось какое-то говно, и замотанный, рыжий и его девка куда-то испарились. А они молчат! А вот эту парашу, – он два раза ткнул пальцем по стопке, – я сорвал со стены в доме синего придурка. Спрятанные под его другими художествами. Походу, он и сам-то не очень гордился собой!       – А сам-то ты как туда попал!? – пропищал Саймон.       – Ты ж, вроде, не глухой, я же сказал – камнем в окошко!       – А ты ещё кого-то обвиняешь. За собой проследи сначала! – воскликнул Овакс.       – Всё, замолчи! Хорош тянуть кота за яйца! – он с ухмылкой посмотрел на меня, а Венда, резко развернувшись, рванулась с места, я еле удержал её, посадил обратно и постарался успокоить, хлопнув по колену; ещё чуть-чуть и она точно исполосует лицо Редди так же, как хотела исполосовать мне спину. – Таннер! Где. Джевин!?       Шериф сидел в раздумьях, скрестив руки на груди и опустив взгляд на стол. Меня пробрало до костей даже от самой его позы, и я переключился на Ская, лишь бы не смотреть вперёд. Медвежонок был ни жив ни мёртв от страха. Да… Писать о передряге и самому попасть в неё – это две абсолютно разные вещи. Если бы не Бот, стоявший за его спиной, Скай наверняка опять убежал бы. Слева от него сидел Бруд, уже с улыбкой на лице. Видимо, слова “говно” и “яйца” казались ему вершиной комедии…       – Я убил его, – сказал Таннер, подняв на Редди взгляд, показавшийся мне невероятно усталым.       Собрание, превратившееся на миг в единый организм, испуганно вздохнуло, взвизгнуло, прошипело, вздрогнуло…       Среди стоявшего гула донёсся ещё один низкий выкрик:       – А чё замолк сразу!? Давай, давай, ДАЛЬШЕ! – ничего не укладывалось в голове. Я не понимал. Редди что, всё знает!? Ничего не знает, но догадывается!? Что он видел, а что – нет?       – Джевин – убийца, – поднял голос Таннер. – Из-за него мы лишились Пинки!       Вздохи превратились в крики, а шипение – в рычание. Поляна превратилась в один сплошной спор.       – Так ты наврал! – массивное тело Редди поднялось из-за стола. – Ты НАВРАЛ! – он воскликнул так, будто не сказал об этом с самого начала. Задира обернулся ко всем, раскрыв свой рот: – Он наврал! А сколько он ещё нам врал!? Почему мы привыкли думать, раз он шериф, то можно верить!?       – А чего ты хочешь? Посеять панику!? Чтобы вы тут друг друга тоже переубивали!? Ради чего!? Своей минуты славы! Доказать всем, что я такой-растакой! Что ты исключительный и должен всех повести! Что верить можно только одному тебе, раз ты у нас такой сильный! Чёртов инфантил! – Таннер старался перекричать немногочисленную толпу. Я в первый раз увидел его…       …злым.       Я прижал дрожавшую Венду к себе. Шериф прав. Мы все тяжело больны.       Я знаю. Мы все сошли с ума.       Редди улыбался, и в этой улыбке было одно торжество.       – О нет, ты не угадал… Я не хочу доказать всем, что я прав. Я хочу доказать, что тебе нельзя доверять.       Шериф одним движением выхватил револьвер, поднял его вверх, а моя душа ушла вниз. Редди смеялся, а я закрыл глаза, сжался, положил ладонь на глаза Венде… Сейчас произойдёт непоправимое…       Оглушительный выстрел раздался по округе, заставив всех сидевших вздрогнуть. Мир погрузился в тишину.       Звук упавшего на землю тела.       Я медленно открыл глаза, ожидая увидеть литры бегущей из пробитой головы на серую траву крови…       Редди стоял как ни в чем не бывало, а Таннер направил руку с револьвером вертикально вверх, встревоженно глянув на свалившегося под стол без сознания, но тут же приведенного в чувства Ботом Ская.       – Прошу тишины! – крикнул шериф, убирая револьвер обратно за пояс. – Послушайте… Да. Я сказал ложь. Но она была сказана ради вашего же блага. Смогли бы вы успокоиться после вчерашнего, если бы я рассказал вам всё? Я признаю, я подвёл вас. Я не смог сохранить Пинки. Я скорблю об этом. Я сочувствую Орену. Но мы ведь должны жить дальше!       – Ты закончил? – поинтересовался Редди. – Отлично. Кто больше не доверяет этому вшивому псу, руки поднимите!       Жёлтая, фиолетовая ладони показались в воздухе, а затем, после какого-то тонкого возгласа и толчка, к ним присоединились коричневая и трясущаяся голубая.       – Ага, увидел вас, – сказал Редди. – Теперь мы сами по себе. Уходим с этого говносбора.       Только этого ещё не хватало…       Таннер терпеливо кивнул, но по всему его виду было понятно, что изнутри него наружу рвутся дикие звери. И вдруг донёсся голос Овакса, который всё это время пробовал успокоить бесшумный плач Венерии:       – И ты этого хочешь? Разделиться, когда мы, наоборот, должны быть вместе? Ты и правда жалок, Ред. На месте Таннера любой поступил бы так же, – он сделал паузу. – Но теперь мы должны найти Орена. Убедиться, что юнец живой хотя бы.       Редди пропустил это мимо ушей, вновь поднялся из-за стола, забирая с собой художества Джевина, а шериф в это время раскрыл рот, чтобы что-то сказать...       – СМОТРИТЕ! Что это!? Что… это!? – Скай ткнул пальцем в небо.       Оттуда, где раньше был восток, по багровому небу ползли чернеющие облака. И не простые, маленькие облачка, а настоящие тучи поглощали небо, превращая то, что называлось днём, в ночь.       Это что, дождь?       Мы все почти что синхронно встали со скамеек, вглядываясь в темнеющую даль.       – Идите! – хмуро крикнул Таннер, и я медленно попятился назад, сжимая ладонь Венды. Первым из толпы выделился своими громкими, быстрыми шагами Бот, остальные бросились врассыпную: Саймон побежал за Редди и Дюрплом, кинув ключ с жёлтым брелоком Скаю, и поляна опустела, наконец заканчивая это собрание, которое я успел возненавидеть до глубины души, на какой-то неясной, незавершённой ноте, на аккорде доминанты…       Мы шли плохо. Медленно. Я обнимал кошку за плечо, смотря под ноги, словно у меня была температура или очень сильно болела голова. Вдруг Венда остановилась, опустив взгляд, но слёзы не катились по её щекам.       – Грей, я даже плакать больше не могу… Мне кажется, я уже все глаза выплакала… – ровным, как зеркало, и сухим голосом сказала она.              

***

      Всё-таки Редди такой крутой! Блина, нам так повезло, что и он, и Дюрпл теперь вместе с нами. Эх, Таннер, Таннер… А я ведь тебе верил, тобой восхищался… Но теперь-то всё будет по-новому! Мне теперь даже по фигу на то, что вокруг темно, как в... Заднице у Бруда, во.       Чё там ещё… Пинки, оказывается, убили? Ну, плохо, конечно… Но есть дела похуже. Нам-то, живым, ещё нужно как-то жить… А она, ну, как-бы, ещё один лишний рот, прямо как и Джевин. Да и отшивала меня постоянно, ведь у неё этот Орен есть… был… Короче, я ведь живой, значит, пока всё в порядке. Правда, есть хочется! Нет, не есть даже – жрать!       Редди предложил разделить еду не поровну, а “по надобности”… Значит ли это, что можно просто прийти и попросить? Я немного не понял, хотел уточнить, но он закрыл дверь прямо передо мной. Грубовато, конечно, но, походу, я его успел достать. Побаиваюсь его немножко... Лучше его не злить. Но не я ведь один его побаиваюсь, меня с ним и пальцем не тронут!       А вот и мой дом, вовремя! Небо уже почти заволокло тучами. Фу, блин, не люблю дождь, а он сто процентов будет! Вот бы солнце вышло… Скоро выйдет, делаю ставку, подождать надо просто. Прожить недельку без него или две. А вот без еды придется плохо. Хорошо, что у меня дома всё норм по ней. Как же есть хочется...       Кстати, а что такое "ставка"? Чё-то я настолько привык говорить так на автомате, что само слово уже не помню. Ай, да и фиг с ним!       Я подошёл к порогу, зачем-то толкнул дверь, и она распахнулась. Балбесы!! Не закрылись даже. Кто хочет, тот пусть заходит! Так, а почему так тихо!? Даже никто не встретил!       Я прошёл в зал, опять никого… Так, ладно… Цель – кухня. А я ведь со вчера не ел, хотя отработал по полной: Венерия замоталась и не кормила никого… Эти её “цветочки”, над которыми она так плакала. Какие ещё растения, когда тут нам плохо!?       Дверь на кухне оказалась приоткрытой. Так… Я ведь захлопывал её?       Я прислонился к ней плечом, чуть надавил... И офигел.       Комната превратилась в свалку: разбросанные по полу тарелки, очистки чего-то, кожура, все шкафы раскрыты… А в центре всего этого праздника валялось что-то тёмного цвета и храпело. Рядом лежало серебристое ведро, свалившееся с коричневой головы, выставляя напоказ растущий на макушке шип.       Я подошёл и шлепком по лицу разбудил Бруда.       – О-о! Привет, Саймон! – зевнув, сонным голосом сказал он, но вдруг встрепенулся, рывком схватил ведро и нервно вернул на прежнее место, скрывая голову. Этот дебил всегда говорил мне, что боится, когда на его странный острый нарост кто-нибудь таращится.       – Это что!? – прокричал я.       – А-а! Бруд услышал, что нет еды, Бруд пришёл, а еда есть! Бруд наелся на все дни вперёд! Теперь Бруду плохо…       – Ты… что!?       Я открыл холодильник. Пусто. Нам хватало еды дня на три… А теперь ничего не осталось.       – Ты что натворил…? Придурок! – закричал я, но мой голос больше был похож на визг. Ненавижу! Из-за него никто не воспринимает меня всерьёз!       – Не кричи! Бруд теперь хочет спать. – сказал он и вновь закрыл глаза.       – Ты убил всех нас! Ты меня кончил!       Чувство голода становилось всё сильнее. Я ожидал, что сейчас, после вчерашней работы, наконец поем… Но эта тварь… Этот умственно отсталый… Он сломал мне всё.       Теперь-то я наконец осознал.       Бруд испортил мне жизнь. Он единственный, кто постоянно лез ко мне, вот все и считали его моим лучшим другом. “Иди помоги Бруду!”, “Бруд нуждается в твоём внимании!”, “Бруду плохо, как ты можешь быть здесь!?”. Мне продолжали вдалбливать это в голову, а я лишь хотел жить сам. Я был привязан к нему. А что для меня сделал этот безмозглый!? Что!? Ржал с тупых шуток? Слушал, но не понимал вообще ничего или пропускал мимо башки!? Вокруг полно тех, с кем можно дружить: Редди, Дюрпл, этот противный Орен, который даже похож на меня! Но на меня свалилась эта коричневая обуза, которую нужно опекать. Я ненавижу тебя, Бруд. Ну ничего… Теперь всё будет по-новому.       Лежи, лежи дальше. Спи…       Я подошёл к шкафу и схватился за ручку его дверцы.       Многие все всё равно скоро к фигам сдохнут. И ты будешь мучиться. Как и остальные.       Меня встретила небольшая деревянная стойка, из которой торчали разноцветные рукоятки из железа и пластика.       Может, мне и правда стоит тебе помочь? Очень и очень хорошо, как никогда раньше…       Я потянул за чёрную рукоятку и в мою руку скользнул нож.       Я очень добр к тебе, урод.       Обе ладони сошлись, сцепились вместе, обвивая холодную сталь, и в ту же секунду поднялись над успевшим вновь заснуть телом, зависли ровно по центру между плавно вздымающимися рёбрами. Руки резко опустились. Поднялись. Опустились. Поднялись. Опустились…       Он кричал. От его ора сильно болели уши. С каждым ударом вверх вздымались алые брызги, заляпывая пол, шкафы, его, меня. Кровь заливала мне даже лицо, и постоянно приходилось утираться рукавом. Рукам было горячо. Плечи уставали, забивались…       Мучайся, урод. Мучайся так, как мучился с тобой я.       Он кричал всё тише и тише, пока совсем не умолк. С ним наконец покончено, я теперь свободен. Я по локти в крови. В его крови…       Голод. Смерть от голода. Нужна еда. Еды нет.       Не-ет, я не сдохну.       Тело, Бруд. Оно уже тебе не нужно.       Я схватил его за обмякшую руку. Ладонь. Очень мягкая. Я вцепился в неё зубами, рот заполнила кровь. Мясо. Давно забытый вкус. Жалко, что ты на вкус не как шоколад, хотя коричневый. Всё равно спасибо, Бруд. Теперь ты правда помог мне. Ты спас меня.       – А-А-А-А-А-А-А-А! – раздался срывающийся крик за моей спиной. Скай.       Я поднялся и обернулся. Кровь стекала с моих рук и губ. Голубая шерсть скользнула в коридоре, и раздался звук хлопнувшей двери. Догнать.       Я вылетел из входной двери. Где он!? Где. Он. Я побежал вперёд. Найти. Капля упала на голову. Вторая приземлилась рядом. Третья… Дождь полился из черных туч. Нужно найти, где спрятаться… Назад нельзя. Куда!? Точно, дом Джевина ведь пуст! Туда…

***

      “Нарисуй что-нибудь, пожалуйста,” – я протянул Венде листок и карандаши. Глупое, детское занятие… Но ничего лучше, чтобы успокоиться, не было. Она аккуратно взяла бумагу, подпёрла голову кулачком и начала что-то вычерчивать.       Еды у нас, на “одну порцию в день”, осталось примерно на неделю. Неделю жизни… Неделю спокойствия… Какой-то жалкий полупустой мешок картошки, спрятавшийся под раковиной, и ещё какие-то овощи…       Венда молча рисовала, я знал, что получается у неё очень хорошо. Карандаш шуршал, оставляя пометки на листке, а мне лишь оставалось наблюдать за этим, сидя напротив.       – Грей… – прошептала кошка, глядя на свои руки, не отвлекаясь от работы, – знаешь… Я ведь понимаю, что мы и так никогда не жили бы вечно, но… почему-то всё равно очень дико понимать, что умрёшь. Причём так скоро...       Мне совсем не понравился ни её тон, ни сама фраза… Но что мне оставалось делать, если это были и мои мысли тоже?       – Ничего… Еда ведь пока что есть. А кончится – кору с деревьев снимать будем.       – Таким может… могла заниматься только Пинки, – на её губах появилась горькая усмешка. – Я понимаю, что ты так стараешься меня успокоить. Спасибо, Грей, я это очень ценю, просто… Очень странно слышать от тебя, нашего пессимиста, такое…       – Я говорил тебе. Я реалист, а не пессимист. А вот когда ты говоришь так... Где твоя жизнерадостность? Где твоё…       Я замолчал, увидев, как она отложила карандаш и закрылась руками; белые уши непослушно старались вылезти из-под пальцев. Мне стало паршиво. Я ударил её неосторожными словами прямиком в грудь…       – Ушла. Кончилась. Видишь, как мало потребовалось, чтобы меня сломать. Видишь, как я слаба! – вскрикнула она в отчаянии.       Любые слова опять потеряли смысл. Я отодвинулся от стола, медленно встал и подошёл к ней. Венда никак не отреагировала, даже не посмотрела на меня. Мои ладони прошли под её руками, и я почти без усилий поднял со стула чересчур лёгкую кошку под тонкий испуганный возглас, повернул к себе и поцеловал в лоб, почувствовав неуловимый запах ванили. “Не говори так. Прошу тебя. Ты не слабая... Прости меня, идиота, я не умею подбирать слова....”       Я посмотрел на брошенный рисунок, лежавший на столе, через её плечо. На бумаге был я. Сцепившийся за руку с недорисованным силуэтом Венды. Кошка вцепилась в меня, как в последнее спасение, даже на картинке. А я все продолжал её подводить…       Она только покачала головой, прильнув ко мне:       – Пойдём в комнату… Мне тут плохо... очень… Мне нужно полежать...       Вдруг по крыше что-то стукнуло. И ещё раз. И ещё… А потом стук побежал и по завешенному шторами окну…       Мы, не сговариваясь, кинулись к двери. По посеревшей долине капал дождь, стуча по покрытой травой земле. Венда выбежала из дома, подставляя себя льющейся из темнеющих облаков холодной воде, а я медленно опустился и сел у порога.        Ливень. Что-то привычное и родное… Такое знакомое… Часть нашей жизни, оставшейся в прошлом.       Небо тоже плакало, и мои слёзы исчезали в его слезах. Даже усиливающийся дождь, оставляющий на земле лужи, не мог смыть с нас тяжесть всего, что произошло за последние два дня. Но что-то подсказывало мне, что впереди ждало только худшее.       И я должен быть благодарен за то, что это худшее ещё не наступило.