Радость

      Прощаться с этим миром не так страшно, как звучит.       Отец однажды сказал мне это, лёжа на больничной койке. Я не мог поверить, насколько сухим и маленьким стал тот, кого я считал самым сильным, сколько себя помню. С каждым днём болезнь наносила ему всё новые удары, но отец уже не мог отражать их, бороться дальше. Всегда, когда я заходил к нему, на лице, местами покрытом блёклыми от седины волосами, появлялась слабая улыбка. И мне было очень больно на неё смотреть. Мы оба понимали, что осталось ему недолго.       Через неделю после того, как я впервые услышал эту фразу, отца не стало.       Шли дни, сменялись месяца, шесть долгих лет пробежали перед глазами, я давно смирился с этим. Но кое-что продолжало висеть в моей голове как немое напоминание.       Я закончу так же. Умру от болезни, когда все вокруг будут лишь смотреть с бессильным сочувствием.       Прощаться с этим миром не так страшно, как звучит. Каждый раз, когда я поднимался по лестнице и взгляд случайно опускался на пустоту квадратного пролёта между площадками, отчего вздрагивало сердце, я вспоминал эту фразу. И сейчас произошло то же самое.       Я остановился и опёрся руками о перила, смотря в зияющее пространство пяти нижних этажей. Всего одно движение, чтобы перелезть, всего какие-то секунды, чтобы упасть, и я никогда больше не увижу этот мир. Страшно. Как может быть не страшно? Особенно, когда дома ждут те, кто тебя любит, те, без которых невозможна твоя жизнь, те, жизнь которых невозможна без тебя…       Звук хлопнувшей сверху двери заставил меня встрепенуться. Так, надо идти, а то подумают, что какой-то ненормальный уж очень подозрительно тут стоит. Или узнают ещё, чего мне мало нужно. Ха... Попробуй тут не узнай, когда моё лицо красуется наравне с другими на плакате у того огромного здания. Сказать, что меня это не устраивало – сказать ровным счётом ничего, и руки сами тянули пойти и перемазать там всё краской под покровом ночи.       ...опять я задумался. Мне пора. Не стоит терять время.       Но было уже поздно: справа кто-то непонимающе наблюдал за мной. Я повернул голову, взглянув на этого случайного встречного…       Чёрный силуэт со светящимися в темноте глазами стоял в нескольких шагах от меня, схватившись за прутья, торчавшие из лестницы, повторяя мою позу. По тихому подъезду эхом раздался смех, больше похожий на гортанный вой, существо резко выпрямило руки, металл согнулся в его хватке, а из ступенек посыпалась крупная бетонная крошка, устремляясь в свободный полет вслед за выдранными с мясом перилами.       Моё тело лишилось опоры, и я нырнул в пролёт между этажами, раздирая глотку в отчаянном крике…       Я вскочил с кровати, быстро дыша. Сердце стучало так, что его стук невозможно было отличить от бьющихся о крышу капель. Кошмар, который не отличить от реальности.       Воды…       Ноги коснулись пола и понесли меня на кухню. Я схватил оставленную на столе со вчерашнего вечера кружку, быстро поднёс её к крану и открыл воду. Я жадно начал пить, но каждый глоток раздавался невыносимой болью в горле. Вдруг я понял, что мне холодно, несмотря на то, что меня всю ночь обнимала неизменная серая кофта. Всё вокруг только и ждало, чтобы поплыть. Я прислонил ладонь ко лбу. Горячо. Горячее, чем обычно. Вот же ещё не хватало проблем…       Это из-за моего вчерашнего получасового сидения под дождём. А вот Венде ничего, несмотря на то, что она почти насквозь промокла и нам пришлось сушить одежду весь оставшийся день, а её саму перемотать пледом, ведь сухие вещи в доме кончились. Две стирки за одни сутки, да…?       Из всего, что можно ненавидеть на этом свете, больше всего я ненавидел болеть. Ты можешь думать, что вот-вот свалишься с ног и упадешь на землю от температуры, кашля и всего того, что течёт с лица, но продолжаешь работать, продолжаешь заниматься делами, лишь бы не показаться слабым. И злейшая шутка этого мира была в том, что я болел в разы, в разы чаще, чем остальные. Чтобы кто-нибудь чихнул, кашлянул, высморкался в моём присутствии – крайняя редкость. Правда, вот Оваксу, по словам Венерии, иногда становилось плохо… Но на следующий день он вновь объявлялся как ни в чём не бывало.       Может, это оттого, что я не такой частый гость на улице, пока Венда не вытянет меня из дома за шкирку? А, может, я просто сам такой…?       ” …умру от болезни, когда все вокруг…”       Кошмар всплыл в моей голове. Я привык забывать их, зачем мне помнить плохое? Но не в этот раз.       Прутья из металла. Опять это чёрное существо. Стоило мне вспомнить его, как у меня задрожали колени, и я прижал руки к горячему лбу, осев на пол. Ну сколько ещё ты будешь мне являться!? Сколько ещё я буду помнить о тебе!? Сгинь, пропади, уйди! Ещё и единственная, что сейчас рядом со мной, тебя постоянно вспоминает!       Руки затряслись, но я не понял, было ли это от мороза, расходившегося по моей коже из-за температуры, или от неописуемого чувства в сотый раз пробирающего ужаса.       Отец.       Это был мой отец? Это был отец, созданный моим собственным подсознанием? Я уже забыл его лицо, словно на месте головы у него была дыра, по бокам окрашенная в белесо-сероватый от седины цвет.       Я задал себе вопрос, но тут же оказался обездвиженным от него.       А как зовут моего отца?       Как зовут мою мать? Почему я не помню своих родите…?       – Грей…! Ты где…? – разрезал ночную тишину слабый, почти плачущий голос Венды.       Я поднялся, опираясь о ручку шкафа, и с гудящей головой на заплетающихся ногах отправился обратно в комнату.       Она сидела на кровати, опустив ноги на пол, смотря на меня усталыми глазами. Мы, не сговариваясь, всё ещё продолжали спать в одежде при друг друге, хотя, казалось бы, чего уже можно стесняться?       – Ты где был…? Ты меня так напугал… Три часа ночи, и ты вот вдруг исчез…       – Я всего лишь отошёл попить воды, – прошептал я, борясь с болью в горле.       Она молчала, продолжая сверлить меня взглядом. Её ладонь два раза хлопнула по кровати, а хвост перебежал на другую сторону, приглашая меня сесть, и я послушался, мягко опустившись рядом с ней, ожидая, что сейчас она обнимет меня, но этого не произошло. Венда продолжала смотреть на то место, где только что был я, не повернув головы в мою сторону.       – Я не могла уснуть до двух часов. Я очень долго думала, – начала она, обращаясь в пустоту комнаты. – Мы умрём. Всё исчезнет. По чужой вине или от голода. Тебе, наверное, очень неприятно опять слышать такое от меня…? Прости… Я не знаю… Всё просто вот так стало… Реальным. Ты и сам это понимаешь, так ведь?       Она посмотрела на замершего меня не своим, чужим взглядом. В нём не было ни капли радости, ни огонька задорности, исчезла неутомимость, пропал малейший намёк на счастье. Им на смену пришли отчаяние, скорбь и неуверенность. Венда перестала быть похожей на себя. Её как будто кем-то заменили. Этот мир, ставший в одночасье жестоким… Он победил меня, а теперь добрался и до неё.       Будто не заметив, как я вздрогнул и сжался, она продолжила:       – Я подумала… Может, это дано нам специально? Если мы всё равно скоро умрём… Чтобы мы могли сделать всё, чего раньше не могли… Или боялись сделать?       С каждым словом улыбка на её губах росла. Это была та самая улыбка, от которой кровь спешила по телу всё быстрее, готовясь к тому, что вот-вот придётся убегать. Она улыбалась точно так же, как представлял тогда мой воспалённый разум.       Я попытался встать с кровати, попятиться назад, но рука Венды, показавшаяся невероятно тяжёлой, остановила меня, опустившись мне на плечо. Точно, это же ведь всё ещё сон! Сейчас что-то опять щёлкнет, и я проснусь… Только вот никакого щелчка не происходило. В лицо ударило горячее дыхание Венды, разбив эту надежду на осколки.       – Ты куда это, котёнок…? Опять хочешь уйти от меня? Не выйдет… В этот раз у тебя ничего не выйдет! – выпалила она шёпотом, которого почти не было слышно от её в секунды возникшего мурлыканья. – Не думай, что от меня можно так просто сбежать! Тормозившее от температуры сознание не смогло сообразить ничего лучше, кроме попытки оттолкнуть её подальше от себя. Но и это не вышло. Она вывернулась, вцепившись и второй рукой в моё свободное плечо, прижавшись к моему боку.       – Я что, уже надоела тебе!? Не ври… Ты ведь не можешь врать специально. Ты и правда соврал мне всего раз, ты был вынужден… Мой бедненький… Но мы ведь теперь вместе. Что бы не произошло, мы будем рядом, так?       Она открыла рот в улыбке, обнажив ровные, стоящие рядок к рядку острые зубы, среди которых опасно выпирали только клыки, увидев моё испуганное лицо, а её брови поползли вверх.       Это была моя фраза.       Я тут же сморщился от боли: её когти врезались в мою шкуру, она залезла на кровать с ногами, пытаясь затащить меня в свои дикие объятия.       – Что ты тв-воришь, ненормальная!? – прошипел я, вновь пытаясь безуспешно оттолкнуть Венду. Она прилипла ко мне, как сухой листок, упавший с дерева, липнет к мокрой шерсти.       – Нет, всё нормально, не бойся… Я делаю то, что должна. Грей… Я не хочу умереть, ни разу не почувствовав… какого это. А теперь скажи мне… Ты любишь меня?       Я невольно промолчал, и вдруг почувствовал, как чужие когти вонзились ещё глубже под кожу, а по правому плечу потекло что-то тёплое.       – Ты любишь меня!? – повторила она свой вопрос, крича на всю комнату.       – Д-да…       – Как-то неуверенно ты это говоришь… Повтори! Ты меня любишь!?       – Да! Да что с тобой творится! Бл…!       Я не успел договорить слово, которое сам не знал, и никак не мог сказать. Оно не успело вылететь напрямик из моего рта, минуя опешивший разум. Венда прервала меня, резко опустившись и поцеловав в губы, отчего внутри разгорелся пожар.       Дальше всё было, как в тумане. Не знаю, сказалось ли на этом и без того сильное головокружение, вдруг решившее усилиться пятикратно. Венда забралась на меня, её тело, казавшееся невесомым, прижалось ко мне так, что невозможно было продохнуть.       Она любит меня. Я люблю её. Мы с ней почти одно целое. Мы неразделимы. Она готова. Ей нельзя отказывать. Исполнить её желание. Нам осталось не так-то много вместе. Запахи смешались: цветы, ваниль, моя кровь… Интересно, а чем пахну для неё я? Я обнял её так крепко, что надо мной раздался тихий стон. Она – мой спасительный ручеёк в этой сухой, гниющей пустыне вокруг. Я должен испить её. Припасть губами, утолить жажду. Не отпущу…       Отпустишь. Нельзя.       Почему? Почему нельзя?       Я видел её без ветровки. Видел и без джинсов. Но теперь она предстала передо мной в их взаимном отсутствии, за секунду, как мне показалось, скинув с себя всё. Оставшись только в той самой предательской, ужасной, спасительной чёрной ткани, державшейся на её теле двумя полосами, к которым вновь невольно тянулся взгляд. Но теперь не хватало сил держать его: крепкий поводок разума рвался, расходился, истончался... И всё-таки я правда люблю её целиком. И даже то, что так старательно скрывалось под тонкой тканью, было полностью моим. Только моим.       Нельзя! Нельзя!       Рука Венды прошла по моему лицу. Только теперь на нём не было слез. Ничто ей не мешало. Безумный взгляд смотрел на меня. “Наконец-то, наконец-то!” – читалось в нём. Я не сопротивлялся. Я хотел. Ещё один поцелуй, длившийся вечность, отозвался полчищем стремительно бегущих по спине мурашек, за которыми по пятам спешила дрожь… Я весь твой. Рви меня на части.       Котята, говоришь? Тебе будет очень плохо, когда новая жизнь покажет себя изнутри. И ты будешь страдать. По твоим щекам будут течь слёзы боли.       Откуда... Откуда я это знаю!?       ...перекрывая боль от разверзнувшейся в душе пропасти. Тот, кто явится на этот свет... В эту тьму... Никогда не заменит того, кто навсегда её покинул.       Рано. Рано. Слишком рано.       Не рано. Поздно.       Мне не… Я не могу! Никак! Запрещено! Но она…! Что со мной!? Исчезни! Но я ведь люблю её... Как же горячо!       Ты не должна страдать по моей вине.       Я согнул обе ноги и резко выпрямил их, прошипев: “Нет!”. Венда, вскрикнув, слетела на пол, но я успел удержать её руку, и она приземлилась на ноги. “Она ударилась? Ей больно?” – успела пролететь в голове мысль за те доли секунды, пока я не подорвался с кровати, часто дыша, чтобы вернуть её на место, пронося в разуме всё, что произошло за последние полминуты.       Венда отпрянула от моих рук и забралась на кровать сама, прижав колени к груди и укрыв плечи пледом. Я устроился рядом с ней на скомканной простыни, лежавшей на матрасе, казавшимся огромным, километрами отделяющим нас друг от друга. Полностью подчинить себе всю власть в этой комнате тишине мешали только наши судорожные вздохи и биения сердец, которые никак не хотели выравниваться в такт.       – И что… это было…? Ты чего пинаешься? И кто тут из нас…? – она осеклась на слове “ненормальный”, но тут же продолжила с искренней, до слёз сводящей скулы от своей горечи обидой: – Я что… не нравлюсь тебе…? Ты… на самом деле… Ты меня ненавидишь!?       Мне хотелось кричать, но голоса не было.       – Дело… не в этом, нет… – начал я шёпотом, пользуясь тем, что боль в горле наконец притупилась, а сам медленно отодвигался от кошки, излучавшей своим телом что-то тёмное и вязкое, чувствуя, что утопаю в нём. – Скажи мне, Венда... Почему последние несколько дней к тебе приходят мысли только об одном… Об этом? И они никак не вяжутся с тем, что творится вокруг! Нам всем тяжело! Но все эти твои слова… Я не узнаю тебя. Это не ты… Я смотрю на тебя, и… Это никак не можешь быть ты! Да что с тобой происходит, в конце концов!?       Мой голос дрожал и запинался, мысли путались, и я не мог сказать ничего из того, что хотел. Она медленно повернула голову, улыбаясь, смотря стеклом мне в глаза, отчего когти, которые никогда в жизни не касались ничего живого, вдруг решили самовольно выползти из моих пальцев.       Теперь я понял, что за чувство витает вокруг меня, высасывая все соки, заставляя тело съёживаться, а хвост и руки – дрожать.       Я боюсь её. Мне страшно.       – Что… Со мной…? – ответила она, оставляя паузы после каждого слова. – А я не знаю, что со мной…       Она моргнула, и я заметил, как по её щеке бежит слеза. Улыбка безумия исчезла, и на лице напротив опять появилось выражение растерянности, испуга и отчаяния. Тот, кто забрал Венду, решил вернуть её обратно, но искалеченной ещё сильнее. Она вытянула ладони из-под пледа и уставилась на них, словно увидела впервые.       – Грей, я не знаю, честно… это всё… – всхлипывающим голосом сказала она, после чего опустила голову на колени, обняв их руками. – Когда же всё это кончится…!?       – Что… кончится…? – тупо переспросил я.       Глупо было ждать моментального ответа, который вдруг решил бы все проблемы, успокоил и меня, и её. Венда расплакалась, а я лишь неловко придвинулся к ней и положил руку на спину. Но это уже никак не могло помочь.       – Я… я теряюсь… Я не понимаю... Иногда я будто бы сплю, вижу себя со стороны, смотрю на то, что делаю… я сама. Это всё из-за него! – кошка крикнула, неопределённо показывая пальцем в тёмный угол. Но там ничего не было. Или мне так казалось? А Венда на грани истерики всё продолжала: – Когда оно пришло! Я думала, оно сделало с тобой что-то! Когда ты упал… И оно началось… А потом Пинки! Потом всё это…! А потом… Что я больше никогда не увижу никого из вас! Ни тебя! Грей! А ты ведь даже ни разу не сказал мне, что… не сказал мне, как…! Мне плохо! Мне плохо, Грей! Мне ужасно! Помоги мне, пожалуйста…! Пожалуйста…       Если другие от страха бежали или готовились к смертельному бою… То я почти всегда просто замирал. Впадал в ступор. Послушно готов был делать то, что скажут. Я понял, что никогда не знал того, на чём сейчас бездвижно лежала моя рука. Это было какое-то неизвестное мне воющее, кричавшее от рыданий, почти хрипевшее существо. А всё неизвестное меня до мурашек пугало. Я был прав: я действительно боялся многого, даже слишком многого. Я не понимал, как смог выстоять все эти дни, не свалившись замертво.       – Гр-рей… Грей! Дай мне свою руку…       Я протянул свободную ладонь, которая тряслась так, будто лезет в механизм из шестерней, готовый своими зубами из металла перемолоть плоть в жидкое месиво из крови, кожи, мышц и хрящей, а кости превратить сначала в порошок, а затем в пыль, пока доносятся мои истошные вопли, а меня затягивает внутрь всё глубже. Пальцы дотронулись белого согнутого колена и замерли на нём.       – А-А-А-А! – закричал я неожиданно для самого себя, сдирая горло, разорвавшееся от внезапной боли каждой из его растерзанных клеточек.       Между костяшками в ладонь впились четыре острых, тоненьких клыка, оставляя глубокие отметины, словно желая с корнем оторвать палец, но вдруг пугливо раздвинулись, услышав мой, не свойственный мне по громкости, возглас, пронзающий тишину ночи. На меня смотрели два горящих в темноте глаза.       – Я укусила тебя! Я сделала тебе больно специально. Потому что я могу это сделать… Я могу это сделать!? Я могу хотеть, чтобы тебе было плохо!? Я это могу!? Но ведь это неправда! Неправда…!       Я вырывался, старался вскочить с кровати, наконец убежать. Это не Венда. Оно обманывает меня, оно притворяется ей. Но оно держало меня, вцепившись в руку. Оно вылизывало свой же укус на моей ладони горячим языком. Оно не хотело меня отпускать. Оно плакало и кричало: “Прости! Прости меня!”       Но это была не Венда. Оно убило её и заменило собой. А теперь убьёт и меня. Мои пальцы метились ему в лицо, желая вновь выпустить когти, но что-то мешало им. А именно наши взгляды, устремлённые друг на друга. Это были глаза Венды, из которых катились реки нескончаемых слёз. Так смотреть, продираясь в саму душу, могла только она.       Я тяжело осел на кровать, потеряв все силы; от холода меня била дрожь. Белая рука вдруг коснулась моего лба, и сразу же исчезла с криком: “У тебя жар!” – я больше почувствовал, чем увидел или услышал лёгкое движение, шелест трущейся о пушистую шерсть одежды…       Меня обернул плед, до тошноты пахнувший ванилью, а на голове появилось мокрое, холодное полотенце. Её руки закатали рукав моей кофты, смоченный в чём-то лоскуток ткани коснулся исполосованного плеча, отчего я скривился: на руке как будто загорелся пожар, рану защипало, но огонь почти сразу же стих, стоило приторному запаху йода окутать меня. Щеки коснулся быстрый поцелуй, и за ним вслед тонкой струйкой побежали тихие причитания:       “Я измучила тебя…”       “Прости, прости…”       “Я не хотела…”       “Я не хочу, чтобы тебе было плохо…”       “Я… за что…?”       “Бедный… что у тебя болит?”       “Я ведь правда тебя…”       Я как будто выключился. Словно меня выдернули из розетки, и я погас, как гаснет от неосторожного движения, потянувшего за провод, экран компьютера в мастерской Клюкра. Мои глаза раскрывались лишь на секунды, успевая запечатлевать отдельные кадры; я не понимал, сколько времени проходило между каждым, но на всех них оставалась белая кошка. Венда ровно дышала, обняв меня, и я чувствовал её теплоту, спасавшую от холода. Венда сидела на полу, держась за мою руку, и тихонько похлопывала по ней, пока изнутри серой кофты выпирал градусник. Венда плакала, смотря через окно в непроглядную темень ночи, и я тянулся к ней, но она тут же подходила, гладила по голове и ложилась рядом. Венда меняла мокрое полотенце на моём лбу, стоило ему чуть потеплеть…       Я стоял в пустой, абсолютно белой комнате, настолько яркой, что было непонятно, где стены и потолок, только пол бесконечно простирался вдаль. Передо мной неясным очертанием замерла она, спрятав за спину хвост, прижав ладони к груди и отведя глаза, смотря себе под ноги. Я протянул руки, чтобы схватить её, сжать в объятиях, но она тихо исчезла, растворилась в небытьи, оставив меня в одиночестве среди этой пустоты. Исчезла. Потому что не дождалась моей помощи. Потому что я бросил её наедине с этим миром. Я заплакал от своей бессильной трусости, от из ниоткуда взявшегося непреодолимого страха, и капли упали с моего лица, но не достигли безжизненной, под линейку плоской белой земли, больше похожей на бумагу: две из них впитались в подушку, подпиравшую мою голову, а остальные стёрла мягкая, тёплая рука.                     

***

      – Овакс… А можно мне тоже, пожалуйста, сигарету?       – Ты же всегда была против этого.       – А вдруг, от неё мне станет лучше?       Он молча посмотрел на меня, покачав головой.       – Может, я тебе прощу, что ты выращивал табак в моей мяте.       Овакс прикрыл глаза, залез рукой в карман и выудил оттуда маленькую свёрнутую трубочку, сжал её губами, чиркнул спичкой и поджёг. Он глубоко вдохнул, и от него повалил горький, дурно пахнущий дым. Я быстро приблизилась к его лицу и стащила сигарету зубами, чего он, кажется, явно не ожидал, но как обычно не показал ни намёка на удивление. Но я ведь знала, что он не такой уж непробиваемый, как старается казаться. Особенно, когда беспомощно лежит на кровати и трясущимися руками принимает из моих рук стакан воды, отчего моё сердце каждый раз болит.       Я часто задышала, наполняя воздух вокруг дымом, но что-то пока ничего не почувствовала.       – Если ты и правда этого хочешь, то делай правильно хотя-бы, Венер, а то только табак переводишь. Вдохни и проглоти дым.       Так быстро я ещё никогда не жалела, послушавшись чужого совета. Кашель пробрал всё, что было внутри груди, меня затошнило, и я упала на колени, как мне показалось, задыхаясь. Он выхватил сигарету из моих пальцев и вернул на прежнее место, затем подхватил меня под плечи и поднял на ноги, хлопая по спине. Всё-таки хорошо, что я решила надеть рабочие штаны – они все оказались в грязи.       Овакс смерил меня взглядом, всем своим видом показывая: “А я ведь тебе говорил”.       – Что ж тебя не учит ничего? То прямо в лицо мне залезешь и закашляешься, дыма надышавшись, а теперь говоришь, что курить хочешь, – с ноткой поучения в голосе заключил он.       Ладно. Вот теперь я точно ни за что не возьму сигарет в руки. Это была худшая затея, но я правда не знаю, чего мне ещё сделать, чтобы прогнать весь этот ужас из головы. Бессонная ночь в слезах наконец кончилась резкой сменой обстановки: мы стояли под деревом, изо всех сил защищавшем нас от мелкого дождя поблёкшими листьями. Мне вновь хотелось плакать при виде этого медленно гибнущего тихого гиганта, настоящего старшего брата, но я старалась держаться, ради Овакса, ради… Пинки… Я думала, что моё сердце и правда разорвётся от горя, но этого почему-то не произошло. Я не представляла, что такое вообще может случиться. Что наши друзья, всегда готовые друг другу помочь, могут… совершить… Тихо, Венерия, главное не думать об этом. Главное – не думать… Чтобы не погибнуть от невыносимой боли…       Я обняла дерево руками и прижалась лбом к его грубой, твёрдой, ребристой коре, скрывавшей внутри мягкую и беззащитную сердцевину. Дуб понимающе ответил мне молчанием. Ему самому было плохо… Ещё больнее, чем той сосенке, что били кулаками Редди и Дюрпл. Я помню, как кричала им тогда, чтобы они прекратили, но Редди лишь повел у своей головы пальцем, а Овакс сказал мне, что до них нельзя достучаться, и все разговоры с ними бессмысленны. Я в первый раз в жизни почувствовала настоящую обиду… Но я должна была её проглотить: всё-таки они ведь тоже мои друзья. И Джевин тоже был моим другом, но вот его я никогда не смогла бы простить… Лишь бы он был жив…       Овакс уже докурил и смотрел на меня, и капли дождя падали на его промокшую рубашку из зелёной ткани, которая как всегда была подвёрнута в рукавах. Свою куртку он отдал мне, когда небо в очередной раз захотело нас облить, а я как раз легкомысленно оставила свою накидку дома, выглянув перед выходом в окно и подумав, что дождь кончился и его больше не будет.       – Ну что, готова? – спросил Овакс. – Чего говорит он тебе?       – Молчит… – прошептала я, отодвигаясь от дуба и убирая руки с его ствола.       – Иногда молчание лучше, чем миллион бесполезных и глупых слов, – тихо сказал Овакс, смыкая ладонь на моём предплечье.       Мы никогда не держались с ним за руки, ну, в привычном понимании: он всегда хватал меня выше кисти, словно боялся, что я вырвусь и убегу. Может, он просто стеснялся, когда наши ладони соприкасались? Я уже давно привыкла к этому, мне даже казалось, что так он старается защитить меня, что ли. Но сегодня даже этот его обычный жест казался грубым: Овакс был серьёзен и напряжён, а дело вот в чём.       Вчера к нам через сплошной ливень прибежали Скай и Таннер, шериф сразу же увёл Овакса “на разговор”, а Скай закрылся в одной из комнат и не выходил. Я была не в состоянии делать что-то, кроме пускания слёз в подушку, не могла даже нормально думать, но всё равно почувствовала жгучее чувство стыда: Скай, Бруд и Саймон ушли от меня голодными! Я еле как встала, почистила картошку, мелко натёрла морковь, нарезала помидоры… Хотя, это, наверное, никому, кроме меня, не интересно. Минут через двадцать всё было готово, как раз и Овакс с Таннером вернулись с крыльца, но лица на них были чернее туч. Я постучала в дверь, за которой сидел Скай, мне послышалось, что в комнате что-то упало, и мишка выполз из щели прохода, пугливо озираясь. Он заметил тарелку в моих руках, как-то очень странно улыбнулся, часто закивал и, забрав еду, снова закрылся как можно скорее, будто бы за ним что-то гналось. Раньше я бы посмеялась, увидев такое, а теперь… Я понимала, что была просто обязана его успокоить. Но я не могла, я просто не могла! Я бы сделала бедному Скаю только хуже своими постоянными слезами!       Овакс и Таннер ждали меня в гостиной. Они объяснили мне, что должны будут уйти, как только ливень закончится, а мы вместе со Скаем пойдем к Венде и Грею. Вчера я приняла всё, как есть, задумываться мне было некогда и не о чем, а сегодня понимаю, что они мне всё равно бы не ответили, да и сейчас при любом вопросе Овакс многозначительно промолчит. Странно, конечно, что Ская привели без Бруда и Саймона, когда сам шериф велел по-другому… Хотя, два друга всё равно не очень бы хотели принимать медвежонка в свою компанию. Скай, кстати, сейчас почему-то всячески отказывался идти вместе с нами, и Таннеру пришлось забрать его с собой.       И вот, сегодня началось с того, что Овакс разбудил меня, гладя по голове. Было ещё темно, примерно пять утра, но даже хорошо, что не приходилось в очередной раз смотреть на это гадкое красное небо. Без солнца… Без…       Спокойно... Я должна… держать себя в руках. Тише, тише…       Наверное, мне было плохо и оттого, что я поспала сегодня от силы часа три. Всё оставшееся время ушло на слёзы и разговоры с Оваксом, сидевшего у изголовья моей кровати, на которой я лежала, раскинув руки в разные стороны. Я помню, как пробежалась пальцами по его спине с широко расставленными плечами и прошептала: “За что нам это всё?”       Овакс долго молчал, и мне показалось, что он уже забыл про мой вопрос, как вдруг из темноты донёсся тихий ответ: “За наши нехорошие поступки. Мы завидовали, ругались, обижались, спорили: посмотри, да даже на празднике Орен с Саймоном балаган устроили, – он повернулся и посмотрел на меня. – Но всё это рушится, ведь ты тоже застряла здесь, вместе с нами, Вена. Хотя ты не заслужила ни грамма из того, чем нас успели накормить”. После этого он встал, укрыл меня одеялом по самые плечи, и, поцеловав в голову, сказал: “Завтра будет трудным. Тебе нужно поспать. Набирайся сил и не забывай, что я здесь”.       Тихонько скрипнула дверь моей комнаты, и по лестнице застучали шаги. Овакс ушёл – внизу сидел Таннер – и я сразу же почувствовала одиночество. Не знаю, сколько я ещё потом лежала, уставившись в стену…       И сейчас мало что изменилось, но хотя бы не хотелось кричать от того, что не было сил. Я посмотрела на грубую руку, которая держалась за мою, и взгляд побежал всё выше и выше, пока не встретил молчаливое и твёрдое лицо Овакса. Лозы так некстати залезли в глаза – их пришлось поправить, протянув ко лбу ладонь с растопыренными пальцами, чего он не мог не заметить, тут же повернув голову в мою сторону. И в чём толк просто смотреть друг на друга? Я должна сказать ему то, о чём думала всю ночь, но никак не могла сказать раньше: не получалось, ведь во рту не хотел ворочаться язык.       – Не представляю, что было бы со мной, если бы не ты… Спасибо, Овакс, и прости, что видишь меня такой. Так странно... Это ведь я должна всех утешать, а не меня!       – “Должна”? Это кто тебе такое сказал? Ты ведь достаточно наученная, чтобы понимать, что никто из нас не вечен. Сколько раз я тебе уже это повторял, и ещё раз повторю, что очень ценю твоё трудолюбие и никогда не смогу дойти до твоего желания всем помогать, но рассуди. Ты всё пашешь, пашешь, пашешь, не разгибая спины, и я даже за тобой иногда не успеваю, но из-за этого ты как будто забываешь, что тоже живая, всё придумывая себе новые дела. Вот каждый раз, когда я был у тебя, в конце вечера мне приходилось нести тебя на кровать, потому что ты засыпала, присев на диван в первый раз за день. Отсюда и это “должна”. Как в твою голову вообще приходит извиняться за такое? За то, что ты не робот? Не хватало нам этого сейчас, не об этом нужно думать.       Мне показалось, что я задела его за что-то живое: он сказал слишком много за раз для самого себя. Я понуро потупила глаза, обдумывая слова Овакса. Но мне ведь нравилось жить так! Да, я уставала, но это была приятная усталость от того, что всё готово и всё сделано. Я не умела по-другому… И пусть даже так, но мне было радостно, когда остальным вокруг меня хорошо.       – А что это вдруг за благодарности? Говоришь так, будто мы больше не увидимся никогда, – его лицо резко стало хмурым, вновь посерьезнев, а брови опустились. – Раз так, то спасибо и тебе: за все те бессонные ночи, когда я пластом лежал на кровати. За всю твою заботу и доброту. И вообще, спасибо тебе. За всё. За то, что ты есть.       Я не знаю, что случилось со мной: моё тело продолжало идти вперёд под легким дождём навстречу серому дому, что уже показался на горизонте, а сердце пропало. Точнее, не пропало, а перенеслось во времени – примерно на пару недель назад, когда я проснулась в своей кровати от того, что солнце светило мне в глаз через маленькую щёлочку между шторами. Орхидеи, стоявшие на окошке, качнулись, фиолетово желая мне доброго утра; я погладила их длинные листочки и спустилась вниз, чтобы привести себя в порядок после сна и сразу же выйти на улицу, в свой садик, где меня уже ждали яблоньки, шурша от ветра; хотели пить аккуратно посаженные в ряды кустики картошки; выглядывала из-под земли почти созревшая морковь; помидоры просили, чтобы их подвязали, ведь им было тяжело от больших красневших плодов, что тянули их вниз; а ещё огурцы, спрятавшиеся под навесом, сладкие и острые перцы, кабачки… Но самое главное, что радовало мои глаза, – цветы. Пионы пушисто растопырили свои розово-белые головы цвета любви и нежности; голубые ирисы раскрылись, здороваясь со мной; аромат петуний вырывался впереди всех, но красивы они были далеко не им, а расцветкой: на красных лепестках из сердцевины цветка, как от солнца, тянулись тонкие жёлтые лучи…       Солнце…       Я помню, как села на землю и, закрыв глаза, наслаждалась его тёплыми весенними лучами. Работы было непочатый край, но ни Орен, ни Пинки, пришедшие тогда мне помогать, ни Овакс, который и так почти никогда не бывал у себя дома из-за меня, ещё не проснулись – у меня было время, чтобы почувствовать всю любовь, всю доброту этого мира, без страха того, что небо может почернеть, могут появиться… чудовища… как та тень, что напала на Грея… Что мне придётся экономить всё, чтобы не погибнуть…       Мне больно. Мне очень больно. Больно видеть, как страдает всё и страдают все вокруг. Ни один, даже самый сильный удар, не сможет причинить столько боли.       И Орен… А кто-нибудь навещал его? Кто-нибудь вообще знает, где он? Как он себя чувствует…? Они ведь были неразлучны: где Орен, там и Пинки, и наоборот. Представить его одного – то же, что представить зиму без снега, дом без крыши, смех без улыбки…       – Ты чего опять плачешь? – раздался голос Овакса, вернув моё сердце на место.       – Да так… вспоминаю всякое… Овакс… думаешь, наш мир вернётся обратно? Или я уже задавала тебе этот вопрос…?       – Да, задавала. И я ответил тебе, что думать об этом рано. Нужно сначала ужиться здесь. Придумать что-нибудь с этой чёртовой едой и холодом, да и с делами некоторых одарённых личностей. На Таннера столько работы свалилось, видишь, нужно помогать. А потом только надеяться на то, что мы ещё когда-нибудь увидим солнце.       – Ты сейчас про Джевина…?       – Что про Джевина…? А-а, нет. Точнее, не только про него, – он отвернулся, строго вглядываясь в огромную сосну, будто она ему нагрубила.       – Ну почему ты тогда такой колючий сегодня? Почему ты такой сердитый? Почему ты мне ничего об этом не говоришь? – я замолчала, поняв, что он мне всё равно не ответит.       Следующие десять секунд он не говорил ни слова, но вдруг выдохнул:       – Устал, – Овакс посмотрел на меня и коротко улыбнулся. – Просто устал. Всё в порядке. Смотри, вот мы и подошли.       Домик Грея с крышей наискось стоял в сотне шагов от нас. В одном из окон горел свет. Они уже не спали?       Что-ж, сто шагов – не такое уж и большое расстояние, и через несколько минут мы уже стояли у двери. Овакс постучал в неё твёрдыми костяшками, и дерево глухо ответило, но никто, кроме него, не откликнулся. Он повторил это, но сильнее, и только тогда из-за двери сначала послышались мягкие шаги, а затем – и слабый тонкий голос:       – Кто там…?       – Венда, это Овакс. Открой дверь, пожалуйста.       – А зачем? Сначала скажи, потом открою! – раздалось после недолгого молчания.       – Я привёл Венерию. Мне нужно, чтобы она побыла с вами.       – Раз так, то… Пусть она сама скажет что-нибудь!       Овакс посмотрел на меня с приподнятой бровью. Плохо, что на двери не было глазка – Венда нам не доверяла.       – Привет… – сказала я.       Опять молчание.       – Ладно… Сейчас открою, – донеслось из-за двери.       Раздалось два очень неуверенных щелчка, и на пороге медленно появилась Венда, но что-то в ней точно изменилось, что-то неуловимое: стояла она чуть более сгорбленно, хвост был опущен и стелился по полу, глаза призакрыто изучали меня, шерсть на лице оказалась не расчёсанной… В воздухе витала какая-то усталость: словно она, как и я, не спала эту ночь.       – Привет, – ответила она. – А что случилось?       Я раскрыла рот, но Овакс опередил меня:       – Мне нужно уйти. Я не могу оставить Венерию в одиночестве. Она побудет с вами?       Венда кивнула, закрыв глаза, и отодвинулась, пропуская меня со словами: “Пожалуйста, проходи, Вена.”       Я шагнула вперёд, но вдруг спохватилась и застыла в движении: у меня на плечах все ещё висела куртка Овакса. Руки потянулись, чтобы её снять, но на плечо сзади опустилась крепкая ладонь, и я обернулась.       – Оставь пока у себя. Дождь уже кончается, – сказал Овакс.       И я посмотрела в его глаза. И в них не было ничего, кроме непонятной тоски и грусти, от которой моё сердце сжалось. Странное чувство окутало нас обоих, сплетая, как вьюнок.       “…будто мы больше не увидимся никогда...”       – Овакс…       Я обняла его, и по щекам опять покатились предательские слёзы. Куда ты уходишь? Зачем ты уходишь? Не оставляй меня…       Спина в зелёной рубашке была уже далеко, но я все ещё старалась высмотреть её среди тёмной дали, утыканной деревьями, а Венда терпеливо ждала сзади.       Я сказала ему: "До встречи…”       А он мне ничего не ответил.       “…он может быть? Скорее всего, у Реда, они же теперь у нас команда, хотя… Не забывай про его дом. Вдруг он решил остаться. Нет, мы заходили туда, кроме тела ничего не осталось. Урод… Меньше всего можно было ждать от него... Тихо. Он не так-то прост, как оказалось… А что если... дом Джевина? Как вариант. Завтра пойдем по такому маршруту… его, Джевина, Реда. Не окажется – будем думать. Угу, а пока будем думать, он что-нибудь ещё выкинет. Не думаю. Он сам боится, не каждый день своего друга… Так что жди, что он будет держаться с кем-нибудь. Ты мне говорил: ты для этого ведь и пришёл. Просто напоминаю…”       Услышанное в полудрёме как-то само собой всплыло в моей голове, и в груди сразу же родилась тревога. Овакс в опасности. Ему грозит что-то страшное. И я хотела побежать за ним, догнать, развернуть, прижать к сердцу и никуда не отпускать. Но было уже поздно. Он скрылся за деревьями, дверь захлопнулась за спиной, и я с тяжёлым чувством на душе попала в чужой дом, где были свои проблемы и переживания. Где меня точно никто не ждал.                     

***

      – Заходи слева! Как же неудобно, когда экран разделён, а!       Комнату заполнили звуки залпов крупнокалиберной артиллерии, и ей вторили разрывы снарядов, прогрызавших броню флагманов первого межзвездного флота империи. Это я так его назвал. Круто звучит же.       Запищала тревога – беспилотник или ракета. Но маленький кораблик фиолетового цвета, вместо того, чтобы уклониться, наоборот полетел на тонкий след от струи из сгоревшего топлива. Ну что он творит… Что…!       Взрыв раздался по всему дому, и сначала левая половина экрана загорелась белым, а за ней – и правая, да так, что я ослеп в полностью тёмной комнате.       – Дюрпл! Дебил! – закричал я, и вместе с криком на диван полетел джойстик. – Ты играть научись сначала, прежде чем запускать этот Говно-… Войд! Время в кое-то веки выпало поиграть, а мы в этой параше засели. Да в жопу твои космические симуляторы!       – Но ведь ты сам предложил в неё поиграть…       – Да всё, замолчи! Не хочу больше дурью маяться. Пошли поспаррингуемся.       – Злость хочешь выместить?       – А как же! Щас, погоди… Слышал что-то? Стучат?       Он кивнул, и я побежал к двери. И стоило мне её открыть, как в дом ввалился Саймон, весь измазанный в чём-то буром с рукавов до туловища. Антенны по бокам его головы опустились, как сломанные, а на табле и места живого не было, будто его весь день месили.       – Редди! – прокричал он и завалился на пол. – Таннер… там…! Там…!       – Что Таннер? Ты сопли прожуй, потом говори, – посерьезнел я.       – Там Таннер убил Бруда, а потом взялся за меня!       – Что!?       – Он оказался в моём доме, и начал орать на нас за то, что мы выбрали тебя! Потом он вышел из себя, застрелил Бруда, Скай успел убежать, а я попался под руку! – завывал он.       – Да, отделал он тебя, конечно… И чё ты хочешь? Тут спрятаться?       – А вдруг, он сюда придёт! Нельзя! Редди, пожалуйста, придумай что-нибудь! Он сказал, что завтра снова меня найдёт!       Других мыслей не было, кроме того, чтобы пойти и лично с ним потрепаться, с глазу на глаз. Так и сделаю. Он же не вальнул меня вчера, хотя я успел обосраться, когда его рука за револьвер схватилась, благо виду не подал. Как тихо он вёл себя, когда я всю правду-матку вывалил... Значит, шериф испугался. Боится меня всё-таки.       – Щас, жди здесь, – крикнул я Саймону, развернувшись.       Наконец хоть где-то можно проявить силу! Да ещё и с какой целью: прикрыть чужой зад! Ты уже передо мной в долгу, жёлтый.       Я зашёл в комнату, и Дюрпл сразу же спросил, что случилось, на что я рассказал ему, как шериф с ума сходит. Он тут же подорвался с дивана, но я заставил его сидеть, лишний раз не высовываться: меня и Саймона будет вполне достаточно… Да тут и меня достаточно, в принципе. Если я сейчас возьму, что хотел.       Стоило мне открыть дверцу кладовки, как на голову свалилась электрогитара. Прости, щас не до тебя… А вот и ящик с инструментами…       Мне нужен молоток.       Не то, чтобы я сомневаюсь в себе, просто у Таннера всё-таки тоже есть оружие, да ещё какое. И нужно, чтоб он не успел его применить. Молоток послушно скользнул в руку. Вот теперь я готов. Дюрпл снова поднялся при виде меня, когда дверь кладовки закрылась, но я прикрикнул на него: “Да сиди!”       Кожанка, висевшая на стене, оказалась на моих плечах: всё-таки на улице капал дождь, я сунул молоток за пазуху так, чтобы он уцепился за петельку, и мы с Саймоном, больше похожим на обрезанную дольку помидора, вышли из дома и побежали вперёд.       – Куда ты? – на ходу спросил Саймон. – Куда мы идём?       – К самому шерифу!       Его глаза округлились, голос опять стал больше похожим на нытьё, а сам он врос в землю:       – Зачем!? Не надо!       – Да не ссы! Я поговорю с ним. Ну так, по-мужски.       – А ты не боишься, что он тебя… убьёт!? Он меня застрелит! Может, что-нибудь другое приду…       – А чего ты сдал сразу? Нах ты пришёл ко мне, раз сразу на попятную дал!? Слушай… здесь что-то нечистое! Ты как будто темнишь. Если б не твоё размалёванное лицо, я б тебе пинка дал! Пошли, ссыкло!       Крики подействовали – его разморозило. Но стоило мне задуматься, как в голову сразу закрались какие-то подозрения. С чего это он сам себе противоречит!? То, главное, помоги, а теперь не помогай, осторожнее! Ладно, походу, Таннер Саймону правда по башке сильно двинул, раз его переклинивает теперь.       – Вот скажи, вы зачем ему дверь открыли, дебилы?       – Э-э… Бруд и открыл… И получил за это…!       – Вот же мудак! Крыса! Конечно, знакомых косить легко! Слышь, может, он и Джевина убил, потому что ему в башку это взбрело…! Хотя… Оба придурка хороши. Но то, что он специально умолчал! Ещё и этот Грей тогда был никакой, как пришёл. И рыжий тоже исчез... Он и его тоже грохнул!? Ничего, мы всё исправим. Придумал тут, что он царь и лидер! Да я его голыми руками порву!       Саймон ничего не ответил, тупо уставившись себе под ноги. Я перешёл на шаг.       – Ща, погоди, дай отдышаться…       Ненавижу бегать. Заниматься этим для таких ссыкунов, как Саймон. Тот, кто получить не боится, убегать не станет!       Вот такими короткими перебежками мы и добрались до дома Таннера. Никогда мне не нравился его дом. Какая-то квадратная коробка с неправильной треугольной крышей, причём весь дом – это и есть одна большая комната, да ещё и палящая со всех четырёх сторон: окна на каждой стене.       Ха! Так это ж конура! Конура для пса! Ну и ну, я только понял!       И, походу, она сейчас пустая. Сколько я ни орал на дверь, ни малейшего намёка на звук. Чёрт.       – Гляди. А он ведь, сто процентов, за тобой пошёл! – сказал я, посмотрев на Саймона, отчего он пошатнулся. – Ладно, смотри, я придумал. Щас сделаем так. Выберем для себя удобное местечко, пойдём туда, и дождёмся его там. Ты листок и ручку не брал с собой, случаем? А, ладно!       Жёлтый смотрел на меня в полном непонимании. Какой же долгий. Не зря он с Брудом ладил.       Молоток пригодился уже сейчас. С домом Джевина же прокатило. Всё равно у тебя окон достаточно, шериф… Осколки стекла со звоном упали на пол, и я залез внутрь. Да даже внутри всё выглядело до тошноты организованно и серьёзно: полки шкафов подписаны, нет ни намёка на хоть что-нибудь для развлечений. Какая-то стопка с надписью: “Отчёты”. Ух, прямо, прилежный работник! Так, ладно, нужно черкануть кое-что на видном месте. О! Как раз листок лежит на столе.       Я подошёл к нему и включил лампу. А что это? Карта? Ха-ха, а там, где мой дом, восклицательный знак стоит! И правда ведь боится! Ну, прямо здесь и черканём… “Крыса, если хочешь поговорить нормально, то приходи туда, где всё это началось,” – вывел я карандашом. Ну, надеюсь, он всё-таки не такой тупой, чтобы не догадаться.       – Пошли, – бросил я Саймону, вылезая из окна.       – Куда?       – Туда. Просто за мной иди, так сложно?

***

      Я и желторотый, точнее, уже красноротый, сидели у прямоугольного стола неподалёку от сцены. Под навесом всё ещё стояла барабанная установка и валялась гитара, подключённая к усилителю. Бас-гитара Грея. А вместо неё ведь тогда могла быть моя электрогитара. Почему вообще позвали этого придурка? Чтобы по струне в минуту дёргать!? Этого лоха, который только и может, что постоянно терпеть, а потом ныть. Ну он ведь у нас другалёк Орена! Другалёк Венды! Да пошёл он! Почему вообще она к нему лезет постоянно? Чем он её привлекает? Тем, что у него глина вместо характера? А ведь на его месте мог быть я! Я! Но Венда не замечает моего внимания. Сколько раз я звал её прогуляться со мной, и получал в ответ только “у меня планы на сегодня” или “извини, я занята”. А потом замечал её вместе с этим жалким куском серой размазни… Да даже на этом дне рождения я мог бы быть ближе к ней, если б не эта сраная бас-гитара! Я сильнее его, я не ссыкло, как он. Да Грея тут почти не любит никто! Но почему красивые, весёлые глаза Венды всегда устремлены на него? Почему её хвост плавно виляет рядом с ним, а улыбка становится шире? Да я специально хотел ей показать тогда, какой Грей лох и терпила, но она, наоборот, готова была наброситься на меня! Чёрт…       Да я бы всё отдал за то, чтобы она меня обняла хоть раз… Чтобы прикоснуться к её пушистым рукам, пробежаться ладонью по голове…       Я чувствовал, что меня вот-вот окутает ярость, и под моими кулаками что-нибудь сломается. Но нужно поберечь её для Таннера. Пришлось отвести взгляд от бас-гитары, которая притягивала, как магнит. Мы ждали очень долго и очень молча, лишь Саймон иногда поднывал, что мы тут сидим, а шериф, наверняка, не придёт, или он уже здесь, прячется за деревьями, наблюдает из тени.       Но вот вдалеке на горизонте, выступая чёрным из красного, показался чей-то одинокий силуэт, и я напрягся. Это мог быть только он.       Шериф ровно переступал ногами, высоко подняв голову, заложив руки за спину. Да, молодец, крутой! С револьвером наперевес бошки дырявить, так все крутые! Он подходил всё ближе, насвистывая себе что-то, и уже было видно его лицо, спокойное и сосредоточенное. Я не выдержал и закричал:       – Ногами быстрее двигай!       Он пожал плечами и ускорился. А я встал из-за стола, приготовившись.       – К чему такая спешка, Ред? Торопишься куда-то? – спросил он меня, подойдя.       “Да пошёл ты! Я тебе сейчас лицо порву на две половины!” – пронеслось у меня в голове. Но вместо этого я сказал:       – Давай, подходи, сейчас отвечать будешь!       – На что? Это допрос? У меня больше вопросов к Саймону…       – Заткнись! – не выдержал я. – Засунь себе свои вопросы в зад, любитель поубивать!       – Погоди, дай Саймону высказаться...       Жёлтый отвёл взгляд, стараясь не встречаться им с шерифом.       – Слушай сюда, падла! Что тебе умственно отсталый мог сделать!? Выбрал самого слабого, чтобы яйца свои проверить!? – прервал его я, выходя из себя от спокойствия Таннера.       –…а ты сам не задумывался, например, почему у него рукава куртки в крови… – продолжал гнуть свою линию шериф, указывая рукой на Саймона, продолжая делать вид, что меня не слышно.       – ЭТО ИЗ-ЗА ТЕБЯ! – вдруг заверещал Саймон. В его руках откуда-то взялся нож, который летел прямиком в сторону Таннера.       Шериф успел перехватить его за предплечье, и тут же молниеносно ударил атакующего под рёбра. Но включился и я. От первого удара он увернулся, пройдя под моей рукой, но вот второй чётко попал ему в щёку, и я ощутил приятную боль в костяшках. Вновь подключился Саймон, но тут же закричал, получив ногой по колену, а Таннер резко ушёл вбок, смотря куда-то за меня. Ну вот я тебя и поймал! Удар моей правой руки, ещё полсекунды назад зависшей у лица, выстрелом полетел вперёд.       Но он не достиг цели, застряв в нескольких сантиметрах от лба Таннера. Вокруг моей шеи обвились зелёные руки, утягивая куда-то назад. Они могли принадлежать только одному.       Овакс.       Этот-то мудень здесь что забыл!?       Стало очень трудно дышать, и я попытался завалиться на спину специально, что у меня получилось: всё-таки его шестьдесят с чем-то килограмм – ничего против моих девяноста. Но руки никуда не делись – они продолжали меня душить. Шериф в это время был занят Саймоном, на лице которого появился оскал, от которого, скорее, было смешно, а я начал раскачиваться вперёд-назад, вдалбливая эту зелень в траву.       Хватка немного ослабла, и я, резко крутанувшись, высвободился из его объятий, но тут же получил в грудь с двух ног, каждым ребром прочувствовав каблуки на его тяжелых сапогах, пошатнулся и врезался спиной в Таннера. Шериф воспользовался моментом и, сжав руки в замок на моём животе, бросил меня на землю, подсекая ноги, пока я махал в воздухе руками.       И он сразу же поплатился за это: Саймон налетел на него со спины, молотя кулаками, куда придётся. Подскочил Овакс и на ходу врезал мне ногой в лицо, я успел схватить его за штанину, потянуть на себя и опрокинуть. Но только себе во вред.       Очень трудно работать кулаками, когда на тебе лежат сверху. А вот тому, что сверху, наоборот, очень легко. Я всячески закрывался руками, но некоторые удары прилетали мне в пресс и грудак. Я почти что содрал горло, издав очень низкий гортанный рёв, и, схватив его за рубашку, сбросил с себя. Да я расчленю тебя, мудозвон! Говноед!       Я вскочил и уже без всякой техники начал рубить руками. Правда, рубить воздух. Этот скользкий табурет со своим ростом в сто шестьдесят с чем-то просто присел, прижавшись к моей груди, сцепив руки за спиной, и, повернувшись на обеих ногах, отправил меня в секундный полёт с пунктом назначения “земля”.       Внимание резко переключилось на полудохлого Саймона, который еле как держался стоя, но продолжал размахивать ножом. Неудачный удар не достал до Таннера, он схватил нападавшего за руку, и, вывернув её так, что жёлтый вскрикнул, выбил нож. Шериф припадал на одну ногу: этот шустрый уже каким-то невообразимым способом смог воткнуть в неё лезвие.       Саймон почувствовал, что оказался в безвыходном положении, и сделал единственное, что мог сделать в тот момент, чтобы освободиться.       Двинул Таннеру пяткой между ног.       Выражение боли промелькнуло на лице шерифа, и он буквально пихнул Саймона в руки Овакса, сразу взявшего писклявого крикуна в захват. Вот только зря он потерял ко мне интерес. Я за одно движение вскочил и сунул ладонь за пазуху, рука налилась тяжестью от схваченного молотка. На меня смотрел зелёный затылок, покрытый беззащитными травинками разной длины.       От цели меня отделял один взмах, и рукоятка молотка поднялась по моему желанию. Я ни о чем не жалею и никогда не буду жалеть.       – Овакс! СЗАДИ! – закричал Таннер.       Но он только без толку рвал голос. Овакс успел только повернуть голову и посмотреть на меня. В его глазах ничего не отразилось. Просто не успело отразиться.       И в этот же момент я опустил руку. Молоток тяжело вошёл во что-то мягкое, и раздался глухой хруст с очень жидким, мясным хлюпаньем. Его жалкое тело свалилось на землю, утягивая за собой Саймона последней, мёртвой хваткой.       Один кончился. Но ярости хватало и на второго.       – Сволочь! – закричал Таннер, и я кинул в него молоток, но он успел уклониться, приседая на раненую ногу и морщась от боли.       Он выхватил револьвер, направил на меня, и я застрял на месте. Саймон барахтался на земле. И… Что теперь делать?       – Я не хотел этого, – крикнул он. – Но мне придётся!       – Чего!? Доказать ещё раз, что убийца!? – дрожащим от возбуждения голосом ответил я.       – Доказать, что я не трогаю тех, кто ничего не сделал!       Решительные глаза, готовые к действию, смотрели на меня, и этот взгляд пробирал до костей. Я увидел, как крутится барабан, подводя капсюль пули под курок, но вместо выстрела я услышал странный звук, похожий на топот сапог. И резкая боль пронзила мою ногу чуть ниже колена.       Я обернулся.       Сзади стоял Овакс. Его левая рука беспомощно болталась. Правая держалась за перебитую ключицу.       Я промахнулся молотком на несколько сантиметров, не попав по его голове.       В ту же секунду он рубанул мне четырьмя прямыми крепко сжатыми пальцами прямо посередине груди, ниже рёбер, в солнечное сплетение, и я сложился пополам, падая на землю. Стало очень трудно дышать.       Когда я раскрыл глаза, Овакс уже стоял, сжимая в локте шею Саймона, который всячески старался вырваться и кричал. И тут зелёный бросил его прямо в Таннера, прямо в револьвер.       Раздался выстрел. Лицо Овакса заляпало брызгами крови от пули, прошедшей сквозь Саймона. На весь лес раздался писклявый, хрипящий, тараторящий визг:       – А-А-А-А-А! КАК БОЛЬНО-О-О! Н-Е-Е-Е-Е-Т! Я ВИНОВАТ! Я ТАК ВИНОВАТ! ПРОСТИТЕ МЕНЯ! ПРОСТИ-И-ИТЕ! Я НЕ ТАКОЙ! НЕ СТРЕЛЯ-Я-ЯЙ! ПРОСТИ! РЕДДИ-И-И! Я ОБМАНУЛ ТЕБЯ-Я! НЕ НАДО! ОСТА-А-А... А-А-А-Й! ОВАКС! ПОМОГИ-И-И! ПОМОГИ-И-ИТЕ-Е-Е-Е! Я ВЕДЬ ТАК ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! ТАННЕР! ПРА-АВДА-А! ВАС ВСЕ-ЕХ!       – Твоя рана смертельна, содомит, – со злостью в голосе проговорил Таннер, выделяя каждое слово.       Второй выстрел заставил беспорядочные крики из потока словесного недержания замолчать. На поляне воцарилась тишина.       – А почему ты просто не застрелил его издалека? Я ждал, что так и будет, даже без учёта плана, – сказал Овакс, опустившись на землю, когда звон в ушах пропал. – А-ай, б-б-ль… я-я… Крепко же этот… ко мне приложился. Зафиксируешь?       – Я бы промахнулся. Давай руку сюда… Знаешь, я думал, что ты уже не жилец, друг.       Раздался звук рвущейся ткани. То, что было под курткой Таннера, пошло на тряпки.       – Да я тоже с Венерией попрощался, как молоток увидел... А то, что ты боялся промахнуться – это единственная причина? Подожди, ты ногу перемотай-то себе сначала!       Шериф промолчал. “Я не хотел этого,” – пронеслось в голове.       – Ясно, – ответил Овакс на молчание. – Сейчас, погоди…       – Ты прямо здесь это делать собираешься?       – А что тебя смущает? Хочешь, чтобы я не дал тебе перелом зафиксировать? Во-от, сейчас всё будет…       Я не смог увидеть, что, но он воткнул это себе в ногу и надавил сверху большим пальцем.       – Овакс, лицо… Вытри.       – А? А-а… Твою мать… это от него?       – Да... Что случилось?       – Ни… чего… Чёрт… Как он орал… Да ещё выстрелы… Я просто вспомнил так, кое-что… Сейчас подействует, со мной всё будет нормально. Не беспокойся.       Я попытался подняться, опираясь о землю, и прервать эту милую беседу. “Лежать!” – крикнул шериф, несмотря на то, что был занят приматыванием руки Овакса к зелёной мускулистой груди, и поднял револьвер, направляя его на меня. Пришлось подчиниться.       – Всё. Готово. Встать не поможешь? – спросил Таннер.       – Хватайся. Идти-то сам способен?       – Могу, спасибо.       Послышались шаги, и во время них я лежал и смотрел в одну точку, всё ещё стараясь отдышаться и перетерпеть боль. Как будто все мышцы в моей груди порвались.       – Вот это ты, конечно, по нему поработал… – сказал Овакс, подходя к бездвижному телу Саймона. – Даже жалко его.       – Вот только это не я. Я бил его только по корпусу и по ногам. Похоже, каждому из нас тут по-разному, но заговорили зубы...       Через несколько секунд они обступили меня, с двух сторон сверля взглядами. Я чувствовал, как дыры появлялись в моей коже.       – Ну. Объясняй, парень. Что это было? Если бы Овакс не успел увернуться, ты бы сейчас рядом с Саймоном лежал. Что тобой движет, пустоголовый? – слащаво-спокойно сказал шериф.       – Он сказал мне, что ты Бруда убил. И ему хлеблет начистил.       Я оскалился, понимая всю нелепость происходящего.       – И ты поверил? Молодец! И из-за этого полез убивать! Да он сам, наверняка, себе о стенку голову разбил! Это он и убил Бруда, так ещё и руку ему обглодал. Поверь, ты точно не хотел бы увидеть то, что видели мы со Скаем.       Я молчал, но внутри меня разгоралась злоба. Все обводили меня вокруг пальца, как лоха. Я не мог верить никому! Одни падлюки вокруг! Было желание вскочить и переломать шерифу все конечности. Но рядом со мной на поясе покачивался револьвер. Оказывается… страх существует. И страх – это не что-то тупое, как шугаться темноты или визжать от историй и скорченных рож. Страх – это когда на тебя смотрит дуло оружия, а чужой палец сжимает спусковой крючок.       Я хотел заорать от ярости на весь лес: по самые плечи в каком-то говне оказался, так ещё и продолжал спускаться всё глубже и глубже. Тело ныло после всех ударов, но, посмотрев на стоявших по разные стороны Овакса и Таннера я понял, что легко отделался. Зелёный пнул меня, заставляя подниматься, я с ненавистью взглянул в его лицо и увидел, что у него очень уж сужены зрачки, хотя вокруг не было ни намёка на свет. Утерев успевшую засохнуть кровь с лица, я начал вставать, краем глаза заметив, что шериф держит руку на кобуре.       Рыпаться нельзя, ведь я проиграл. И я не тупой, чтобы не суметь это признать.       Костяшки с ободранной кожей залезли в карманы моих джинсов, я демонстративно повернулся и пошёл в сторону своего дома. Сейчас они перестанут меня видеть, и я выпущу злобу на какое-нибудь дерево, обещаю!       – Ред. Чтобы сегодня на собрании был. Уяснил? – твёрдо кинул Таннер мне в спину.       – Угу… – промычал я. Как маленький ребёнок, которого пристыдили!       – Не слышу ответа! – крикнул шериф.       – Ага-а. Буду. Не глухой.       Я пытался строить из себя крутого, медленно и вальяжно ступая, не оборачиваясь, но до усрачки боялся того, что мне в спину прилетит пуля.       – Только попробуй выкинуть что-нибудь ещё. Покушение на убийство, причинение вреда здоровью, двойное проникновение в чужое жилище, вандализм. И все это только за последние дни. Не много ли висит на твоей совести? – Таннер будто бы переключился: остатки злости исчезли из шерифского голоса, уступив место такой же сухой, словно наигранной порядочности, что была в манере расставленных в его доме вещей, отчего потянуло блевать.       – Учти, даже одной руки хватит, чтобы тебе голову открутить или на дереве подвесить, – встрял Овакс, – или сломать что-нибудь в ответ!       Но я не слушал их. Живой остался – и ладно. Они сейчас решали, сдохнуть мне или нет. Это не Таннер боялся меня, это, оказывается, я его боялся. Или боялся револьвера в его руках. Только сегодня забоялся, увидев всё желание грохнуть меня в его оскаленных клыках и глазах.       “А с ним что будем делать?” – донеслось до меня, стоило только отойти подальше.       “Я заберу. Там же закопаю, где и Джевина,” – последовал ответ.       “Два наглухо двинутых в одном месте – слишком много… Да… Слишком много…”       А я шёл, всё прокручивая в голове драку. И не понимал, как мог обосраться и физически, и морально всего за несколько минут. Да ещё и обосраться перед этим... зелёным куском, которого теперь ненавидело всё, что сидело у меня внутри. Слепая ярость уже рассосалась и исчезла, сменившись каким-то ноющим чувством. А что, если я бы его и правда убил? Что было бы со мной?       Об этом провале не должен узнать никто.              

***

      Усталые глаза зелёного цвета нежно смотрели на меня, ногам было тяжело, будто на них что-то лежало или сидело, а лбу – холодно. Мне в очередной раз влили в рот что-то горькое, отчего я закашлялся и шире раскрыл приспущенные веки. Вокруг было темно, свет доносился из коридора наравне с какой-то вознёй и шумом, а тёмно-зелёная рука тянулась, поглаживая меня по плечу. Я моргнул два раза, как будто не поверил в реальность происходящего: передо мной на кровати и правда сидела Венерия, подстелив под тёмные рабочие штаны куртку, и уголки её губ чуть поднялись в коротенькой улыбке, когда наши взгляды встретились. А где тогда Венда?       Я шёпотом задал ей этот вопрос.       – Не бойся, никуда я её не украла, – тихо ответила Венерия, – она на кухне. Готовит – сама вызвалась.       Я облокотился о матрас, привставая с кровати, но девушка тут же положила руку мне на грудь.       – Лежи-лежи! Отдыхай. Всё нормально, не исчезнет она! – её и без того напряжённая улыбка сейчас же спала, а по взгляду я понял, что в голову Венерии закрались тяжёлые мысли. – Ты лучше объясни мне, как заболеть умудрился…       – Дождь…       – Эх, ты, прибавил работы и переживаний подруге… Совсем её не бережёшь.       От этой фразы защемило на сердце. Венерия хотела всего лишь пошутить, ободрить меня, но вышло совсем наоборот. Эта ночь помнилась мне так, словно прошли годы, а не часы: безумные глаза с вытянутыми зрачками, в секунду превратившиеся в непонимающие и испуганные, её страх, который я принял за ненависть, горячие вожделения и главная фраза – мы все всё равно умрём… И только четыре точки на моей ладони говорили мне о том, что этот ужас на самом деле случился. Хотя, он происходит даже сейчас.       Я слишком привык думать, что в безопасности, когда сижу в собственном доме, но этот миф был развеян: с Вендой что-то творилось, и только безглазый и глухой с рождения не смог бы это заметить. Я испугался её, но ведь больше всего боялась она сама… Дело в том, что лечить нужно не меня. Забудьте вообще про меня все, я не умру от простуды, головной боли и температуры! Венда – это та, что нуждается в заботе!       Я молча умолял врачевательницу встать, пустить меня к Венде, надеялся, что она наконец поймёт меня и уберёт кружку с противным травяным чаем. Но Венерия уже перестала смотреть в мою сторону, переключилась на другого пациента, выглядевшего очень слабым: она поднесла руку к алоэ, словно ждавшем её на подоконнике с того самого момента, как оно оказалось здесь, и мне показалось, что растение на секунду ожило, еле заметно выпрямляя свои толстые листья, будто ребёнок, тянущийся к матери... Температура чуть спала, и голова наконец начала работать, а сознание прояснилось, и Вселенная услышала мои чёткие просьбы. В дверь постучали.       Девушка поднялась с моих ног, покрытых одеялом, и вышла в коридор, кинув на меня взгляд: “Лежи”, – но в проходе уже мелькнула белая шерсть. Послышался щелчок, низкий голос, а за ним – и вскрик Венерии:       – Овакс! Что с тобой случилось!?       В нём смешались страх и удивление, но больше всего было необъяснимой радости, будто они встретились после долгой разлуки.       Однажды я услышал фразу: “Любопытство сгубило кошку”. Но чего бы там ни говорил Редди, я всё-таки был котом. Полотенце слетело с моей головы, когда я медленно опустил ноги на пол и, пройдя пять шагов, выглянул в коридор.       В дверях стоял Овакс, и из рукава его рубашки торчала всего одна рука, вторая была спрятана под одеждой, левая щека оказалась разбитой, на царапине у брови засохла кровь… Но его глаза улыбались, смотря на Венерию, будто бы сопротивляясь серьёзному выражению лица, не желая ему подражать. Две тёмно-зеленые руки сошлись со светло-зелёной, заключая друг друга в объятиях, превращая коридор в крохотный уголок спокойствия. Венда стояла, прислонившись к стене и наблюдая за этой картиной, но вдруг обернулась и посмотрела на меня, улыбнувшись. Кошка подошла ближе, хватая меня за рукав, чем привлекла Венерию:       – Грей, да что такое! Я же сказала тебе лежать! – рассердилась она, всё ещё не отпуская руки от завёрнутой в рубашку спины.       – Что тут у вас? – поинтересовался Овакс.       – Да Грей вот разболелся…       Эту фразу я не дослушал, потому что Венда утянула меня внутрь комнаты.       – Наконец-то ты проснулся, – начала кошка. – Она тут тебе ничего не сделала?       – А что мне Венерия могла сделать? Ты чего?       Венда нахмурилась.       – Я тут замечала, как она гладит тебя, что-то мешает в кружке, а ты ещё и мурлычешь лежишь, – на этой фразе я, кажется, покраснел, – говорит мне: “Иди отдыхай, я тут посижу с Греем, у тебя усталый вид” – и всякое такое, я пошла заниматься делами… А тут с тобой непонятно что творят!       – У тебя и правда очень усталый вид…       – Конечно, кто тут с тобой всю ночь сидел?! – она словно и не помнила того, что произошло. Словно не помнила своих ночных слёз и тревожных слов. Я даже на секунду подумал, что жизнь наконец вернулась в привычное русло, но тёмный свет из-за штор разбил все надежды. – Ну, не делай виноватое лицо. Ты как? Лучше?       – О мне не беспокойся, – я скривился внутри, слишком уж по-геройски вышло, – всё нормально. Ты сама как?       – Бывало и получше, Грей…       Она прислонилась к моему плечу, зевая. Но этот жест был какой-то холодный, отчуждённый, сделанный, потому что его надо было сделать. Нет. Мне только показалось, что всё нормально. Венда оставалась лишь оболочкой прежней себя, и внутри этой оболочки проносились непонятные мне мысли и неизвестные мне желания.       – О… голубки, – прокомментировал Овакс, показавшись в дверном проёме комнаты. – Вы не против, если Венерия ещё немного останется с вами? Тем более, раз она тебя лечит.       – Но твоя рука…! – раздался возглас за его спиной.       – Всё нормально, всё перевязано. Не переживай. Тут твоя помощь нужнее, – ответил он, повернув голову.       – Так что с тобой самим стряслось? Где ты так… – прошептал я в полном недоумении, разглядывая его вблизи, а Венда кивнула головой, тоже собираясь это спросить. Что-то слишком много существ на квадратный метр оказалось в моём доме, и я пока не успел привыкнуть.       – Это тема серьёзная. Не сейчас, – его брови опустились, а лицо приобрело тёмные оттенки.       Такое же лицо было у Таннера, когда мы шли после того… что случилось…       Опять произошло что-то ужасное, что-то, что изменит нас навсегда, исковеркает наши души ещё сильнее. Но теперь я оказался по другую сторону баррикады, в полном неведении. Я знал, что на этом собрании прольётся немало слёз и раздастся раздирающих криков. Я плохо себя чувствую. Может, не идти? Ага, и отправить Венду с Венерией одних. Овакс не зря ведь привёл её сюда: он мне доверяет. Ну, как мне кажется... Это просто выпало так, что я больной свалился.       – Всех всё устраивает? – спросил Овакс, и, увидев мой неопределенный задумчивый кивок сам себе ответил: – Тогда вынужден вас покинуть.       Венда вздрогнула, будто хотела возразить, но промолчала, и на её мордочке почему-то появилось сердитое выражение. Мы с ней оставались в комнате, кошка рассказывала мне что-то, но я был отвлечён диалогом, который разгорался в коридоре:       – Ну куда ты опять?       – Домой, к себе.       – Зачем ты пришёл… чтобы вновь уйти…? Почему я не могу пойти с тобой…?       – Я пришёл проверить, как ты. Я расскажу всё потом. Не волнуйся, теперь всё будет нормально.       – Ты поступаешь очень грубо… Как я тебя отпущу в таком состоянии?       – Я знаю. Извини. Венерия, не переживай. Я обещаю тебе, что всё будет хорошо.       – Для тебя что угодно может быть хорошо!       Входная дверь захлопнулась.       – Грей, ты меня слушаешь вообще!? – воскликнула Венда, и меня передёрнуло.       – А-а? Извини… Немного отвлёкся. О чём мы?       – Уже ни о чём, спасибо – хмуро сказала она, подорвавшись с кровати, и скользнула на кухню через коридор.       Мне в рот как чистого лимонного сока налили. И как на это реагировать? Что это за вспышка!? Я её этим обидел, что ли!? Конечно, обидел. Она всю ночь вокруг меня прокрутилась, а я даже выслушать её не смог нормально, погрузившись в чужую жизнь. После того, как сам подумал, что должен ещё больше о ней заботиться. Я то ли простонал от тоски, то ли прорычал от злости на самого себя, поднимаясь с кровати, и глянул на бегущие часы. До собрания оставалось часа три…       На смену белой шерсти Венды в дверном проёме показалась плотная рубашка Венерии темного цвета, преграждая путь. Девушка взглянула мне в глаза, и, ничего не сказав, неловко постаралась освободить дорогу, пытаясь улыбаться. Именно, что пытаясь: в её глазах льдом застыла грусть, которую окутывало непонимание и тревога. Мне стало не по себе от этого взгляда, она даже не стала заставлять меня вернуться на кровать и лечь... Я проснулся всего несколько минут назад, а в легко кружившейся голове уже было столько вопросов, с приходом Овакса лишь размножившихся.       И я хотел всё разузнать у хрупкой девушки, лозы на голове которой прошелестели в нескольких сантиметрах от меня... Но сначала я обязан был извиниться перед Вендой.       – Садитесь есть! – донёсся голос из кухни. И звучал он очень сердито и раздражённо.              

***

             Пустота у стола была почти ощутима физически: пропало привычное чувство, когда твоё плечо трётся о кого-нибудь, а чья-то нога обязательно, да и подвинется к тебе. Джевин не рассказывал свой бред, Пинки не шептала ничего Орену, Клюкр не делился своими знаниями, пропал писк куда-то запропастившегося Бота.       И даже Саймон не тараторил. А Бруд не смеялся.       В который раз мы с Вендой повторили один и тот же ритуал: подойти, сесть на лавку, поджать хвост. Но кое-что изменилось: мы теперь не держались за руки. Я высказал ей все свои, так тяжело давшиеся мне, извинения, но этого не хватило, чтобы затушить огонёк обиды в её глазах. Стыд сжигал меня, но мои разногласия с ним обязаны были замолчать. Именно здесь и сейчас, когда Таннер встал, готовясь что-то произнести.       Гнетущая атмосфера окутала всех нас. Венерия, только что пришедшая вместе с нами, уже жалась к Оваксу, боясь его отпустить, Дюрпл и Редди как обычно сидели рядом, и если первый как обычно молчал, то второй гневно озирался, светя разбитым лицом. Я заметил, что и у Таннера сквозь бежевую шерсть на лице прогрызается краснота… Кажется, неспроста целями взгляда Редди были в основном шериф и Овакс. Скай вздрагивал от каждого шороха, высматривая кого-то вдали.       – Итак, – начал Таннер, – я начну с плохого. Клюкр больше не выходит на связь, и Бот тоже не появляется. Я не знаю, сколько припасов у него осталось, но, в любом случае, он не открывает.       Инженер, наверняка, услышал от Бота про смерти, и теперь решил полностью закрыться... Тем временем Таннер замолчал, вновь собираясь с мыслями.       – Мы не можем найти Орена, но он жив – дверь в его доме заперта, и это радует… А теперь – к худшему, что произошло сегодня. – секундная радость на моём лице тут же исчезла. – Мы потеряли навсегда ещё двоих – Саймона и Бруда.       И шерифу ответила тишина, смешанная с возникшими из ниоткуда всхлипами Венерии и тихим выдохом Ская. Венда, забыв про обиду, зацепилась за меня и опустила голову. Она не сказала ни слова, но я понял, что пронеслось в её голове. “Скоро и мы окажемся на их месте”. Меня передёрнуло, и я покачал головой, этим жестом пытаясь заставить замолчать то ли мысли той, что прижималась ко мне, то ли собственные мысли, которые были полностью согласны с Вендой.       – Ты договори главное, – нерешительно встрял Редди. – Ты Саймона и убил.       – А что это меняет? – ответил Таннер, кинув взгляд на краснолицего, и между ними словно натянулась струна. – Пуле всё равно, кто вы, ей всё равно на ваши мысли и желания. Пуле отдаёт приказы тот, кто держит оружие, – глаза шерифа сощурились. – И Саймон стал тем, кому среди нас не осталось места. Он убил Бруда.       И я не верил шерифу, пока медленно тянулся миг... И только когда он закончился, откуда ни возьмись пришло понимание.       Так вот, что это было за "дело", о котором рассказывала Венерия, сама толком ни о чём не знавшая. Так вот, куда уходил Овакс, заставляя её дрожать от волнения...       Так вот, почему его рука сломана... Это как-то связано с Саймоном. Хотя, а разве мог Саймон сломать ему руку? А почему тогда у Редди разбитое лицо? И чем больше я думал, тем дальше понимание уходило от меня в то же никуда, откуда и явилось.       – Но они ведь были лучшими друзьями! Как такое могло произойти!? Саймон всегда был весёлым и жизнерадостным! Он любил шутить, иногда ленился, но никогда не делал ничего плохого! А Бруд ведь... Он вообще был не способен на злобу! – вскрикнула Венерия. Она посмотрела на Овакса не просыхающими за эти несколько дней глазами, в которых почему-то читалось чувство вины, и Овакс кивнул ей. Она как будто захотела отодвинуться от него, но осталась сидеть на месте.       – Скай был свидетелем, – сказал шериф, и все взгляды устремились на медвежонка, отчего он, закрываясь руками, пискнул: “Не смотрите!” – Он говорит, что услышал крики и ругань, после чего всё и произошло, – Таннер замолчал, смотря на Ская, давая слово ему, но, поняв, что он сейчас и рта не раскроет от страха, сказал за него: – Дико, но это из-за того, что они не поделили еду...       Последняя фраза эхом растеклась в душу каждого, кто сидел у стола, и если ещё был микроскопический шанс, что кто-нибудь не понимал всю серьезность происходящего, в чём я глубоко сомневался, то это оказался тот самый момент, чтобы её осознать.       – Я уже не знаю, кому можно верить… Это всё звучит как ложь... Это ведь всё ложь, да? – прошептала Венда, опасно приблизившись к моему лицу, но у меня не нашлось слов, чтобы хоть как-нибудь передать то, что крутилось в голове.       И я уже не чувствовал от неё сладкого запаха ванили, который привычно витал вокруг меня все эти дни.       После долгих разъяснений, что, где и как, тихих вопросов Венерии, которые бились о такое же тихое слово "потом", повторяемое Оваксом, яростных взоров Редди, бессильно старавшегося прожечь всех собравшихся, и моего бесполезного рассматривания дуба, вдалеке спрятавшегося за Таннером... Пошла перекличка по припасам, теперь показавшаяся неуместной, хотя с самого начала мы собрались здесь лишь для этой самой переклички. А вышло очередное напоминание о том, что Смерть как незваный гость пришла в каждый дом, к каждому из нас, коснулась дрогнувших под её костяными пальцами плеч, обняла в своих окоченелых объятиях и, не желая отпускать, некоторых увела за собой, а других бросила, чтобы скрыться в тени и выскочить в тот момент, когда никто не будет ожидать...       Оказалось, что дома у Ская пусто, и медвежонку нечего есть; он стал первым, кого коснулась эта участь. Таннер сразу же, не задумываясь, ответил, что незамедлительно отдаст ему часть своей еды и продуктов по пути, отчего совсем крошечная надежда на то, что мы сумеем со всем справиться, стала на капельку больше в моём сердце. А больше всего провизии, разумеется, оказалось у Венерии... И мне стало за неё страшно. Она стала препятствием для того, кто хотел бы забрать всю эту еду себе...! Как же всё-таки хорошо, что Овакс с ней...       Если так навскидку сложить и разделить поровну, каждому останется по паре недель. Так невыносимо мало… Надеюсь, Клюкр закрылся в мастерской не зря, а что-нибудь и правда делает. Хотя, подобную надежду он развеял, не явившись на следующий день после ужаса на празднике Пинки... Как и сказано раньше, мы обязаны были принести все свои запасы Венерии завтра, встретившись с утра здесь же, и шериф, напомнив нам об этом под недовольный звук от Редди, отправил всех расходиться. Собрание как будто было созвано, чтобы испортить, подорвать наш и без того слабый настрой. Нас просто поставили перед фактом: “Сделаете что-то плохое – умрёте”. И это, разумеется, было уже давно мне понятно… Но почему же я чувствовал какую-то ненависть, окутавшую каждого поодиночке и всех сразу?       Как и сказал Таннер тогда. Никто вскоре не сможет честно смотреть друг другу в глаза.       События слишком торопились: мы не успевали их переваривать и привыкать, и из-за этого происходили всё новые события, становясь причиной себя же.       Мы попали в замкнутый круг.       Все начали расходиться так, будто у каждого отказывали ноги, но больше всего хромал Таннер, медленно ступая, а на одной штанине выше колена у него зависла слегка покрасневшая повязка. Я вздрогнул и уже хотел отвернуться – Венда тянула за собой, – но вдруг заметил, как шериф подзывает Овакса, что-то ему говорит, и у второго прищуриваются глаза под непонимающий, но как всегда ровный возглас: “А куда он мог деться?” – который остался без ответа. О чём они...? Может быть, мне уже хватит лезть в чужие дела… Но почему никто никак не объяснит, что с ними стряслось!? Откуда у Таннера, Овакса и Редди такие травмы? Невозможно, чтобы это было совпадением!       ...наверное, я хочу знать слишком многого. Так вот это какого, когда тебе в упор молчат.       Утонув в мыслях, как в вязкой каше, я не замечал, как мои ноги шли по привычному маршруту, а вокруг крутилась белая кошка.       – Наконец Венерии нет. Теперь мы можем поговорить… - протянула она.       – А раньше мы не могли что-ли…? – я чувствовал, как соображать вновь становилось сложнее: температура поднималась. – И почему тебя теперь вдруг это так радует…       – Ты даже не слушал меня при ней! Разве это честно!? Ты что, променял меня на неё?       – О чём ты говоришь…?       При чём тут Венерия...? Что она сделала Венде, пока я спал? Разве про такое сейчас нужно думать? Мне показалось, что наше взаимное доверие, раньше стоявшее, как каменная стена, опять дало маленькую трещинку, которую невозможно было заметить беглым взглядом. Но от каждой такой трещинки начинают сыпаться сначала пылинки, затем – крошка, отделяясь всё большими кусочками. Эта трещинка превращается в скол и, поедая стену вокруг, становится Трещиной, расползаясь по поверхности, как рваная рана. Стена подкашивается, кренится и вскоре падает под своим весом, грохотом сотрясая всё вокруг. Всё зависит только от времени...       Я оказался прав впервые за последние недели: собрание действительно в очередной раз нас исковеркало. Теперь даже в близком можно увидеть врага… И если всё так, как сказал Таннер, в чем я мало сомневался, увидев однажды правосудие своими глазами... Саймон не Бруда убил. Он убил у всех нас уверенность друг в друге, опять подтвердив, что мир вокруг волен сделать с каждым что угодно. Как бы я ни старался в этот раз вызвать в себе чувство жалости, совсем ничего не получалось, и оставалось только с этим смириться.       Но в Венде, определённо, говорило не недоверие, а страх. И ко мне наконец пришло осознание... Что причиной этого страха был я.       Мы стали бояться друг друга.       Вот только если я боялся того, что не могу понять происходящего внутри кошки, то она боялась совсем другого. Такой же страх исходил от слов Венерии, когда она прощалась с изломанным Оваксом.       Она боялась потерять меня.       А я потерять её не боялся, нет. Ведь если бы с ней что-нибудь случилось, я бы сразу умер на месте.