Радость

      Из соседней комнаты раздавались тихие рыдания, но услышать их можно было даже через закрытую дверь: если бы я не знал о случившемся, то подумал бы, что там кто-то задыхается в дыму невидимого пожара. Я должен был разорваться и куда-нибудь себя деть, но мысли, как это сделать, никак не шли в голову.       – А почему мама плачет? – раздался тоненький голос где-то рядом.       Сердце разрывалось при виде этого маленького, обычно полного лучезарного счастья, сейчас сменившегося глубоким страхом, силуэта, которому я должен был объяснить что-то, сам не понимая, чего; объяснить, почему спокойствие покинуло дом после единственного звонка, ставшего роковым.       – Подружка мамы сильно-сильно заболела, – слова сами шли из моего рта, не слушая моих команд. Но шли эти слова понуро и очень неуверенно, – и теперь она лечится в больнице.       – Тётя #####? А чем она болеет? Ей делают укол!?       Я не помнил этого давно знакомого, родного для меня имени, но мне стало плохо от одного только упоминания о ней: я понял, что никто её, наверное, уже никогда не увидит… Той, какой она была прежде. Крохотное существо передо мной не ошибалось: ей и правда ставят уколы. Которые даруют недолгое спокойствие тем, что превращают в овоща, в растение, не способное думать, не способное что-либо делать, кроме пустого рассматривания мягких белых стен, ставших новым домом; способное не говорить, а, скорее, мычать бессвязные звуки, похожие на бесполезную мольбу о помощи…       – Я больше не смогу поиграть с ######...? – грустно спросил малыш, не дождавшись моего ответа.       С кем!?       И почему это имя такое же, как и у…?      

***

      Тишина во влажном, холодом пронизывающем воздухе тёмного леса прерывалась тихими, быстро скользящими шажками, ежесекундно касавшимися мокрой земли, усеянной потемневшими листьями. Оголевшие деревья казались ещё злее, выбрасывая вперёд острые, как ножи, ветви, метясь поцарапать лицо и выколоть глаза. Они чувствовали своё превосходство: их ведь сотни и тысячи. А я одна. Среди них. Мне страшно так, что ноги отказываются идти: в каждом дупле я вижу лицо с горящими в темноте глазами. В темноте. Никого нет рядом… Или есть? А что было бы лучше? Если бы был кто-то, или если бы никого не было? Если бы кто-то был, навредил бы он мне?       Раздался шорох. Это не от меня. Сердце стучало так сильно, что никак нельзя было определить, откуда он раздался. Я открыла рот, чтобы закричать, но вдруг поняла, что сразу выдам себя… Выдам себя тому, что не могу увидеть глазами.       Просто бежать, бежать и не оглядываться. Тысячи панических мыслей разрывали голову, пытаясь вылезти наружу. Зачем? Зачем я оказалась здесь!?       Но возвращаться было страшнее – только вперёд.       Белые кроссовки превратились в грязно-коричневые, к ним липло всё, что только могло липнуть: листочки, даже мелкие палочки. Но времени обращать на это внимание не оставалось: я погибну через несколько минут, если не выберусь отсюда. Оно оторвёт мне голову, засунет когтистые лапы в шею, из которой фонтаном будет брызжать кровь, перекрашивая деревья из серого в красный, начнёт вытаскивать по органу: сначала вытянет желудок, схватившись за змеёй вылезающий пищевод, затем достанет кишки, обматывая себя ими, как веретено из плоти; после этого то, что раньше было мной, лишится лёгких, печени, почек… Каждая часть меня окажется прокручена со всех сторон под взглядом тысячи глаз, разрезана и отправится в его организм, в зловонный рот, похожий на пасть, где острые, неровные зубы всё перемолют. Я стану его частью. А то, что останется лежать на земле, будет использовано для его утех, пока не похолоднеет.       Дыхание участилось настолько, что потемнело в глазах. Я поскользнулась и упала, проехавшись лицом по мокрой листве, почувствовав, что во рту оказалась земля.       Всё.       Я сжалась, закрылась руками, притянула ноги к себе, укрылась хвостом…       Я поняла, что оно настигло меня. Щёку медленно разворачивали когти.       Вот только это были мои когти. Ими я случайно задела саму себя. Они напомнили о себе в самый подходящий момент. Я вскочила с земли, распушившись от пробежавшего внутри разряда, ощерившись и тихо рыча. Хвост понял, что мне нужна помощь, и начал раскачиваться в такт моим дрожавшим рукам, стряхивая с себя грязь. Такой милашка!       Нет! Ты врёшь мне! Я выцарапаю тебе глаза, исполосую брюхо, оторву зубами уши. Не думай, что сможешь истязаться над моим телом, пока я буду бездвижно лежать!       Ты почувствуешь всю боль, что желаешь мне принести.       И вдруг всё исчезло. Оно ушло. Сердце перестало бешено биться, но колени и ладони продолжали трястись. Я свалилась на землю, поджав под себя ноги, заметив, что вокруг меня пусто. Лес давно кончился, а огромным деревьям пришла на смену короткая, мокрая, всё ещё мягкая трава.       Впереди громоздился дом. Я наконец пришла.       Пока я медленно поднималась с земли, выплёвывая грязь, чувствуя, что она всё ещё хрустит у меня на зубах, взгляд коснулся содранных ладошек, на которых капельками выступила кровь. Но больше всего меня привлекли втягивающиеся обратно в пальцы когти. Я могу навредить. Я могу навредить. Я могу сделать больно…       Я несколько раз заставляла его морщиться от боли. Не только прошедшие дни. Однажды мы все играли в мяч у реки, и я случайно полоснула его по щеке. Случайно! И царапин не было видно уже на следующее утро. А вчера сделала так, чтобы он закричал. И сделала это специально! Но зачем… Зачем!?       Он не узнаёт меня.       Я не узнаю себя.       Он стонал во сне, и я, в который раз меняя компресс на его голове, хотела плакать от жалости. “…рия …рия,” – раздавался из его рта тихий шёпот. Венерия. Что она с ним сделала? Я должна выяснить. Я иду, не чувствуя собственных шагов, зависнув в невесомости, не понимаю, где в этом мире верх, а где – низ, просто переступая ногами. Я иду так, пока перед моим лицом не появляется двухэтажный дом с огромным огородом, лежавшим возле, теперь больше похожем на пустырь. Я прячусь за деревом и выглядываю из-за него, держась руками за его ствол. Тёмная фигура на крыльце, согнувшись, держится за перила, тоскливо опустив голову, с которой свисают, тянутся к земле каскады лоз. Тишина настолько глубока, что я слышу тихий плач, исходящий от неё.       Я аккуратно выхожу из тени, и плач замолкает.       – Венда…!? А ты… – удивляется фигура, вздрагивая, но тут же приходя в себя. – Здравствуй… Что ты тут делаешь? Ты чего-то хотела? – спрашивает она, вытирая лицо рукавом.       – П… привет, – тихо отвечаю я, вдруг замечая, что заикаюсь. – Ты вчера рассказала, что любишь выходить рано утром и выглядывать, не вышло ли солнце… Я пришла… поддержать тебя. Нам ведь всем сложно, а тебя даже некому пожалеть… Даже Овакс тебя не жалеет.       Она смотрит мне в глаза, удивлённо подняв брови.       – Что ты, что ты! Нет-нет, всё нормально! Пожалуйста! Извини за то, что мы устроили у вас вчера. Не думай, что у нас всегда так! Пойми, я просто волновалась, ведь он был в такой опасности… И волновалась не зря…       – Он поступил плохо, заставив тебя волноваться, – говорю я первое, что приходит на ум.       – Ему пришлось, – она отворачивается и смотрит на дверь, – я больше не хочу об этом, Венда. У меня всё в порядке. Тебе не стоило…       Это ложь. Нет ничего, что могло бы быть в порядке.       – Как Грей? У него всё ещё есть температура? Ты что, оставила его, чтобы навестить… Меня? Но зачем!? – продолжает она.       Я не оставляла его. Я пришла сюда ради него. Мои глаза сощуриваются, пока Венерия всё не унимается:       – Ты хочешь успеть везде, как и всегда, даже сейчас. Я ни за что не смогла бы так! Ты беспокоишься обо мне… спасибо. Мне так приятно… Но я не думаю, что тебе стоило его так оставлять!       Не скромничай, Венерия. Мне это не нравится.       – Грей спит, с ним всё нормально! Температуры уже нет. Всё равно он не проснётся до десяти, – оправдываюсь я. – Можно мне поговорить с тобой?       – Ты что!? Конечно… – говорит Венерия, бегло осматривая меня с головы до ног. Так же, как и вчера. Я съёживаюсь под её взглядом.       Она не отказывает, никогда и никому не отказывает. Она не умеет этого делать. Всегда отзывчивая, всегда готовая помочь. Грей считает меня такой же, отчего боится просить чего-нибудь, но я далеко не такая. Я жалею её.       А умею ли я жалеть? Теперь я уже не знаю. А ведь она точно умеет.       Я подзываю её к себе, но она качает головой.       – Прости… Я не могу оставить Овакса! Ему плохо, у него ужасно болит рука… Он не может встать с кровати. По его лицу бежит пот, ему холодно… – она закрылась руками, постепенно угасая. – Такое раньше очень редко случалось… Даже если он сейчас и дремает. Я не могу…       Она не закончила фразу. “Я не могу больше так жить”.       – Пожалуйста! – взмаливаюсь я. – Мне нужна твоя помощь… Выслушай меня… Пожалуйста. Пройди за мной к реке. Это ведь в паре шагов отсюда! Я хочу сказать тебе что-то. Очень важное для меня!       Она пугливо моргает и нерешительно отпускает одну руку от деревянных перил, но вторая словно оказывается приклеенной к ним. Как оказываются приклеены к крыльцу и её ноги. Но она слишком долго смотрит в мои глаза, полные искреннего страха и отчаяния. Безоговорочное доверие ко всем, смешанное с желанием успокоить меня служит лучше, чем растворитель, заставляя клей, сковывающий её движения, испариться. Она медленно спускается с лестницы, боясь бросать в мою сторону заплаканный взгляд, смотря себе под ноги, и оказывается рядом со мной. Я веду её к реке, дом скрывается за деревьями. Она позади – мне это не нравится. Я останавливаюсь и приседаю, делая вид, что завязываю шнурок на извалянной в грязи кроссовке.       Она проходит мимо и останавливается. Но не успевает обернуться. Я бросаюсь на неё и валю на траву, пока она кричит, прижимаю её руки к земле своими коленями, затыкаю ей рот ладонью.       – ОВАК…! – раздаётся сдавленный хрип.       – Не кричи, – отвечаю я. – Ты сама знаешь, что он не придёт. И не услышит.       Ты всегда была наивной, Венерия.       – Отвечай! – восклицаю я. – Что ты сделала с Греем!?       Она молчит и непонимающе смотрит на меня. На её глазах опять выступают слёзы. Она притворяется. Я убираю руку с её рта. Она начинает испуганно тараторить, пытаясь вырваться:       – Вен… да! Что…! Что ты делаешь!? Отпусти меня! Отпусти!! Я боюсь тебя!       Наши лица друг напротив друга. Она видит, как расползается моя довольная улыбка. И всё понимает.       – Нет… нет… Не надо! – переставая кричать, исступлённо шепчет она. Её лозы покрывалом расстилаются по земле. Очень красиво. – Прошу, прошу, отпусти меня! Не делай этого, не делай! Что я тебе сделала!?       – Мне ты ничего не сделала. А вот ему…       Она уже всё равно бесполезна. Какой толк от неё? Еды-то всё равно не предвидится, раз ничего не растёт.       Что это за мысли!? Откуда они!?       – Я просто хочу с тобой поговорить, – успокаиваю её я. – Почему Грей шептал твоё имя? Что ты сказала ему вчера? Стоило только мне отойти!       Она пришла вчера специально. Она хочет забрать его. Забрать последние дни вместе с ним.       Потаскуха.       Никто не сможет вырвать его из моих когтей.       – Что…? Я не могу знать! Никак не могу! Я просто лечила его… Сбором из трав, которые лежали в его шкафу! Я сама ему их дав…       Я снова затыкаю её рот. Хватит этой лжи. Я вижу, как расширяются её глаза, чувствую, как учащается её дыхание…       Глаза. Ими ты смотрела на него?       Когти приятно, до тихой дрожи в запястье, выскакивают из моих пальцев и замирают у её лица. Она начинает рыдать и кричать, но моя мягкая ладонь запрещает возгласам выходить изо рта. Я аккуратно смыкаю пальцы на её веке, отчего она трясёт головой под сухой шелест простирающихся по траве лоз. Какой там твой любимый инструмент, Венерия? Маракасы? Они напоминают тебе трепет листвы под ветром? Что-ж, ты сейчас звучишь прямо так же.       Я вонзаю ей когти в щеку. Она перестаёт крутиться и кричать и молча смотрит на меня. Страх. Я смеюсь и тут же замолкаю. Мне не нравится, как ты на меня смотришь. Да и как на Грея ты смотришь мне совсем не нравится. Знаешь… Может, тебе не стоит смотреть вовсе?       Я завершаю начатое. Когти молниеносно проходят сквозь её тонкое зажмуренное веко, которое тут же алеет, и упираются в глазное яблоко. Она пытается вырвать руку из-под моего колена с такой силой, что я задаюсь вопросом, правда ли это она. Но всё-таки я сильнее. Моя любовь придаёт мне сил. Я резко тяну вверх, и в моих когтях остаётся маленький белый шарик, пронизанный сетью сосудиков, весь испачканный в крови. Оттуда, где раньше был глаз, теперь пучком тянутся тонкие красные нити. Стоит мне поднять руку чуть выше, приложить чуть больше силы, как они с приятным звуком рвутся, словно я наконец избавляю Венерию от лишнего, бесполезного, ненужного. Но она почему-то кричит так, что закладывает уши, и бьётся в истерике, пытается достать до меня ногами, ударить меня. Драться же плохо, ты сама говорила! Я кладу глаз с радужкой зелёного цвета на землю и давлю его кулачком под чавкающий звук. А что ей вообще не нравится? Она ведь теперь не сможет увидеть этот поидиотевший, поуродливевший мир! Не сможет увидеть, как умирают её друзья-растения! Не сможет увидеть Грея и не сможет его вожделеть! Хотя, нет, сможет.       Второй глаз ведь остался.       Но она слишком сильно мотает головой и бьётся о землю. Я не могу достать. Поэтому просто выцарапываю ей правое веко когтями обеих рук. И встаю, отпускаю её, довольная своей работой. Вот видишь! Нельзя получать счастье от любой бездумной работы, Вена. Надо, чтобы работа приносила счастье! Перестав чувствовать вес моего тела, она тут же вскакивает с земли и бежит неизвестно куда почти на четвереньках, спотыкаясь, скользя. Но вдруг врезается головой в дерево и падает, продолжая срывать глотку в противном крике, отчего я прижимаю уши к голове.       Пора с ней кончать. Чтобы не мучилась. Ч-ЧТО!? НЕТ-НЕТ-НЕТ! Я НЕ МОГУ! ЧТО Я…       Я подхожу к ней, поднимаю её с земли за руку. Она пытается вырваться. Но моя нога становится ей на грудь. Ого, какие новые, странные ощущения! Когда под тобой бьётся что-то мягкое, тёплое, живое…! Я наклоняюсь и расцарапываю её шею, пока артерии не превращаются в фонтаны. Она захлёбывается в своей же крови! Но я всё равно продолжаю бить её когтями, купая ладони в тёплой алой жидкости, отдающей металлом, пока она не замирает навеки.       Я сажусь на землю рядом с ней, довольно улыбаясь, чувствуя усталость в руках. Лес больше не кажется тёмным и страшным, ведь теперь я его часть. Такая же страшная, жестокая и… Жестокая…?       Я посмотрела на свои ладони, рукава, локти… Они все были в крови. Вся моя ветровка в крови. Вся моя шерсть в крови. Я её убила. Я убила Венерию.       Что я… Что я наделала!?       Я упала на землю, стуча по ней кулаками и коленями. По моим щекам водопадами текли слёзы. Я закричала так же, как кричала она. Я убийца. Я убийца. Я убийца. Я убийца.       Я убийца своей подруги. Я убийца той, кем искренне восхищалась, той что любила! Я оборвала её жизнь, превратив её последние секунды в нестерпимые муки! Я взглянула на зелёное лицо, по которому из глазниц текли бурые слёзы, и отшатнулась. Это сделала я!? Но я ведь не могла! Не могла…! Ноги сами по себе притянулись к груди, я свернулась в клубок рядом с тихо лежавшим телом и закрылась руками, оставляя кровавые следы на лице. Что я наделала!? Господи, что я наделала!? Это была не я! Не я…!       Я не чувствовала своего тела. Меня как будто никогда вообще и не существовало. А вот бездыханное тело Венерии было реальнее некуда. И Таннер казался таким же реальным. И его правосудие надо мной стало бы справедливым. Я поднялась, держась за дерево, лихорадочно обдумывая, что же делать, как вдруг слух уловил журчание воды, ставшее слышным даже отсюда, стоило всем крикам стихнуть.       – Прости… Прости! Я не хотела! Прости! – прошептала я. И, согнувшись, схватила её за ноги, потащила к реке, до которой мы не дошли ровно несколько сотен шагов.       Я стонала от тяжести, была ли эта тяжесть от волочившегося по земле тела или от миллиардов мыслей, проносившихся в голове; останавливалась и вытирала с лица слёзы, застилавшие глаза мутной пеленой, не дававшей видеть дальше вытянутой руки. Но я чувствовала, что только размазываю кровь Венерии по своей шерсти. Медный запах впился в меня зубами, в каждый мой лоскуток кожи и в каждую отдельную шерстинку, преследуя, не отпуская, твёрдо и уверенно говоря мне, что всё это сделала я. Что всё это происходит на самом деле… И он не растворился, даже когда тело, раньше бывшее подругой, ушло под воду так же, как утонуло где-то внутри меня сердце. И даже когда скомканная красно-белая ветровка, оставив меня в одном лифчике, улетела вслед за ними, ничего не изменилось. Холод пронизывал всё моё тело, залезал под шерсть иглами…       Я взглянула на своё неясное очертание, отразившееся на бегущей глади реки в брезжившем недорасвете, и не увидела ничего, кроме трепещущего от быстрого, неостановимого потока лица убийцы с безумными глазами и опущенных треугольников ушей. Я окунула ладони в тёмную, почти ледяную воду, и захотела навсегда остаться в её глубине, уйти за Венерией, пропасть навсегда с лица этого мира…       И вдруг я вздрогнула, проснувшись от того, что на мою грудь легла тёплая ладонь серого цвета.                    

***

             Моей руке тепло. Первое, что я обязан проверить, проснувшись. Венда рядом со мной. Я облегчённо вздохнул и приоткрыл глаза, посмотрев на неё. И лучше бы я этого не делал.       Её вид вызывал у меня одно только смятение: она пыталась что-то высмотреть в потолке, ни разу не прикрыв глаз, чтобы моргнуть. Словно так она пролежала со вчерашнего вечера, не сумев погрузиться в сон за целую ночь. Теперь я чувствовал себя плохо из-за того, что как раз-таки у меня это получилось… Будто и никаких смертей не случалось, и никакой опасности, таящейся за ширмой каждого дня, попросту не существовало. Как вообще возможен мой безмятежный сон, когда перед лицом то и дело предстаёт оголённый, кровавый череп!?       Меня передёрнуло, и она отвлеклась от своего бесцельного занятия, впилась взглядом в моё лицо, переставая сверлить потолок, и так же внезапно поцеловала, прижавшись ко мне мордочкой. Но поцелуй больше не казался волшебным, не утягивал в наш личный, собственный маленький мир, где могли существовать только мы, неосторожные касания и переживания, похожие на целую жизнь. Мне словно холодным утюгом по лицу прошлись.       А вместо запаха ванили, исчезнувшего вчера утром, но так и не вернувшегося вечером, я почувствовал дыхание луга и яркий аромат свежескошенной травы, среди которой на месте цветов благоухали металлические прутья.       Я ответил ей тем же, судорожно вдыхая, протягивая руку к белому затылку. Ещё один жест, сделанный ради жеста, не передававший ни капли любви. Но мы были обязаны его сделать, чтобы показать друг другу… Что показать? Чувства, которые растворялись, разжижались в сломанном мире? Нет, здесь было что-то иное. Словно желание что-то вспомнить: когда её движения рук, дотрагиваясь до моего тела, вызывали полчища мурашек, когда поцелуй в губы мог сниться только в самых глубоких, далёких, стыдных снах. Когда её глаза, опустевшие сейчас, светились заботой, а я никак не мог разглядеть в них любовь – но она не замечала моей слепоты, продолжая любить тихо и скромно… “Тихо” и “скромно” – два слова, которые никак не подходят ей. Не подходили бы ей раньше.       И, чего бы я не говорил, в моей душе всё ещё оставалась крохотная надежда, что всё вернётся на свои места. Мы вылезем из этих жерновов покалеченными, разбитыми, но живыми, сумевшими сохранить в себе себя. Пройдёт долгое время, прежде чем затянутся раны, зарубцуются шрамы, срастутся кости… Но я уже не буду бояться любить.       И каждый день кто-нибудь зажигал в груди этот огонёк надежды. Правда, сразу же приходил другой и тушил его, заливая тоненькое, слабое, не успевшее разгореться пламя ведром воды.       Смешно, что слово "оптимизм" так похоже на слово "идиотизм".       Мы отпустили друг друга, открывая глаза, отдаляясь. Два кошачьих устало смотрели друг на друга, а в их взглядах читалось желание сцепиться руками и никогда не разжимать ладоней.       – Мне приснилось, что у меня есть сын, – тихо начал я, вдруг удивляясь тому, что я не помнил, чтобы сегодняшний сон окончился кошмаром, как бывало всегда.       Её веки опустились, и она перестала смотреть мне в глаза, желая выцепить что-нибудь новое из вида однотонной ткани моей кофты.       – Мне снилось… – она замолчала и зажмурилась. – Мне однажды снилось, что у меня была дочь… Но её уводили куда-то, забирали, она плакала и кричала…       Вдруг Венда прильнула к моему лицу настолько близко, что её дыхание пробежалось по моей шерсти:       – Но это далеко не худшее, что может сниться. Правда?       И я согласился с ней, не говоря ни слова.       – Почему ты никогда не говорила мне, что тебя тоже мучают кошмары…? – теперь мой шёпот всколыхнул её белые шерстинки. Хотя, учитывая, что творится вокруг, не видеть кошмары – до невозможности огромная странность.       – Ну они же не взаправду, не настоящие! Их придумывает наша голова! – она криво улыбнулась, будто не верила своим словам. – Они не имеют ничего общего с реальностью!       Последняя фраза прозвучала как вопрос. Но я не нашёл на него ответа. А что если на самом деле реальность – это и есть кошмарный сон, в который мы попадаем каждое утро, а сон – это реальность, в которую мы просыпаемся каждую ночь? Если бы мне сказали об этом, то я бы, наверное, поверил. “Всё равно сейчас бодрствовать страшнее, чем спать,” – захотел ответить я, но, заметив раскачивающийся из стороны в сторону хвост, понял, что сделаю ей только в несколько раз хуже.       “Ладно, забудь, это ведь всего лишь сны…”       – Д-да, конечно… – начал я. – Но…       – Давай уже вставать, раз мы проснулись! – перебила Венда. В её голосе раздалось отвращение: она больше не хотела вести этот разговор дальше, что я прекрасно понимал. Белая ладошка вывернулась из-под локтя, укутанного в серую ткань, коснулась моего лба и потянулась за градусником, который тут же залез мне под кофту.       – Ну вот, тридцать восемь, с тобой уже почти всё в порядке! – сказала она после трёх минут взаимного молчания, хватая меня за руку и утягивая с кровати, бегло взглянув на только что вытянутую маленькую стеклянную трубочку, разукрашенную делениями. Венда нервно мотнула головой и с натянутой улыбкой продолжила: – Чем займёмся?       Я абсолютно ничего не хотел. Я устал. И от этой усталости нельзя было избавиться, просто поспав.       – Для начала надо поесть, – ответил я в полный голос, и тут же заметил, что горло всё ещё болит. – А для этого сперва нужно умыться…       Но она уже не слышала меня: хвост забежал за угол, вильнув, как капюшон её ветровки, и дверь ванной комнаты хлопнула. Странно, а этот капюшон у неё всегда был…? С моей-то внимательностью всё возможно.       Я застыл посреди комнаты в полнейшей апатии – надо было пойти подогреть вчерашний овощной суп, приготовленный ею… Но вместо этого я подошёл к окну и выглянул в него. Пейзаж вызывал тошноту, хотелось задёрнуть шторы, заколотить всё досками и никуда больше не высовываться: полуголые, тёмные деревья тянули к кровавому небу свои ветви, ожидая птиц, которых уже давно нигде не было, чтобы нанизать на себя их мелкие беззащитные тушки. Природа умирала: сначала пришёл голод, теперь – холод, и оставалась только последняя стадия – забвение, которое уже готовилось наступить.       Я отодвинул лоб от стекла и посмотрел на алоэ в зелёном цветочном горшке, всячески старавшееся не привлекать мой взгляд. Оно тоже умерло. Листья сморщились, поменяли цвет на оранжевый и безжизненно вывалились за бортики.              

***

       Два мешка картошки волочились за моей спиной – мой и из дома Венды, – и я то и дело менял плечо, на которое они пристраивались. Да уж, оказывается, я совсем слабак… Ещё и перед Вендой это показываю. Хотя, в сотый или тысячный раз она уже, наверное, привыкла к тому, что я и характером, и силой – тряпка для мытья полов. Что говорить, даже она может подтянуться на перекладине пару раз, а я вообще не способен из себя ни одного выжать! Так, об этом нельзя думать: это плохие мысли, просто ужасные. И как я Венду “защищать” собрался…? А если вдруг Редди взбесится, перестанет обсыпать словами и перейдёт к действиям? Что я буду делать!? Побегу к Таннеру, поджав хвост?       Его нужно опасаться. Не встречаться взглядом. Недоверие прожигает меня насквозь.       Кошка бесшумно шагала слева от меня, скромно держа в руках такой же скромный, вырванный из моих рук пакет – то, что осталось из других овощей. И больше ничего. Но всё-таки это наш маленький вклад в общее… “благо”! Половина из которого была получена просто так, от последнего урожая. Честно заработанного за помощь Венерии тут значилось процентов пятнадцать. Полезность, бесполезность…       Ещё Венда прихватила из своего дома пару одёжек: толстые штаны и какая-то тёмная, плотно прилегающая водолазка, превращавшая её в силуэт, очертание. Обычно она надевала такую осенью, – чувства накладывались друг на друга: деревья с темной, облетающей листвой, хлюпающая под ногами грязь, готовое расплакаться небо… На миг мне показалось, что наступило моё любимое время года. Но календарь говорил, что сегодня двадцать первое мая. От чего же небосвод озарялся красным, если было предельно понятно, что солнце не переместилось, не затмилось, а правда пропало? Что его освещало? Я не хочу об этом думать.       Мешки тяжело опустились на землю, и я повторил за ними, усевшись на траву, вытянув ноги вперёд. Чёрно-белая кошка бесцеремонно постелила хвост на мои колени и взгромоздилась сверху, наклоняясь плечом ко мне.       – Может, тебе надо было что-нибудь ещё взять из дома? – спросил я, обвивая руки вокруг неё. – Ты схватила первое, что попалось, и выбежала…       Капюшон… Капюшон… Спросить? Поздно. Она уже переоделась. Почему тогда в её прихожей горел свет, когда мы пришли? Он что, горел ещё с того самого дня? Она забыла его выключить? Кто-то забирался в её дом, пользуясь тем, что она у меня? Хотя… Венда никак на это не отреагировала. Значит, точно забыла выключить. Подумаешь!       – Нет, – Венда покачала головой и закрыла глаза. – Пока ничего не нужно. Да и не пригодится…       Она сидела так, нервно мурлыча, и я чувствовал, как затекают мои ноги. Но согнать кошку с коленей было бы величайшим преступлением, поэтому приходилось молчаливо ждать, пока Венда отдохнёт, и пытаться отдохнуть самому – немного ещё осталось тащить.       – Так, ладно, тебе пока нельзя на холодном сидеть! – выкрикнула она, резко подорвавшись, что ознаменовало конец нашего привала, который всё-таки повторялся ещё несколько раз на нашем пути. Ведь я невероятно слаб.       И из моей слабой груди вышел слабый выдох, когда тропинка наконец стала шире, а просвет между деревьями разросся, словно уступая место столу, вокруг которого все собравшиеся сидели с такими же мешками, как и у меня, кроме двоих. Первым был Скай: с ним всё понятно, кроме части пожитков шерифа ему нести было нечего. А вот второй… Я думал, что мне показалось: фигура сидела молча, отвернувшись и смотря вдаль. Передо мной показалось что-то тихое и бледно-оранжевое.       Лица остальных размылись, потеряли чёткость – я уронил мешок на землю, схватил за руку Венду, по одному взгляду поняв, что её сердце стучит так же бешено, как и моё, и кинулся к другу.       – Орен! Орен…! – закричал я, не сдерживая слов, забывая, что каждый выкрик причинял боль.       – Т-ты… Ты как!? Как я… Как мы за тебя беспокоились! – вторила Венда, хватая его за плечи.       – Братан… Сеструха. Здорово… – ответил нам он. Я замер на месте, не доведя ладоней до рыжей руки: это был всё ещё его голос, его тональность… Но из мажорного лада она перешла в минорный. Сухо, неуверенно, неопределённо. Он сломан и убит. Из него ржавым, прогнившим до самого лезвия ножом вырезали всё его счастье, оставив на рваных ранах крошки багрового металла, никак не позволявшие им зажить.       – Грей, – подозвал он меня, отстраняясь от объятий Венды, не слушая её сливающийся воедино шёпот разбивающих сердце соболезнований и горестных слов. – Прости меня…       Я помотал головой и раскрыл рот: “Успокойся, не извиняйся, пожалуйста!” – но возглас Редди не дал мне ничего сказать:       – Слышьте, давайте потом, а!? Хорош трепаться! Вас и так тут пол часа ждали!       – Замолчи, Ред. Дай им время, – вступил шериф.       Я встрепенулся и оглядел собравшихся. Таннер сидел у стола и держал руку на поясе, и я догадывался, что ничего хорошего это не предвещает. Посланник справедливости уже был на взводе: он опасался чего-то. Или кого-то. Например, побитого Редди, который нетерпеливо озирался, держа в руках мешок, разумеется, рядом со своей молчаливой фиолетовой тенью. И если бы не пугливо прятавшийся за шерифом Скай и неизвестно сколько сидевший тут Орен, я боюсь, что могло произойти…       Пришлось вернуться и с усилием поднять свою поклажу, но мой рыжий друг неожиданно пришёл на помощь, взвалив один мешок на себя со словами: “Ты никогда это нормально делать не мог”. И мне показалось, что в его глазах блеснуло что-то знакомое и родное, но лишь на миг.       – Кроля, ну какого ж фига ты тащишь ЦЕЛЫЙ ящик на себе!?       Морковка, завёрнутая в дерево, с грохотом свалилась на ярко-зелёную в тёплых лучах летнего солнца траву.       – Ой… Извини… Мне не сложно, правда… – она поднесла маленькую, настолько маленькую, что страшно было её даже держать, розовую лапку к лицу, пугливо осматриваясь.       Венда, отвернувшись от грядки, где сорняки сдались и почти отступили, широко улыбнулась и покачала головой, взглянув на меня из-под белого козырька кепки, активно борющейся с её ушами.       Я часто задышал, оглядываясь вокруг, словно воздух вокруг меня стал в десять раз плотнее, сдавливая грудь, сковывая руки и ноги. Удерживать равновесие показалось сравни с невозможным, и моя ладонь вцепилась в Венду, отчего тёмная ткань на теле кошки всколыхнулась, а её хозяйка вздрогнула, резко обернувшись. И только сейчас я заметил то, что сбегало от моего взгляда, скрывалось ровно до этого момента. Четыре полосы выдранной шерсти на её щеке. Это я сделал ей своими сонными движениями? Как такое может быть!?       Пока все медленно поднимались с мест, готовясь пойти к Венерии, я поднёс руку к лицу не успевшей прийти в себя Венды, аккуратно коснулся еле видных царапин, отчего она поморщилась.       – Я не специально… я не хотел… – сошёл шёпот с моих губ.       – А-а?       Кошка провела по щеке ладонью самостоятельно, её глаза вдруг расширились, а рот превратился в нервное, кривое подобие улыбки.       – Это не ты, – выпалила она. – Это я сама… случайно! Утром, когда умывалась. Не обращай внимания!       Венда выглядела так, словно я заметил то, что ни за что не должен был замечать, словно стащил и полностью прочитал её личный дневник. Она перестала смотреть на меня, не желая больше встречаться глазами, взялась за пакет обеими руками и быстро сдвинулась в другую сторону, лишь бы мне не было видно тонких канавок среди пушистых зарослей её шерсти.       Шериф, хромая, медленно повёл нас, хотя все и так прекрасно знали дорогу. Орен не отходил от меня ни на шаг, пытаясь сказать что-то, но выжидая момента, пока Венда отвернётся. И вот, такой момент наступил:       – Грей, я многого наслушался сегодня с утра… Я хотел бы поговорить с тобой с глазу на глаз, брат, – донёсся до моих ушей его шёпот.       Орен никогда не любил секретов, но, кажется, в этот день, в этот час наступил исключительный случай.       – Скажи сейчас, – отрезал я.       – Ладно… – замялся он, поглядывая на землю. – Мы что это, получается… все подыхаем? Сколько меня не было? Дня два? И уже двоих нету… Я думал, что как тот умер, всё кончилось… – его нижняя губа задрожала, а свободная рука проехалась по лицу. – Нет… Я не хочу говорить здесь.       Орен умоляюще посмотрел мне в глаза, и я медленным кивком указал на Венду.       – Я понимаю, – прошептал он. – У тебя всё ещё есть, кого терять. Цени её, без шуток. А я всегда подожду, братишка… Этих дней хватило, чтобы я стал понимать, что значит терпеть.       На его лице блеснула настолько слабая улыбка, что её мог бы сдуть ветер. Если бы он, конечно, был.       Наш неровный строй продолжал своё тихое шествие, и его молчание прерывал только тихий разговор Таннера и Ская, словно боявшийся потревожить деревья, которые готовились заснуть вечным сном в этой темноте. А ещё Редди иногда рычал что-то про то, как мы “еле плетёмся”, но тут же замолкал, будто бы что-то вспоминая.                    

***

             – Ну где-е-е они…? – протяжно простонал Скай, заваливаясь у маленького деревянного заборчика, который служил, скорее, для красоты. Кому бы вообще пришло в голову что-то красть у Венерии? Пришло бы в голову… раньше.       Ни Овакс, ни Венерия не виднелись поблизости. Но за то время, пока мы ждали, можно было сходить туда-обратно от салатового домика с крышей, похожей на палатку, до тёмно-зелёного. И не один раз. Орен уже вызвался схватить меня и пойти их искать, но шериф, облокотившись о раскрытую калитку, запретил ему. И моего друга тут же словно переклинило: все на месте, двое пропали неизвестно куда, а Таннер не разрешил отправиться на поиски. Прямо как тогда. Орен присел на старый, гнилой пень, обхватив голову руками, и стоило ему сделать так, как по всем нам волной прокатилось звонкое чувство ужаса.       Что-то определённо не так.       Но ведь там Овакс! Он-то точно не даст самую великодушную на этом свете девушку в обиду! Так…! О, вот же он! Показался из-за деревьев!       Вот только Овакс шёл в полном одиночестве. Его растерянный взгляд, мечущийся по нашим лицам, заставлял невольно отворачиваться. Я замер, вздрагивая от каждого отзвука тяжёлых ударов чёрной подошвы о землю. Его походка больше не казалась отточенной и выправленной, став сгорбленной и нерешительной – точно не от тянувшей к земле сломанной руки. Он подошёл почти вплотную, но не проронил ни слова, несмотря на сыплющиеся со всех сторон вопросы. И только когда Таннер не без помощи Ская поднялся и устойчиво встал на обе ноги, Овакс замер на месте.       – Рассказывай, – произнёс шериф с такой интонацией, что если бы перед ним стояла гранитная стена, то сразу бы раскрошилась.       Овакс шумно выдохнул, и этот выдох был больше похож на кашель.       – Венерии… – его голос дрогнул. – Её нигде нет.       Я уставился на него, чтобы поймать хоть что-нибудь недвижимое среди поплывшего. Мне показалось, что мир содрогнулся, превратился в бешеную карусель, завертелся… И я ждал, пока упаду, покину этот разрывающий на клочья, вжимающий в стены, аттракцион. Но вместо меня упала Венда, выдирая уши из головы, рыдая, сложившись, как бумажный кораблик, на который случайно наступили… Вместе с ней заплакали деревья, роняя на землю оставшиеся листья, потеряв всякую надежду найти в себе что-то похожее на слёзы; взволнованно зашуршала пожухлая трава; обломились под весом собственных ветвей кусты давным-давно благоухавшей на всю долину сирени.       Я догадывался… знал. Все знали, что теперь мы больше никогда не увидим Венерию… Никогда. И если я видел безумие Джевина над Пинки собственными глазами, мог крупицей души, закрыв глаза, поверить в то, что устроили Саймон и Бруд… Что могла сделать хрупкая, трудолюбивая, добродушная даже к самой маленькой травинке, к каждому нежному лепесточку, девушка, чья лучезарная улыбка могла озарить даже самый пасмурный день!?       Это всё глупая шутка! Он нас разыгрывает! Сейчас она выглянет из-за его спины…!       Но Овакс настолько вымораживающе глупых шуток не любил.       – Как ты это допустил!? – закричал Таннер, будто его собеседник стоял не в паре шагов, а в нескольких сотнях метров.       – Ты сам понимаешь, как, – тихо ответил ему Овакс. Они смотрели друг на друга, переговариваясь без слов, без миллионов лишних, ненужных слов…       Шериф достал две сигареты из внутреннего кармана: одну сжал между зубами, а вторую вложил в протянутую зелёную ладонь, и, несколько раз щёлкнув металлической коробочкой, высекая снопы искр, зажёг обе.       Я обернулся, и в моё сердце кольнула игла: я заметил сгорбившегося, сжавшегося Ская. По его щекам струились слёзы, он тихо всхлипывал и вытирал лицо рукавом. И эта игла пробилась насквозь, когда что-то с самого дна воспоминаний сказало мне тонким голосом медвежонка: “Ма…! Ой…! Извини! Венерия!”       Передо мной в воздухе летал, бился пушистый хвост. Орен озабоченно схватил Венду за плечо, и лишь совместными усилиями нам удалось перевернуть взбесившуюся кошку на спину.       – Уйдите! УЙДИТЕ! ОТПУСТИТЕ МЕНЯ! – верещала она, стуча ногами по траве, закрывая лицо и грудь руками, хватая когтями пустоту…       Мне было всё равно на то, что подумают остальные. Я опустился рядом с Вендой, прижал её голову к своей груди, крепко обхватил за спину, прислонился лицом к горячему лбу... Она перестала кричать, часто и шумно вдыхая через рот, зажмурилась, вцепилась в меня пальцами, словно желая оторвать кусок моей плоти. “Тихо, тихо, тихо…” – бесконечно, почти безумно повторял я. Ладонь беспорядочно металась по спине Венды – это были уже не поглаживания, а попытки добыть электричество. И вдруг она вздрогнула, отпихнула меня так, что я упал, и вскочила с земли.       – Не трогай меня… – прошипела кошка, пятясь и испуганно разглядывая моё лицо. – Отвернись… Отойди! Отойди-и-и…!       Она врезалась в забор, опасно перегнулась и чуть вновь не оказалась на земле, но я успел подскочить и схватить её за старавшуюся вырваться из моей хватки руку. Я обнял её, тихо похлопывая по плечу, обвивая хвост вокруг её ноги, тихо шепча: “Успокойся… успокойся, прошу тебя!”       Но мои утешения прервала стальная хватка Таннера, расцепившая нас, оттащившая по разные стороны, за один рывок развернувшая на сто восемьдесят градусов.       – Говори всё, что знаешь, Грей, – он прищурил глаза, высматривая во мне все правды и неправды.       Пульс застучал сильнее, по ладоням разлился холод, я отступил на несколько шагов от шерифа.       – Ты… подозреваешь меня…? – задрожал мой голос во внезапно наступившей тишине.       – Не только тебя, – Таннер многозначительно оглянулся. – Ты ведь должен понимать, почему.       – Я ни-ичего не знаю! – я замотал головой. – Я не понимаю, как и ты! Я не…       Вдруг Венда пронзительно вскрикнула, Орен издал удивлённый возглас, а Редди усмехнулся, и прошёл миг, прежде чем я смог осознать причину этой оперы. Всё опять стало нереальным, нарисованным и игрушечным, и только гладкое, безупречно вычищенное дуло револьвера, смотревшее на меня, оказалось настоящим. Так вот, какого это…       – А теперь, может быть, знаешь, парень? – спросило существо с очертаниями Таннера.       Руки инстинктивно поднялись, а зубы сжались до боли в скулах. Все замерли. Живыми оставались только я и шериф, взгляд которого метался, проверяя, что остальные остаются статуями. Я чувствовал, как сбоку, в нескольких шагах от меня, дрожит тело Венды. Ещё одна томительная секунда, и случится… Её резкий прыжок, выпущенные когти, оглушительный выстрел, брызги крови, удар о землю, крики боли, борьба, ещё выстрелы… Разве этого хотел Таннер!?       – Он не знает, – слабо потянул за нить напряжения Овакс, чуть сжав её за считанный миг до того, как она порвалась. – Грей больной был.       – Тогда, может… Она что-нибудь знает?       Рука, сжимавшая оружие, повернулась к Венде. Только попробуй. Я не заметил, как моя грудь оказалась между револьвером и перекошенной, кричавшей от ужаса кошкой. Мысли исчезли из головы, по всему телу разлился адреналин, ноги дрожали и готовы были отвалиться. Что я делаю!? Он убьёт меня! Он убьёт всех нас! Он сошёл с ума! Но взгляд шерифа был ясным, уверенным и твёрдым. Нет… Он знал, что делает. Если ножи не удалось спрятать, и у каждого мог оказаться один в кармане, то нужно показать нож ещё больше, чтобы все боялись пустить свои в действие. Вот только Венда любила держать всё, что могло резать, исключительно на кухне, никогда не вынося ничего за её пределы. И шериф это прекрасно знал.       Но ведь так же прекрасно мы знали это и о Саймоне. А Бруд вообще острых предметов боялся…       – В сторону, Грей! – приказал Таннер. Мне показалось, что у него дёргается глаз.       Все мышцы в моём теле одеревенели, каждое движение тянулось всё медленнее, дыхание окружавших меня существ становилось всё громче… Собрав все свои силы в единый импульс, я мотнул головой и, заслоняя собой Венду, начал отступать назад. Знаешь, что, Таннер? На самом деле ты можешь убить меня, прошить меня пулей. Но я не дам тебе навредить ей.       И вдруг передо мной из земли выросла широкая спина Редди.       – Ты, тварь, если с её головы слетит хоть волосок, я засуну твой револьвер тебе настолько сильно в глотку, что света он больше не увидит! – низко, закипая злостью, прорычал он.       – Ты забыл наш вчерашний разговор? – спокойно спросил шериф. – Тебя я тоже подозреваю.       Но, невзирая на свой тон, Таннер стал выглядеть так, словно вот-вот обрушится. Он попросту не мог выстрелить. Он не мог тыкать пальцем в небо, забирать жизни просто из-за подозрений!       Мы и правда были ему дороги.       – Да чёрт бы меня разодрал! – крикнул он, и тлеющая сигарета вывалилась из его рта, а рука, сжимавшая револьвер, задрожала и опустилась. И только когда мой разум понял, что жизни больше ничего не угрожает, я наконец до конца понял, что случилось, смог разложить ураган из мыслей по полочкам. Среди нас есть убийца, который лишил нас ещё одного близкого, милого лица.       По серьёзной, грубой, не выражающей никаких эмоций щеке Овакса катилась маленькая, лишняя для его облика, никем не виданная слезинка. Я поднял голову и посмотрел на расступающиеся чёрные облака, обнажающие уже не просто алое, а ярко-красное небо. Весь лес слышал мой сдавленный крик, раздающийся болью, пока рёбра не впились в опустевшие лёгкие.                    

***

      Три мешка картошки, целых два пакета с овощами. Теперь еда есть. Но какой в ней смысл? Мы не проживём ещё. Нас просто убьют: свои, ставшие чужими. Даже если я заколочу досками двери и окна, меня убьют. Даже если я лягу на землю и приму свою участь – “будь, что будет” – меня убьют. Даже если вдруг выйдет солнце, оно осветит пустую землю с мёртвыми телами и гниющими могилами.       Мир должен очиститься, вернуться в исходное состояние. Надо умирать. Но как же хочется жить…!       Жить. Смешное слово. Каждый понимает его по-разному, а я не понимал его вовсе. День, ночь, день, неотличимый от предыдущего… Вечно в своих мыслях, вечно в своём собственном мире, лежа на полу и рассматривая потолок, перебирая струны гитары, молча смотря на стучащие по окну капли дождя. Кто я такой? Самое жалкое существо на этой планете, которое не способно стать лучше, выйти из своего маленького купола, пробить в нём дыру и высунуть хотя бы палец без страха, что всё пойдёт не так, что я опозорюсь, превращусь из Никого в пустое место, что те, кто дорог мне, увидят одно лишь серое разочарование. Я приоткрывал этот купол, когда что-то незамедлительно требовалось, или опять же, просто чтобы не пасть в чужих глазах… в своих глазах.       А жил ли я вообще, чтобы умирать?       Голые серые стены, четыре окна, кровать, похожая на раскладушку, шкаф, гитара и два стула – мои лучшие друзья, когда по близости нет ни Венды, ни Орена, ни новых зарисовок Ская. Ха… Да я ведь наврал себе. Я цеплялся не за их сюжет, а за мысли персонажей, только тех, что были так же жалки, как и я. Никогда не понимал, как кто-то другой мог передавать мои мысли в разы лучше, чем я сам. Кто-то другой, который всегда казался мне похожим на ребёнка, не расставаясь на прогулках с маленьким плюшевым мишкой… И даже Скай жил больше, в разы больше, чем я. Он радовался каждому дню, искренне смеялся, творил разные глупые вещи… Потому что он живой. А я – главный персонаж его истории, не существующий в реальности, руководимый только страхом “не вышло бы чего”.       А кому умирать труднее? Тому, кто жил, или тому, кто уже был мёртв?       Я засмеялся, но Венда, плетущаяся по правую сторону от меня, клонившаяся к земле от веса полученных припасов, ставшая похожей на робота, не способного испытывать эмоции, даже не моргнула.       Разве это не смешно, Вен!? Как тот, кто давно умер, может не хотеть умирать!? Почему, ну почему же я хочу жить!? Что за идиотская, инстинктивная потребность… Почему же я раньше-то жить не хотел, пока не понял, что сдохнуть могу!? Дебил, какой дебил! Не люби, ведь страшно, не глупи, ведь стыдно, не веселись, ведь нет повода, не отдыхай, ведь работал недостаточно…       Поздно.       Я со злобой бросил мешки, оттянувшие плечо, заставлявшие меня постоянно останавливаться и отдыхать, на пороге, пинком захлопнул дверь, впустив Венду, не нагибаясь, ногами снял кроссовки. “Грей, я больше не приду сюда… Но ты знаешь, где меня можно найти…” – сказал он мне, как все начали расходиться. Да пошёл ты, Орен! Ты трус! Вот правда, заколоти дом, сиди и жри свою картошку, пока все вокруг умирают! Спасибо тебе, друг! Оказывается, даже такая жидкая каша, как я, больше способна на сопереживание!       А разве это не я должен ему сопереживать…? Почему я опять думаю о себе? Когда исчезла та, что несколько часов назад своей улыбкой грела мне душу!       Заткни свой рот, Грей!       Я почти что кулаком открыл дверь ванной комнаты, подошёл к раковине, глазами, полными ненависти, посмотрел на себя в зерк…       Что это за…? Существо…       Нет серой шерсти, лишь голая кожа. Три коричневых маленьких пятна на правой щеке. Черные, топорщащиеся кверху взъерошенные волосы. Тонкая, розовая линия сухих губ. Два полукруга ушей по бокам головы. И серые… Серые глаза, как у меня.       Не как у меня. Мои. Потому что это и есть я.       Я провёл руками по лицу. Опять я. Это я. Кот Грей. Кот? А кто был до этого? Я. А кто такой “я”? Жалкое существо. Нет… Кто есть я!?       Ноги подкосились, и холодная плитка приняла мой затылок в объятия. Но боли я не почувствовал: перед глазами предстало тёмное, безоблачное ночное небо, усеянное миллионами далёких созвездий, чей свет летел до меня миллионы лет – столько, сколько не существовал даже мой разум, затерянный среди пустоты, не имеющей ни края, ни конца…       – Гре####, Гре####, – звал меня тихий, нежный голос.       – Что? – ответил я Ей.       – Смотри, те звёзды похожи на личико кошки!       – И правда… – ответил я, даже не зная, куда мне смотреть, чтобы найти это самое личико. Но вдруг стайка белых огоньков сама выступила вперёд. И правда… Очень миленькое личико. Белая кошка со смешными ушками и круглыми, как от страха, глазами.       – Ой, смотри, звезда упала! Скорее, загадывай желание!       – Желание... Больше всего я хочу, чтобы этот миг никогда не кончался, – не думая ни секунды, ответил я.       – Гре####... ГРЕ-Е-ЕЙ!       Но звёзды не могут падать. Они – всего-навсего шары из раскалённого газа.       Да и желаний они исполнять не умеют.       Но мне всё равно. Я люблю мягкую траву, на которой лежит моя голова. Я люблю это огромное, чёрное небо. Я люблю теплоту тонких пальцев в моей сжатой ладони. Я люблю эту жизнь, бесконечно наполненную смыслом и счастьем, несмотря на все проблемы и беды.       Потому что я люблю Её. Потому что Она и есть моя жизнь.