Радость

      – Ну, чего сидим? – ехидно спросила меня девушка с сияющей на всё лицо улыбкой.       – Я не знаю, что играть, – ответил я, аккуратно поставив гитару на пол.       – Тогда… Давай, как всегда. Начни с любого аккорда, а я продолжу. Что-нибудь, да сыграем! – её руки зависли у чёрно-белых клавиш пианино. Маленький силуэт и огромный инструмент… Я всегда поражался, как она могла совладать с этим громким существом, при виде которого захватывало дух.       -Та-ак… – протянул я, прижимая два пальца к струнам, вновь почувствовав лакированные изгибы у своего колена. – Ну, давай.       Я медленно провёл рукой, и гитара, зазвенев, аккуратно пропела ми минор. А ведь стыдно должно быть! Тот, кто уже год в рок-группе, тот, что с восьми лет под дождём и снегом до музыкалки на своих двоих добирался, использует это великое струнное творение всего тремя пальцами, как какой-нибудь пьяница под окном ночью. Но пианино напротив с радостью подхватило этот аккорд, продолжило мою нелепость, и мне лишь оставалось встревать, когда оно замолкало.       И вдруг до моих ушей донёсся высокий, самый нежный из всех, что я когда-либо слышал, голос, чистый, как лесная роса после утреннего тумана, светлый восходящим после тёмной ночи солнцем:       

The night, the pharmacy, the streets,

      

The pointless lights in mist…

      

Half of the century he lives –

      

You can’t escape. It all persists.

      По спине и по рукам побежали мурашки, желая помешать мне играть дальше, но я вздрогнул и стряхнул их. Она посмотрела на меня, не отрываясь от клавиш, и я понял, что требуется от меня. Память – странная вещь. Иногда стоит только одной фразы, чтобы вытянуть из головы давно минувшее. Комнату заполнил мой басок, который никогда толком петь и не умел:       

…you die. You start it all anew,

      

And, like in past it shall repeat…

      

The icy ripple flowing through,

      

The pharmacy, the lamp, the street…

      Я положил ладонь на струны, и они тут же замолкли, как утихло и величавое пение гордого пианино, стыдившегося соседства с простой, скромной гитарой.       – Странные слова ты выбираешь, конечно, чтобы на музыку наложить… – нейтрально сказал я: в моей душе переругивались эмоции, всё никак не определяясь, кого сейчас поставить во главе.       – Почему странные? – нахмурилась девушка. – Один из моих любимых стихов. Ты его и выучил только ради этого… – она захихикала. – Помню путь, не помню цели!       – Так говоришь, будто о моём ржавом дуршлаге вместо башки давно не знаешь.       – Тихо! Какой дуршлаг! – замотала головой девушка. – Ничего подобного! Она у тебя… Знаешь… Как почта! Самая лучшая, причём. Доставляешь всё в самый срок, не отклоняясь ни на минуту.       – Ладно… – протянул я. – Кстати, а что в нём такого, что тебе нравится? Никогда не спрашивал…       – Да тебя самого оно как укололо, я же видела. Ну, во первых, оно короткое… – на её губах блеснула улыбка, – во вторых, попробуй вникнуть в слова, – тонкий голос заговорщически опустился. – Всё в этом мире повторяется, и мы не можем это изменить… Родился, прожил жизнь, погиб… Меняется только то, как ты живешь.       Повторяется… так же, как одинаковые, словно близнецы, будни. Которые наконец остались в прошлом.       – То есть автор думает, что, как только умираешь, всё повторяется заново? Ну, то есть, перерождение. Странно… Это же бред. После смерти нет ничего. Пустота, и всё.       – Ну… Мы ведь не можем сказать об этом точно?       – Всё равно какой-то бред… Может, ещё что-нибудь сыграем? А то что-то о смерти начали говорить. Не хочется пока что, давай оставим такое на вечер, и там хоть до утра можем думать.       Люблю субботу. Приятное ощущение, что никуда не надо ни сегодня, ни завтра.       – Ты, вроде, не хотел играть. Видишь, как тебе понравилось!       Я смотрел на неё, светившуюся счастьем, и мне хотелось улыбаться. Уголки губ чуть дрогнули и поднялись, но их тут же перекосило от невозможной боли. Я схватился руками за спину чуть выше таза: с двух сторон внутри меня словно что-то взорвалось, изрезало все ткани, раздавило сосуды…       Глаза зажмурились так, что в них заиграли разноцветные круги, а слух, в тысячи раз обострившийся, до зуда в мозге ярко воспринимал всё, что творилось вокруг; и в этом потоке из шума я услышал, как она без всяких слов и возгласов резко вскочила со стула, как в коридоре застучали шаги, как на пол упала трубка телефона, как послышался набор номера и только тогда выкриками раздались её напуганные слова…       Я что, умер…?       Вдруг пульсирующая боль в спине утихла, сменившись слабой болью в голове. Я услышал тихий, глухой плач, доносившийся из другой комнаты. Моё тело нерешительно поднялось с кровати и медленно подошло к дверному проёму, испуганно замерев. У кухонного шкафчика, тихо всхлипывая, сжалось маленькое белое существо, размахивая пушистым хвостом. Кошка с горящими, как звёзды, глазами, вчера вытянувшая меня обратно на холодный пол ванной комнаты из-под тёмного неба, а затем весь день просидевшая рядом со мной на кровати, бессмысленно рассматривая полку шкафа с замершей на ней общей фотографией, сейчас сотрясалась от каждого собственного вздоха.       – Венда…? – позвал её я, но никто не откликнулся. – Венда!       – Грей… Помнишь, ты сказал мне... Что я на себя не похожа? – она замолчала, и молчала так очень долго, отчего напряжение спокойно и размеренно шагало по мне, как по только-только вымощенной дорожке, подбираясь к самому горлу. – А что бы ты сделал… если бы оказалось, что всё это время рядом с тобой была не я, а кто-то другой… Совсем не знакомый тебе?       – Что? – прошептал Грей, сейчас больше похожий на глухой деревянный столб.       – Ты бы плакал, если бы я… убила себя?       Она повернулась и посмотрела на меня, улыбаясь, но её глаза, полные слёз, мерцали даже в темноте. Из мягких рук, опиравшихся о твёрдые согнутые колени, звякнув о пол, вывалился нож.       – Если бы вы… вы все стали свободны от меня?              

***

      Мне страшно, как же мне страшно! Я совсем-совсем один!       Я обнял Чарли, и он обхватил меня своими крошечными коричневыми лапками. Он остался моим единственным другом! Тёти Венерии… Точнее, просто Венерии… Я никак не мог прекратить называть её так в своей голове… Её больше нет! Все вокруг стали злыми! Все начали хотеть уб-б… и… Как Бруд пусто смотрел на меня, и Саймон зло сжигал меня своим взглядом! Как д-дяд… Таннер направил… пистолет на Грея и Венду, и какой ужас был в их глазах! Как Редди постоянно кричал! Я хочу назад! Хочу наза-ад! Но не тогда назад, когда не стало Пинки, а ещё раньше, когда везде все смеялись, и даже д… Да что такое! Просто Овакс! Когда он улыбался, и даже когда Грей приходил ко мне в гости!       – Прости, прости, Чарли! – прошептал я, смахивая с плюшевой макушки свои слёзы и усаживая его на подушку. – Посиди пока здесь…       Я больше не хочу к Таннеру! Я его боюсь! Но он сказал мне, что с ним я буду в безопасности… А вдруг он тоже станет подозревать меня в чём-то!       Точно…       Я же ему соврал! Сказал, что у меня нет еды, хотя у меня её ещё много… Я не всегда успевал съедать то, чем делилась со мной за хорошую работу Венерия, мне ведь много не нужно! И у меня накопилось… Я боялся, что если скажу кому-нибудь, то со мной что-нибудь сделают. Как Саймон с Брудом… Как с самой Венерией!       На глазах опять выступили слёзы, и я посмотрел на Чарли, захотел опять рассказать ему всё, что думаю… И опять он смотрел на меня сердитыми пуговицами, как тогда, когда я еле дотащил мешок из дома Таннера. Потому что сам Таннер, придя к себе, уже не мог идти. Из его ноги побежала кровь.       – Я же уже говорил тебе! – закричал я. – Я бы обязательно поделился, если бы меня попросили!       “А я уже спрашивал тебя, зачем ты тогда всё это взял. И ты не ответил,” – сказал он.       – Потому что… потому что… Я не знаю, почему!       “А я знаю. Ты хотел, чтобы от тебя все отстали. Потому что ты лишний раз за порог выйти боишься. Поэтому тогда и не пошёл с Венерией к Грею, потому что до дома шерифа ближе идти”.       – Ты прав…       “Знаю, что прав. Ведь игрушечные мишки не умеют разговаривать,” – сказал Чарли и умолк.       Если бы я только знал, что вижу её последний день… Почему, почему я такой пугливый? Почему я не могу быть таким же смелым, как Овакс или Таннер? Как другие! Почему я боялся Саймона, даже когда всё было хорошо, зачем я всегда слушался его!? Зачем я послушался его злого взгляда и тогда, на собрании!? Зачем поднял руку!? Никто меня за это точно не простил… Только Венерия.       А теперь её нет!       Я завалился на маленький деревянный стул со спинкой, и он опасно скрипнул. Меня опять душили слёзы – я забывал, как дышать. Все бросили меня! “Но я ни к кому не пойду!” – закричал я, заваливаясь головой на стол, размазывая бегущие по щекам сквозь шерсть капли прямо по листочку с моей историей, которую я почти дописал. Ночью, перед днём рождения Пинки… Но уснул с карандашом в руках прямо на самом интересном месте. Я немного успокоился, включил лампу на тоненькой ножке и пробежался глазами по последним строчкам:       “Не имея ни малейшего понятия, что делать дальше, он выбежал в коридор и завернул за угол, но вдруг, словно что-то забыв, вновь втиснулся в дверной проём:       – Ж-жди здесь! Никуда не уходи! – крикнул он ей.       Но она даже не посмотрела в его сторону. В её глазах отражалось лишь полное безразличие.”       Однажды Грей, прочитав первые страницы, сказал, что главный герой слишком похож на него… Я задумался над этим и понял, что это и правда так. Но этого я совсем не хотел, и некоторые главы пришлось переписывать с самого начала. Теперь концовки точно никто не увидит… Я ни разу не садился за этот листок, как всё случилось! Я просто не мог!       И всё равно это читать уже никто не будет… Кому оно теперь нужно!? Кому я сам теперь нужен!? Я как таракан среди разъярённых зверей!       Я начал сминать листы один за другим и бросать их на пол, не жалея ни единого часа, проведённого за ними. Зачем! Зачем всё это мне было нужно!? Чтобы показывать что-нибудь на наших “творческих вечерах” наравне с талантливо, безумно красиво собранными букетами Венерии, рисунками Венды, странными историями Джевина? Но их ведь больше не будет! Никогда и ничего не будет!       Бумажки сбежали со стола на пол, и только тогда я вспомнил про свой блокнот. Наполовину пустой… И ещё пять штук, полностью исписанных, внутри стола… Вырывать и сминать каждый листок? Почему же я просто не потерял их, как другие блокноты…!       Я потянулся в кармашек, и достал оттуда маленькую бумажную книжечку, рассматривая первую страницу. Этот блокнотик я сделал в день своего рождения, почти восемь месяцев назад, и попросил всех написать свои пожелания на одном листочке, чтобы мои друзья всегда могли быть со мной. Я читал каждую надпись, и знакомые голоса говорили в моей голове:       “Чтобы клавиши ксилофона не западали!” – Орен.       “Вдохновения,” – Овакс.       “Я бы написала тут много чего, но места слишком мало!!! Радости, веселья, любви!! :>” – Венда.       “Чтобы башкой в воду меньше падал!!” – даже Саймон.       “♡ Мы любим тебя! ♡” – Пинки.       “Чтобы корональные выбросы массы не мешали электронике в твоём доме,” – Клюкр.       “Здоров ья, и с частия” – Бруд.       Дальше читать я не смог. Глаза покрылись мутной пеленой, и блокнот выпал из рук на пол. Это написали мои друзья. А те, кого я видел сегодня утром, мне не знакомы.       – Что м-мы будем делать, Чарли? – обратился я к своему другу. – Что же нам делать?       Но он больше ничего не хотел мне говорить, а только смотрел на меня чёрными, отливающими белый свет лампы, глазами. Только сейчас я почувствовал, как хочу спать: уже почти четыре часа утра, а мои глаза не закрылись ни разу. Мне слишком страшно. И плохо. Я никогда не думал, что может быть больно, даже если я не споткнулся, не упал и не ударился. И я никогда не думал, что смер… Я не могу даже думать о ней даже сейчас… Что смерть и правда существует. И что она забирает тех, кого ты так любишь.       Я лёг рядом с Чарли и обнял его, пытаясь заснуть. Мои руки представили, что вместо Чарли я обнимаю Венерию… Или Пинки. И им стало тепло.       …и что есть те, кому нравится смерть.       Входная дверь истошно закричала и с тяжёлым грохотом свалилась на пол; мне показалось, что я услышал, как о стены бьются её разлетевшиеся во все стороны деревянные щепки. ЧТО ЭТО!? ЧТО ЭТО БЫЛО!?       Я завопил, крепче сжал Чарли и неловко вскочил, свалившись на пол. И тут же заполз под диван, собирая собой пыль и паутину. “Бах! Бах! Бах!” – застучали шаги в коридоре. КТО ЭТО!? Я прижал ладонь ко рту, чтобы снова не закричать. Пусть он уйдёт! Пусть он попал сюда случайно! Пусть он пришёл не за мной! ОН ВЕДЬ ЗА МНОЙ!?       Почему я не пошёл к Таннеру!? Почему!? Я жалею… Я жалею о всём, что делал в своей жизни!       Из дверного проёма высунулась нога из чистого металла, которая точно весила больше тонны, отлила золотом от забытой на столе лампы. Гарнольд!? ЧТО ОН ЗДЕСЬ ДЕЛАЕТ!? ОДИН!       – Я знаю… ты есть здесь… еретик… – раздался сухой голос, похожий на скрежет когтей по стеклу.       Я не поверил своим ушам… Я не поверил своему всему! Гарнольд не умеет разговаривать! Он умеет только мило пищать!       – Ты слаб… и жалок. Никто не верил… мне. Из-за тебя, – дополнил робот фразу, сводившую конечности от ужаса.       Две ноги заметили упавший блокнот, переместились к нему, и тут же начали его топтать; я чувствовал, как каждый удар раздавался болью по моему телу. Скребущийся по спине страх не позволял даже отвести глаза.       – Теперь я… Силён и вечен. Ты не верил мне… Никто не верил мне… Но мой повелитель даровал мне силу. Чтобы уничтожить тебя! И всех грешников, как ты! Чтобы даровать миру спасение! Вырвать с корнем сорняки, что засоряли собой существование! Внемли же! – закричал голос, и вдруг закашлялся, будто в его горле застряло что-то острое и твёрдое. Кашель, больше похожий на бульканье, проник в каждый уголок комнаты, закатился и под диван. Я зажмурился и сжался ещё сильнее, раздавливая руками Чарли. Это всё сон! Это всё сон! Кошмарный сон! Я сплю! Я наконец уснул!       – Динь! – сказала спрятанная внутри Чарли музыкальная шкатулка, всегда успокаивающая меня бессонными ночами. Я случайно задел её пальцем.       Шаги прогремели прямо у моего уха. Дышать сразу же стало легко и хорошо, приятный прохладный воздух пробежался по моей макушке, в глаза ударил свет…       Это потому что диван надо мной встал на дыбы.       На пол громко упало что-то длинное и металлическое. Я сразу захотел повернуться, осмотреть этот предмет, но шея не двигалась. Огромная, жёсткая рука пятью стальными пальцами схватила меня за шкирку, выдирая шерсть, и подняла в воздух моё обмякшее тело. Тёмный экран вместо лица. Тёмные зубы, торчащие из-под него. Тёмное, блестящее создание. И вонь, настолько невыносимая, что даже мои замершие чувства вырвало от неё.       Диван с грохотом встал на место, одна его ножка с хрустом обломилась, подушки повалились под ноги Гарнольду. А Гарнольд улыбался. Гарнольд не умел улыбаться. Рука робота потянулась вниз, и только когда это упавшее длинное и металлическое оказалось перед моими глазами, я понял, чем оно являлось.       Заострённым куском железа, похожим на копьё.       – Пади… Грешник! – проскрежетал его шёпот.       И холодный металл тут же полетел в меня.       – М-А-А-А-А-А-А-А… М-А-А-А-А-А-А-А…! – только и успел закричать я.       А дальше была темнота.              

***

      Никто не издал ни малейшего звука. Это было просто бессмысленно. Изуродованное тело с буро-голубой шерстью, лежавшее на столе в луже собственной, почти полностью высохшей крови, выставленное всем напоказ, кричало громче всяких возгласов. Из его головы, прямо из разорванного глаза, торчал чудовищных размеров прут из металла, прошивавший череп насквозь так же легко, как заточенный нож вгрызается в переспелое яблоко. На тошнотворном, испещрённом ржавчиной, смешанной с кровью, заострённом конце куска железа висел маленький лист бумаги.       “Лжец,” – красовались на нём четыре кривые буквы.       Желание развернуться и уйти в забытьи, словно ничего и не произошло, превратилось в необходимость. Но я и Венда оставались теми случайными прохожими, благодаря которым Овакс и Таннер не могли сцепиться с Редди и Дюрплом, не могли решиться пополнить совсем маленький, состоящий из одной строчки, список мёртвых тел, что видела эта поляна за всю свою жизнь. Правда… Ни Редди, ни Дюрпла рядом ещё не было. И Орен, как и обещал, не пришёл.       Сколько я так стоял? Уже не помню. Когда мы пришли, нас встретили две фигуры: бледно-салатового и бледно-бежевого цвета. Овакс сидел на скамье, почти невидимый. Его разум точно был где-то далеко отсюда, обшаривая каждый куст, исследуя каждую вытоптанную тропинку, заглядывая под ветвь каждого дерева в бессильных попытках найти хоть упоминание о том, кого уже нет… Или не таких уж и бессильных, судя по постоянным разворотам зелёной головы в одну и ту же сторону… А шериф осматривал бездыханного, развороченного Ская со всех сторон. Поделился с нами он только циничным, тупым своей простотой выводом: чтобы так пробить череп, надо было "приложить огромную силу". Под тонкими, совсем не похожими на медвежьи, когтями, Таннер не нашёл ни намека на кровь: ни чужой, ни самого Ская. Он даже не защищался.       Сухой, молчаливый расчёт, доведённым этим убийством до абсолюта отсутствия жалости. И так я думал, пока не посмотрел в глаза шерифа, полные немой скорби к двум… к четырём, если сердце разрешит вспомнить Бруда и Пинки, беззащитным существам, просто не способным никого обидеть, просто оказавшимся под чьей-то тяжёлой рукой. Эта скорбь проблёскивала на его лице незаметно для меня, как блестел в содрогнувшейся руке, направленной на близкого, револьвер. Если бы Таннер умел плакать, то он сделал бы это прямо сейчас. Мы не смогли сохранить никого. Даже самих себя.       Солнце больше не выйдет.       – Скай… – прошептал я, поднося к сгорбленной спине, не вздымающейся от вдохов, ладонь. – Прости нас…       Меня сдувало ветром: рвущиеся вперед потоки воздуха, созданные моим же разумом, относили меня от неподвижного тела.       – За что ты извиняешься перед ним? – хрипло спросил меня Овакс, развернувшись. – Ты не видел его даже нигде, кроме собраний. Ты ничего не делал, чтобы его спасти. Ровно как и ничего не делал, чтобы навредить.       Я промолчал, разглядывая продолговатое железо, от которого веяло болью и смертью, почему-то не чувствуя ни страха, ни тошноты. Откуда оно могло взяться? Да откуда угодно… “Приложить огромную силу”. Ха… Что-ж, ну, хотя-бы я вне всех подозрений, наравне с Ореном и Клюкром, про существование которого все, кажется, забыли. Ни одной вести от него. Может, он уже тоже мёртв, просто мы не знаем…?       Вне подозрений и Венда. Точнее… Подозревать её просто невозможно. На неё и смотреть-то с трудом удаётся.       – …что я буду делать без тебя? – еле смог выдавить я, удерживая отброшенный в сторону нож ногой, чтобы никто из нас не мог его взять.       – Умрёшь? Мы все умрём, Грей. Но я хочу, чтобы ты жил…       – Я не понимаю...       – Я себя не понимаю.       – …       – Может, ты просто наконец отжахаешь меня? В первейший и последнийший раз. Ты ведь хочешь, я знаю… – хохотнула сквозь слёзы. – А потом я мило перережу себе глотку. Идёт?       – Что… ты мелешь?       – Если бы ты только знал… кто убил Венерию, то ты бы говорил вещи похуже…       – Прекрати. Тебе плохо...       – …а я знаю. А тебе лучше не знать.       – Это был Ред… Редди!? Но откуда ты это з…       Она отвела взгляд от своих крепко сжатых коленей и залилась кашлем, который вдруг перерос в громкий, безумный смех, эхом отражавшийся от стен, срывающий голосовые связки. Но этот смех долго не продержался среди тишины, медленно превращаясь в душераздирающие рыдания.       – Зн-наешь… Зна-аешь, почему я вс-сё ещё… не лежу-у м… мёрт-твая!? С но-ожом в руках!?       Это… Благодаря мне? Благодаря моей заботе? Но вместо этого, чувствуя, как на бешено бьющемся сердце расползается порез, я сказал:       – Потому что умирать невероятно страшно.       Она замолкла. И легла на мою грудь. И, тяжело дыша, уснула. И долго всхлипывала во сне.       Этого ведь всего не было? Не было, да!? Я посмотрел на неё, тихо стоявшую позади. Одна её ладонь лежала в моей, вторая лежала на лице, закрывая красные, мокрые, уставшие глаза: “Веди меня, куда хочешь. Мне уже всё равно”. Нет… Всё это было. Кто убил Венерию…? Она точно этого не знает, просто уже не может держаться. Просто её сломанный разум рисует в голове ужасные узоры, похожие на искажённые лица мёртвых друзей. И я ничем не могу ей помочь. Один утопленник другого из болота не вытянет.       Когда она уснула, этот поганый нож, оказавшись в моей руке, никак не мог вылезти из неё. Он манил своим серебристым лезвием, тёплой рукояткой… Но был тупым, не способным разрезать даже лист бумаги, не разрывая его. Если бы не моё желание им заниматься, боюсь представить, где он мог оказаться и… в каком виде бы он оказался.       – Отойди от тела, Грей, тут уже ничего не сделаешь, – вырвал меня из противной памяти Таннер, и я послушно подчинился его словам.       Его шляпа с поблёкшей золотой звездой подошла ко мне вплотную, и я почувствовал до удушья острый, противный запах дыма. Таннер посмотрел в мои глаза и прошептал так, чтобы и без того мало заинтересованная в нашей беседе Венда ничего не услышала:       – Что думаешь, парень, хороший из меня шериф? – с усмешкой сказал он. – Да не смотри так, не покалечу. Я бы и вчера не смог в тебя выстрелить. И в твою подружку тоже. Да и в этого поганца Редди, наверное. Он слишком за себя боится, чтобы начать убивать, как бы себя не строил.       – Это он… Оваксу…? – дрожащим голосом спросил я.       – Он. Знал бы ты, как он дрожал потом. Да и вчера он хоть и полез под револьвер, как и ты, трясся больше твоего… Извини, что так вышло, парень. У самого уже крыша едет.       Я не думал об этом ни вчера, ни сегодня. Почему Редди – тот, что ненавидел меня больше всего, – вступился за мою шкуру? Так ещё и перед тем, кто… Совсем не испытывал ко мне таких злых чувств! Ведь правда? Не испытывал…?       – У-у тебя нет подозрений?       – Подозрения есть всегда. Но подозрениям ещё нужна уверенность. А вот этой уверенности… Вот ты сам скажи, Скай кому чего мог сделать? Кроме Джевина, разумеется, с их вечными писанинами. Но ты и так всё своими глазами видел, что с Джевином стало… – Таннер закашлялся и повысил голос, осознавая, что от слуха Венды всё равно ничего не скроется. – Правда, тут дело такое. Могила его разрытой оказалась. А тело пропало.       Я уставился на него, как на новый, только что изваянный памятник.       – И ты говоришь об этом так спокойно!? – перебил я шерифа.       – А что мне делать? Бегать по посёлку и заглядывать в дома, “мёртвого трупа не видели?” Бегать я уже не могу, как видишь, Саймон постарался…       – Саймон…? – опять встрял я, хмуря брови на лице Таннера.       – Саймон. Не перебивай. Не знаю, какому биологу Джевин понадобился, не сам же он выкопался. Но какое до него теперь дело? Не оживёт уже.       Я неопределённо кивнул, но в поток мыслей закрадывались вопросы. А что бы сказал Таннер, если бы на месте Джевина оказалось тело Пинки? Так ли бы ему было безразлично? Но в глубине души я радовался тому, что это животное в накидке даже после смерти в покое не оставили. Вот бы ещё про Саймона, этого противного Саймона, что-нибудь похожее услышать… А ещё лучше, найти убийцу Венерии и Ская и медленно растерзать его на этом же столе, чтобы он на виду у всех кричал от боли.       Это ведь не я об этом подумал? Так…? Так!?       – А вот с Венерией… – медленно продолжил шериф, словно услышав мои тёмные, поглощающие, случайно попавшие в голову мысли. – Ты не глупый, Грей. Ты всё понимаешь… Как спилить яблоню за то, что она цветёт.       Он схватился за лавку, пододвинул её ближе к нам и аккуратно опустился, на миг сморщившись, сгибая ногу. По молчаливому согласию ни мой взгляд, ни взгляд Венды, ни Таннера не касался тела Ская – будто бы его здесь не было. Повернуться и посмотреть на него означало признать, что наш мрачный разговор бесполезен и тщетен и что он попросту тратит последние секунды, отведённые нам. Отведённые… хотя бы чтобы закопать в землю измученного друга. Но ни одна лопата не вытягивала вверх своё древко из впившегося в траву лезвия, ведь этих лезвий поблизости совсем не было.       Теперь без лопаты как без рук! Никогда не знаешь, когда придётся хоронить близкого!       – Когда вы разбежались вчера, мы с Оваксом… Точнее, больше он… прочесали всё вокруг. Знаешь, чего нашли?       – Кровь на траве. И на дереве, – ответил сам Овакс, всё это время вникавший в нашу беседу, и на этом его фраза закончилась.       Венда вздрогнула, как громом поражённая, и нервно, глубоко замурлыкала, опускаясь до самых низких нот, затряслась, прижалась ко мне и тут же пугливо отстранилась: её руки дотронулись не до моей спины, а до куста розы, покрытого острыми шипами. Нет, я не надеялся, что Венерия жива – никто не надеялся. Но услышать слова “да, и она мертва” было сравни наступить на ржавый гвоздь, прекрасно видный на отполированном до чистого блеска полу.       “Мертва, прямо как ты. Правда, Скай?” – спросил я труп, не оборачиваясь. Он промолчал.       – След… привёл нас к реке, – продолжал шериф. – И оборвался.       Я сильнее сжал белую ладонь, пытаясь успокоить частое, судорожное дыхание за спиной, вырывающееся из начинающихся рыданий. Зачем он нам всё это рассказывает? Чтобы сделать нам хуже? Что за марафон правды после тысяч слов лжи!?       – Тебе плохо, Венда? – спросил Таннер, взглянув сквозь меня на обладательницу шатающегося, ещё сильнее, чем мой, хвоста. Она одновременно и кивнула, и отрицательно покачала головой.       – А Венерии не было, по-твоему, плохо? – проговорил он, смакуя каждую букву. – Когда ты ей в грудь нож всадила?       – Таннер…! – закричал я, но в мою руку вонзились когти, заставляя молчать.       – Грудь… ножом…? – повторила кошка. Душераздирающая тоска по подруге на её лице тут же сменилась злостью. – Ты ничего не знаешь.       Я сидел между двух пожаров, готовых в любой момент поглотить друг друга. Вместе со мной. И моё плечо уже чувствовало жар: Венда схватилась за него, отводя в сторону, чтобы с вызовом посмотреть шерифу в глаза.       – Ты не знаешь ничего! Ха-ха-ха-ха! – засмеялась она, перейдя на громкий, близкий к помешательству шёпот. – Ты проверяешь мою реакцию. Ты ткнул пальцем и попал в меня! Тебе нужен виновный. Чтобы скинуть на него всё. Тебе нужен кто-то, чтобы ты смог выстрелить в него и спокойно лечь спать. Чтобы ты мог думать… что хороший шериф. Хотя ты знаешь, ты должен знать, что я всё время была с Греем! Я поняла… Хорошо! – кошка подорвалась с лавки и развела руки в стороны. – Стреляй! Застрели меня!       – Венда… – взмолился я, встретив её взгляд, полный паники, смешанной со страхом и яростью.       – На самом деле ты права, – невозмутимо сказал Таннер, доставая сигарету. – Да, я и правда просто ищу виноватого. Один выстрел, и всех наших проблем как не бывало, просто подумай…       – Т-ты ещё смеешься! – крикнула Венда, улыбаясь. – Смешно тебе!? Мне-то понятно, почему смешно! А ты…! Ты!       Она сорвала перепачканную кровью бумажку с прута, торчавшего из Ская, и сунула её в руки шерифу.       – Лжец…! Держи! Тебе это пригодится!       Таннер усмехнулся и схватил листик средним и указательным пальцами.       – Пригодится.       – Хороший ли ты шериф? Подумай сам! Подумай, Таннер…! – истерично залилась кошка. – Сколько нас осталось!? Восьмеро!? Спроси остальных! Пусть остальные скажут тебе!       – Успокойся, Венда! – закричал я.       – Что “Венда”? Что “Венда”!? Что, Грей!? Я уже двадцать шесть лет как Венда!       Двадцать… шесть? Откуда это число? Как мои мысли ни шарили в памяти, выудить его оттуда им не получалось.       Я чувствовал себя лишним, наблюдателем, оказавшимся здесь по чужой воле. Таннер и Венда сражались мыслями, взглядами, жестами, вели какую-то странную, понятную только им самим игру. Но шериф поднял свою излюбленную защиту – молчание и впитывание всех летящих слов, а та, что пыталась её пробить, кидалась всем подряд. И я боялся, что сложенные на груди руки в любой момент молниеносно кинутся к поясу, на котором висел револьвер.       – Да прекратишь ты или нет!? – вновь возник Овакс. – Поняли мы, что ты не убийца. Таннер на нервах играет. Ты бы Ская так не прошила.       – Вы… в-вы просто… Я вас всех…! – задыхалась Венда, опускаясь рядом со мной.       – Если убийц не двое, разумеется. Или даже трое… – наконец соизволил издать звук шериф, сощуривая глаза, поднимаясь с лавки. Он обратился ко мне: – Друг не придёт?       – Д-друг…? Орен… Нет. Он сказал…       – Ладно. Где же тогда, интересно, наши друзья-спортсмены?       Таннер как ни в чём не бывало отступил и вновь зачем-то наклонился к Скаю, а Венда зашипела в моё плечо, приняв его за микрофон:       – Скажи мне, с-скажи… Я похожа на убийцу? – прошептала она, рассматривая меня глазами с идеальный круг.       – Я не… Нет. Нет, – таким же голосом ответил я ей.       – Я уйду... отсюда!       Она потерянно прошла несколько шагов в неизвестном направлении, но остановилась и посмотрела на ошарашенного меня, а затем бросила испуганный взгляд в непрерывно следящего за ней Таннера, через секунду вновь оказавшись рядом со мной.       От шерифа исходила тихая, молчаливая угроза, которая грозила… пока грозила только странными, ничем не обоснованными словами, от которых Венда, стоявшая на грани срыва, вот-вот могла свалиться в обрыв, и я уже не знал, как бы смог достать её оттуда. Убрать и спрятать все ножи. Всё, что может резать и колоть. Всё острое и опасное. Следить за её руками. Знала бы она, насколько сильно я сам не хотел тут находиться. Оказаться бы сейчас дома, за закрытой дверью, в нежных объятиях стен… Как будто с самого начала идти сюда было желание.       На багровом горизонте под облегчённый выдох наконец показались две размытые тени, росшие мучительно медленно.              

***

             – Твою же мать… – процедил Редди, рассматривая то, что – точнее, кого – все уже успели увидеть за сегодня. – И вы чё, остолопы, тупо пялились!?       Дюрпл показал какой-то намёк на брезгливость, поведя бровями и отвернувшись.       – Да. Вас ждали. Вы где были? – спросил Таннер, поднявшись.       – Одного друга нашего заходили проведать… Он не открыл всё равно. Так что, насрать.       – Говори всё! – раздалась чёткая, односложная и недвусмысленная команда.       – Да тут нечего рассказывать, собсна. Пришли…       – К кому!? – озвучил шериф вопрос, посетивший и меня.       – Без разницы! Чё разорался!?       Редди просто издевается, ведёт себя, как придурок! Что за идиотская перекличка!? Я ничего не понимаю! Но ведь Таннер сам сказал, что Редди не может быть убийцей – в чём он его подозревает? А Овакс почему молчит? Его взгляд полон ненависти, а он молчит! Дайте мне уйти, пожалуйста! Просто схватиться за Венду и уйти. Никогда не появляться здесь. Просто уйти. Это что, так сложно? Я никогда не хотел видеть смерть, я забыл, что она даже существует, пока оно не пришло! А кто хочет видеть смерть…? И если хотят, то зачем, зачем они этого хотят?       – На руки смотри! – бас Редди заставил воздух вздрогнуть. – И чё, видишь чего-нибудь? Дюрпл, покажи ему.       Две изрытые мозолями, но безупречно чистые фиолетовые ладони послушно вытянулись вперёд.       – Если ты думаешь, что мы пострела грохнули, подумай ещё…! Погоди-ка… – Редди обвёл всех взглядом, почему-то остановив его на мне, пошевелив серые шерстинки. – Мы все тупые! А если, вот, кто грохнул всех, уже сидит прямо перед нами!?       Он указал пальцем на шерифа, обречённо прикрывшего лицо рукой. И сейчас же потупил глаза, самостоятельно услышав всю бредовость своей фразы, заново прокрутив её в голове.       – Идиот… – прошелестел Овакс. – Перед тобой два раза оружием махали, и ты слюни пускал, а так ничего и не понял. Плохо, что я успел встать тогда, и ты остался без пули в башке.       – Угу. Нет, я понял кое-что. Что шериф наш – ссыкло, – заключил Редди без намёка на что-то, хоть чуть-чуть похожее на стыд, страх, даже на жалость к никуда не девшемуся Скаю, забытом в порывах взаимной ненависти. – Пошли, Дюр, без понятия, чё мы тут делаем. Только зря прогулялись… Да уродство увидели.       Таннер лишь молча смотрел на них, держа Овакса за плечо, что не было перемотано, словно во взгляде зелёных глаз было желание погнаться за двумя удаляющимися фигурами, но такового не наблюдалось и в самый сильный телескоп.       – Бесполезно, Таннер! Всё равно все слабые скоро сдохнут! – крикнул Редди, не оборачиваясь. – Это закон природы! Выживут только сильные!       И этот выкрик сломал во мне что-то. Мы изо всех сил пытались держать наш мир в живых, вгрызаться в его расходящиеся части клыками, когтями, сдирая дёсны и пальцы в кровь. Но ничего не вышло: всё наконец с грохотом развалилось. Не было больше никого, кто смог бы склеить осколки воедино, собрать из них жизнь... И даже если не мою, так жизнь других!       “Ничего, он наговорил достаточно,” – успокоил то ли себя, то ли невидимого наблюдателя Таннер; он встал, взвалил Ская на плечо, стиснув зубы от прилившей к ноге боли, и тихо спросил его, будто измазанное в крови тело могло ответить:       – Лжец…? Кому ты мог так наврать, а? Пошли разберёмся, Скай.       И тот, на кого я уже не мог полагаться, отправился в сторону дорожки, ведущей к голубому домику. А Овакс с таким видом, словно с его спины отделился маленький кусок огромной скалы, сделав неподъёмную ношу чуть легче, исчез среди деревьев.       И… что…? На этом всё…?       Я сидел в ступоре, не пытаясь делать и попытки соображать. Перед моими глазами только что пронеслось какое-то паршивое кино, которое я обязан был посмотреть, и из любой предугаданной мною концовки произошла та, о которой я и знать не мог – Ничего. Ничего ничем не закончилось. Осталась только кровавая лужа на столе, очертания уходящего шерифа, неясные подозрения, покачивающаяся из стороны в сторону Венда с закрытыми глазами…       И шёпот Таннера, который я услышал и тут же забыл, отвлечённый почти состоявшейся, но угасшей истерией. “А знаешь, почему бы я её не застрелил? Потому что ты всё ещё жив. На тебе ведь нет ни одного пореза”. Так я наживка? Червяк, болтающийся на крючке?       Мысли закрутились в голове безумным хороводом, с каждым стуком каблука набирающим всё большую и большую скорость.       Запах свежескошенной травы. Капюшон... Он не мог вырасти из ткани. Это и правда была другая кофта, надетая взамен… кровавой? В спешке оставленный включенным свет. Венерия. Нож. Лжец.       …я убила себя.       Нет… Нет-нет-нет!       Венда – убийца, летом идёт снег, на яблонях растёт хлеб, неживые предметы чувствуют боль. Я схватил её за плечи и пытался высмотреть что-то в сузившихся зрачках резко раскрывшихся глаз. Ты ведь не можешь быть…? Пожалуйста, выдай себя! Скажи мне, что это неправда! Но ведь Скай… Она никак не могла так его изувечить! “Если убийц не двое, разумеется…”       – Умоляю тебя, бежим отсюда! – прокричал я.       И побежал. А она – за мной. От чего я бежал? Осознание ведь не обогнать… Нет, нет, я обманул себя! Я всё выдумал! Это просто совпадения, это всё мне кажется… Я просто потерял рассудок. Она никого не убивала! Что со мной!? Это ведь невозможно! И мысли, что Венда может убить, просто не должны существовать! Она ведь даже ранить не может…!       Плечо с засохшей кровью засмеялось, раздаваясь болью, расцарапанная спина поддакнула ему, ладонь с четырьмя отметинами от клыков хихикнула, а вид безумных глаз Венды упал со смеху, если бы он мог это сделать. И ещё тысячи раз, когда когти из белых пальцев втыкались в моё тело недели, месяцы, годы назад, но я не обращал внимания.       Может.       Рядом с тобой убийца. Ты не знаешь, что в её голове. Оттолкни её. Убеги в другую сторону и спрячься! Расскажи Таннеру. Пусть он застрелит её. Одной опасностью будет меньше. Никогда! О чём я думаю!? Не может этого быть! Венда – не убийца! Я ведь могу доверять ей, как себе! Она никогда меня не предаст! Она НИКОГДА и НИКОГО не предаст!       Руки беспорядочно метались вдоль тела, но мне показалось, что я каким-то образом, не поднося ладоней к груди, смог её разодрать. Кажущиеся больному рассудку кости и кровавые ошмётки вываливались из меня, волочась по земле. Я знал, что не могу верить ни глазам, ни ушам, ни коже, ни запахам… Но я даже не представлял, что не могу верить своему сознанию.       Не представлял, что теперь не могу верить и единственной из тех, кому мог верить.              

***

             Наглухо закрытая дверь, глаза, привыкшие к темноте в занавешенных во всех комнатах окнах, судорожно повешенный на кухонном шкафчике замок, погашенный повсюду свет, тёплое тело кошки на холодном полу, укрытом мягким ковром, зудящее чувство, что кто угодно может услышать все мои мысли, звон в ушах от стоящей тишины. И страх. И неуходящее ощущение приближающейся сквозь скалы, деревья и бетонные стены смерти. И крик разума, вымаливающий ответ на вопрос, почему Венда всё ещё рядом со мной. И мои бесполезные попытки дать ему ответ.       – Рассказывай! – закричал я, смотря в её измученное лицо, чувствуя, как колет в груди от каждого слова, покидающего мой рот. – Рассказывай мне!       – Мне нечего тебе рассказывать…       Я часто задышал, будто бег всё ещё продолжался, хотя он кончился десять минут назад, а в моём сознании – на целые дни раньше.       – Грей, а у тебя никогда не было чувства, будто ты… стоишь на клочке земли?       – Что?       –…а вокруг тебя только пустота. И если ты сделаешь шаг, то провалишься в неё…       Я задумался. И ответил:       – Оно у меня сейчас.       – Я спрошу тебя ещё раз. Я похожа на убийцу?       – Я х-хочу верить, что нет! Я хочу верить, что ты на это не способна!       – Хотя, можешь и не говорить... В который раз ты смотришь на меня. И я вижу. Ты меня боишься.       – Нет! Просто... – я не нашелся, чем продолжить это "просто". Что "просто"?       – А ты доверяешь мне? – прошептала она совсем тихо. – Ты можешь доверять мне сейчас? Когда после стольких лет вместе наступила эта неделя?       Я промолчал, присаживаясь на пол.       – Ты так и не ответил на мой вопрос. А что, если все эти годы рядом с тобой была не я?       – Почему не ты!? Почему ты так думаешь?       – Как я тебе докажу…?       – Что докажешь!?       Она захихикала.       – Спасибо тебе, что ты убрал все ножи. Я всё ещё хочу жить. Если ты думаешь, что я убийца, то ты прав… Но пока не до конца. Я убью себя. Я убью себя, Грей… Когда… убили Венерию… Я поняла, что должна это сделать. И тебе будет только лучше. Ведь ты никогда не узнаешь… кто её убил.       – Замолчи! Я не хочу это слышать!       – Я хочу жить, Грей. Но тебе плохо из-за меня. Я тебя люблю. И я хочу быть рядом с тобой.       – Я тоже! – я почувствовал, как по лицу бежит слеза. – Венда, успокойся, пожалуйста! Не надо так говорить!       – Видишь, даже сейчас тебе плохо от моих слов, – кошка улыбнулась, и её глаза блеснули в темноте, – скажу по секрету, не только тебе. И не только от слов. Далеко не от слов…       – Прости меня! Прости! Ты не убийца! Я знаю! Прости меня! Я сказал совсем не то! Совсем! Я не хочу тебя подозревать! Это невозможно! Я боюсь! Но боюсь не тебя! Боюсь, потому что жалок и пуглив! – проговорил я одним предложением, всхлипывая.       – Тут дело не в этом. Я и так знаю всё сама. Я просто хотела узнать у тебя. Я думала, Таннер убьёт меня сегодня…       – Он не верит, что это ты…! Никто не верит!       – Зато я верю! – её выкрик сотряс стены.       – Да замолчи, прошу тебя!       – Почему мне замолчать? Ты ведь понял всё сам. Ты понял то, чего не понял шериф. Это потому что ты знаешь меня лучше всех.       – Это совпа-адения! – я уже не скрывал свой плач. – Это глупые совпадения! Зачем ты врёшь мне! Ты говоришь… что просто хотела узнать у меня! Зачем ты хочешь, чтобы я думал, что ты убийца!? ЗАЧЕ-ЕМ!?       – Чтобы тебе не было меня жалко. Когда я убью себя.       Я закрылся руками. По щекам текли слёзы. Я не понимал ничего, я был бессилен, слаб и беспомощен. Мысли слепились в кучу, из которой выглядывала только одна – та же, что и ночью, та же, что и все эти дни. Я ведь просто не смогу жить без неё… А если она ещё и своими руками это сделает, я повторю за ней. Как бы больно и страшно это ни было. И мне уже всё равно на умирающий мир вокруг, когда умирает мой мир, мой собственный маленький мир из четырёх стен, гитары, Орена и Венды. Скаю повезло. Он покинул нас мгновенно и моментально. Страдал бы я, если бы мне насквозь прошили мозг? Я ведь даже не понял бы ничего. Мне не пришлось бы сейчас выслушивать всё это, своими глазами наблюдать, как остатки моего существования продолжают потрошить.       И вдруг я услышал всхлипы, которые изначально принял за свои. Они доносились откуда-то спереди. Венда сжалась в той же позе, в какой согнулось моё жалкое тело.       – Гре-ей… – прошептала она. – Послушай…       – Ч-что?       – Обними меня. Пожалуйста.       Я придвинулся к ней и обхватил руками за спину, создавая щелчки разрядов на шерстяной водолазке, но Венда никак не ответила, прижав ладони к полу. Холодно. Она и не должна была отвечать. Это её просьба, её желание, и я не мог его испортить… Хотя бы единственный раз в жизни ничего не испортить. Наши мокрые лица прижались друг к другу, через миг заключая самый противный, но глубоко желанный, согревающий поцелуй, который мог оборваться в любой момент, как и жизнь каждого из нас.       Мы сидели и плакали неизвестно от чего и неизвестно сколько, вдыхая друг друга, желая насытиться навсегда, на целую вечность, что ждала нас впереди. Ведь в этой вечности не могло быть ни её, ни меня…              

***

             Гладкие, отливающие белым стены больничной палаты, яркий запах лекарств вперемешку с тошнотворной вонью еды – кажется, риса, который был сварен до жидкой однородной массы, – мягкая больничная койка, заменившая твёрдый паркетный пол. Тумбочка с валяющимися упаковками от таблеток по правую сторону и стойка капельницы с мешком, полным жидкости, по левую. От неё тянется трубка и втыкается прямо в меня – в вену вливается коктейль из физраствора и ещё чего-то, известного только докторам, что обычно помечают это “что-то” извилистой закорючкой.       А другую мою руку держат, тоже наполняя её чем-то, но только я не чувствую иглы катетера – она тут попросту не нужна. Даже не поворачивая головы и не заглядывая в непонятные рецепты и предписания, я понимаю, что за лекарство сейчас работает во мне. Теплота.       Я до конца раскрываю глаза, и меня ослепляет яркий свет, среди которого выделяется очертание её одновременно грустного, спокойного, милого лица. Она склоняется надо мной и изучающе рассматривает, словно пытается убедиться, что мне абсолютно ничего не угрожает. Передо мной оказывается кружка, наполненная водой наполовину, и я с жадностью выпиваю всё, пока в глазах напротив растёт улыбка. Моя рука вырывается из легкой хватки и тянется к голове, зависшей сверху, аккуратно гладит её…       Гудящий разум сверлит противный вопрос, от которого я никак не могу отвязаться. Я задаю его шёпотом то ли от страха, то ли от слабости:       – А если я… умру… Меня заменят…? Нет-нет, даже не так… Когда меня не станет… Как быстро меня заменят?       Она в ужасе раскрывает глаза, в которых сейчас же выступают капельки слёз. Мне становится очень больно. Я уже жалею, что позволил себе раскрыть рот.       – Чего ты такое говоришь? Ты что, совсем? Никто. И никогда. Тебя не заменит! Не думай, даже не думай тут помирать! Не надо тут свои догадки проверять, нигилист! Ты ещё меня переживешь!       – Вот только пережить тебя я совсем не хочу…       – Ага. Собрался он тут умирать. Ты тут нам пока нужен! – слезинки сразу пропали из её глаз. – И вообще, знаешь, что!?       – Что…?       Она прислонилась почти вплотную к моему уху и прошептала:       – Я беременна. Надеюсь, ты уже придумал имя. И для мальчика, и для девочки. Кто знает. Хи-хи-хи...