музыка — мой кошмар.

— Мы просто беспокоимся, — заявил Том с видом человека, принявшего на себя роль старшей сестры. — Ты же не замечаешь, но с тех пор как эта... — он махнул рукой в сторону Вианель, — влилась в твою жизнь, ты перестал ныть. Это подозрительно. — Я никогда не ныл, — устало выдохнул Билл. — Ага, — отозвался Георг. — Конечно. А три недели назад, когда у тебя не складывалась басовая партия, ты выдал целую поэму об экзистенциальной тоске. — Это была эмоциональная обработка творческого кризиса, — буркнул Билл. — Это была истерика, — уточнил Густав. — Со словами: «Я больше не чувствую звук, я чувствую только пустоту». — Вы ведёте записи, что ли? — Билл выглядел искренне оскорблённым. — О, мы могли бы издать это отдельным сборником, — фыркнул Том. — «Жалобы Каулитца. Том первый: любовь, кофе и агрессия в студии». — Не забывай главу про волосы, — подал голос Георг. — «Утреннее отчаяние: почему они лежат не так, как надо». — Вы закончите, если я попрошу по-хорошему? — Билл обвёл их тяжёлым взглядом. — Смотря с какой интонацией, — невозмутимо ответил Густав, сделав глоток. — Если с той, что обычно — нет. Вианель сидела чуть поодаль, с чашкой в руках, и смотрела на всё это как на хорошо поставленную пьесу. Где каждый знал свою роль и играл её так, будто они репетировали годами. Она не чувствовала себя лишней. Наоборот — как будто случайно попала в закулисье чего-то настоящего. — Можно вопрос? — спокойно спросила она. — Конечно, — хором отозвались трое, а Билл втянул воздух как перед выстрелом. — Он всегда такой… драматичный? — Она указала подбородком в сторону Билла. Том радостно хлопнул в ладони. — Вот она, вот! Да! Всё, теперь ты точно одна из нас! — Я не драматичный, — возразил Билл, но сдался уже на полуслове. — Ага, ага. Помнишь, как ты в прошлом году заявил, что «творческая пустота хуже любого разрыва»? — подколол Георг. — Или когда ты сказал, что никто не поймёт тебя так, как твоя гитара, — добавил Том, едва не расплескав кофе от смеха. — Или когда ты пытался молчать три дня подряд, чтобы «сохранить внутреннюю тишину», — вставил Густав. — Мы все пережили это. Мы заслужили отпуск. — Я вас ненавижу, — мрачно сказал Билл. — Значит, всё идёт по плану, — довольно кивнул Том. Вианель, не выдержав, закрыла лицо ладонью, чтобы не расхохотаться вслух. Это была самая нелепая, нелогичная и при этом самая уютная компания, в которую она когда-либо попадала. — Вы сговорились, да? — Билл покачал головой. — Собрались, и такие: «Сегодня унижаем Билла, но по-доброму». — Это понедельник, — объяснил Том. — В понедельник — обесцениваем твои эмоции, во вторник — обсуждаем прическу, в среду... — Доводим тебя до философской апатии, — закончил Густав. — А в четверг ты снова жалуешься, и цикл замыкается. — Знаешь, — тихо сказала Вианель, склонившись к Биллу, — теперь я понимаю, почему ты хотел тишины. Он бросил на неё взгляд с выражением: «не предавай меня», но в глазах у него уже пряталась улыбка. — Видишь? — Том кивнул. — У тебя теперь есть союзник. Мы проиграли. — Пока что, — буркнул Георг. — Завтра мы её перекупим. Предложим нормальный кофе и подписку на наши лучшие подколки. — Я рассмотрю условия, — сказала Вианель серьёзным тоном, но глаза блестели. — Предательница, — прошептал Билл. — Это называется интеграция, — возразила она. — Смирись, рок-звезда. И всё вокруг снова стало мягким. Смех, пар над чашками, тусклый свет ламп — словно сцена, где каждый на своём месте. Никто не спешил. Никто не делал громких шагов. Но всё стало ближе. Чуть теплее. Чуть проще. И, может быть, в какой-то момент, между подколками и касанием пальцев к фарфору, Билл понял: она уже здесь. В его мире. И уезжать никуда не собирается. Улица выдохнула вечер. Воздух был прохладным, но не холодным, с лёгкой тяжестью сырости и горьким запахом мокрого асфальта. Фонари горели ровно, будто устали мигать. Люди проходили мимо, но далеко, словно мир расступился на несколько метров, оставив им их собственное пространство. — У тебя нормальные друзья, — сказала Вианель. — Ты врёшь, — спокойно ответил Билл. — Да, — она усмехнулась. — Но они нормальные… по-своему. — Как крысы в лаборатории. Очень умные. Особенно когда хотят выбраться. — А ты тот, кто держит их в клетке? — Нет, — вздохнул он. — Я тот, кто забыл закрыть дверь. Они шли медленно, не по направлению, а по привычке. Иногда плечи случайно соприкасались. Иногда — специально. — Знаешь, — сказала она, чуть тише. — Сегодня было… — Много? — Нет. Как раз достаточно. Просто по-другому. — Это плохо? — Это странно. Я не привыкла… чтобы люди были настоящими. И громкими. И одновременно — не опасными. Билл не сразу ответил. — Они шумные, но не давят. — Они любят тебя, — сказала она. Он кивнул. — Знаю. Это и пугает. Они свернули на боковую улицу, где горел одинокий фонарь и пахло хлебом — где-то поблизости пекли что-то свежее, и запах смешивался с запахом дождя. Она остановилась. — Я не думала, что буду смеяться. Так. Просто. Он посмотрел на неё. — Я не думал, что ты вообще умеешь. Она прищурилась. — Умею. Но только после трёх чашек кофе, одной порции подколов и полутора шуток про гель для волос. Он кивнул с выражением глубокой скорби. — То есть мои страдания — твой комедийный материал. — Нет, — сказала она, — только твой стиль и драматизм. Пауза. — А ещё твоя склонность вставлять паузы между фразами. — Это называется ритмика, — возразил он. — Это называется «эффектный взгляд в пустоту», — сказала она и пошла вперёд. Он догнал её. — Я стараюсь. — Я знаю. — Я не уверен, в какую сторону. — А я не уверена, что мы вообще идём. — Зато красиво. Они снова замолчали. Пауза — не потому что не о чем говорить, а потому что каждый звук теперь звучал по-особенному. Легко. Словно их шаги сами подбирали себе музыку — тишину, треск гравия, шорох одежды, вздох. — Я раньше ненавидел вечер, — признался он вдруг. — Почему? — Потому что он всегда был пустой. Утро — суета. День — работа. Ночь — бессонница. А вечер… он такой, когда ты понимаешь, что снова остался наедине с собой. — А теперь? — спросила она, не глядя. — А теперь... — он остановился, и она — тоже, — теперь я думаю, что с кем-то — даже вечер не страшен. Она посмотрела на него. В глаза. Не уверенно, не как в романах. Просто — честно. — Я не умею говорить красиво, — прошептала она. — Тогда молчи красиво, — так же тихо сказал он. И они постояли ещё немного в этом фонаре, где не было места пафосу, только — шагу ближе. Не вплотную. Но на один сантиметр меньше расстояния, чем было утром. И этого было достаточно. Они дошли до её подъезда молча. Но это было то молчание, в котором нет паузы — есть только тёплая тишина. Та, в которую не страшно войти, не страшно остаться. Она остановилась у дверей и слегка улыбнулась. Он — на шаг позади. Как всегда. Не напрашиваясь, не торопя. — Ну, — сказала она. — До... Она не договорила. Просто чуть опустила глаза, как будто простое «завтра» вдруг стало слишком громким словом. — До, — повторил он, мягко. Почти вопросом. Почти обещанием. Она покосилась на него. — Спасибо тебе за... — Не надо, — тихо перебил он. — За вечер, — всё-таки закончила она. — За смех. За друзей. За то, что ты не... — Что я не стал играть? — предположил он, и в голосе не было ни горечи, ни недосказанности. Она кивнула. — Спасибо за молчание. — Я его коллекционирую, — усмехнулся он. — Иногда оно звучит громче всего. Она кивнула. Чуть повернулась, рука легла на дверную ручку. Он смотрел на неё и не делал шаг назад. Но и вперёд — тоже. — Спокойной ночи, Билл. — Спокойной. И она ушла. Просто. Без пафоса. Без обернуться в последний момент. Но он остался стоять. Потому что... Потому что он не хотел уходить. Он всё ещё чувствовал тепло её плеча рядом. Знал, как она морщит нос, когда пьёт кофе. Знал, как она делает вид, что не замечает, как он смотрит на неё. Знал, что её молчание не тянет вниз, а наоборот — держит на плаву. И вот он стоит под её окнами. На улице, где уже выключили половину фонарей, где пахнет холодом и мокрой штукатуркой, и задаёт себе вопрос, которого избегал. Кто она для меня? Спутница вечера? Человек, с которым не страшно? Та, кто смеётся над моей драмой — и не уходит? Он не знал, с чего началось. Может, с круассана в бумажном пакете. Может, с кофе, который он презирает. А может, с того момента, когда она впервые выдохнула в его присутствии — не звуком, а телом. Когда она доверилась не потому что он «Билл Каулитц», а потому что он не сделал шаг ближе. Он не хотел в неё влюбляться. Не собирался. Это не входило в планы. Это мешает, ломает, сбивает ритм. Но теперь всё — в её жестах. Во фразе: «Не говори красиво — просто молчи рядом». В том, как она не боится его молчания. Он не знал, любит ли её. Он просто знал, что если завтра она не напишет — будет пусто. Что если кто-то другой зайдёт в её дом — внутри будет скрипеть. Что если она скажет: «Спасибо за всё, но мне нужно уйти», — он не спросит «почему», он просто... Останется с болью. Он этого не признаёт. Он назовёт это по-другому. Забота. Привязанность. Ответственность. Но всё это — неправда. Он стоял под её окнами и думал: «Она не моя. И, чёрт возьми, именно поэтому я не могу отвести взгляд». И в груди стало тесно. Утро началось не с солнца. И не с будильника. Оно началось с того, что Билл проснулся и понял — не выспался. Он пролежал с открытыми глазами добрую минуту, глядя в потолок, как будто там могла быть подсказка. Её не было. Там были только трещинки на штукатурке и рассеянный свет, пробивающийся сквозь шторы. Он перевернулся на бок. Потом — на другой. Потом — снова на спину. Ненавижу утро, — подумал он и встал. Прошёл в ванную. Почистил зубы. Сделал кофе. Не тот — не свой идеальный, а вот тот, её… «разбавленный асфальт». Только потому что... просто. Он сел на подоконник, с чашкой в руке, и уставился на улицу. Она уже проснулась? Ещё спит? Её пальцы всё так же сжимают край одеяла, как и вчера ручку двери? Ты с ума сошёл. Он поставил чашку. Взял телефон. Посмотрел на экран. Пусто. Иконка без уведомлений смотрела на него с равнодушием. Ни смс. Ни «спасибо за вечер». Ни даже мем. Ничего. Он хотел написать сам. Просто: «Как ты?» Просто: «Спала нормально?» Но не написал. Он вышел на балкон. Внизу — город. Шумный, чужой. Всегда немного лишний. А сейчас — особенно. Он думал о её шаге у подъезда. О том, как она сказала «до…» и не договорила. Как посмотрела на него. Не влюблённо. Не ожидающе. А… будто уже знала, что он останется. И это меня пугает. Он вернулся в комнату, сел на край дивана. Поднял гитару — по привычке. Провёл пальцами по струнам. Без звука. Просто коснулся. И отпустил. Не сыграл ни одной ноты. Я не хочу, чтобы она думала, что я пишу для неё. Я не хочу, чтобы она не знала, что я пишу для неё. Я вообще… не знаю, что хочу. Он закрыл лицо руками. И тут, в темноте между ладонями, появилась мысль. Тихая, нежеланная, но упрямая. А если это и есть любовь? Не то, что ты показываешь. А то, что не можешь убрать. Не можешь не думать. Не можешь не ждать. Он выдохнул. Открыл глаза. Посмотрел на телефон снова. Пальцы зависли над экраном. Ну и что? Напиши. Просто. Не как влюблённый идиот. А как друг. Как человек, которому не всё равно. Он набрал. Билл: Ты проснулась? И тут же заблокировал экран. Через секунду — разблокировал. Проверил. Пусто. Ты идиот, Каулитц. Самый что ни на есть влюблённый идиот. А где-то в соседнем доме, на два квартала дальше, другая чашка наполнялась кофе, а девушка смотрела в окно, держа телефон в руке, и тоже не знала, что написать первой. Через две минуты экран загорелся. В: Проснулась. А ты не спишь? Б: Нет. Думаю о кофе. Твоём, химически нестабильном. В: Ты лукавишь. Это была почти похвала. Б: Почти. Ты спишь с ним рядом, тебе и судить. В: Он стоит на подоконнике. Пугает голубей своим ароматом. Он усмехнулся. Её сообщения пахли утренним светом. Тонким юмором. Лёгким, как её голос накануне. Б: Я тоже рядом со своей кружкой. Тебе приснилось что-нибудь? В: Нет. Просто чувствовала, что утро наступит. Это редкое чувство. Б: Ты умеешь делать редкое обычным. В: Это сейчас была попытка комплимента? Б: Я ещё не проснулся окончательно. Терпи. Он откинулся на подушку, телефон в руке. Ответ пришёл быстро. В: Мне не надо терпеть. С тобой — легче, чем я привыкла. Странно это говорить, правда? Б: Ты можешь говорить, как хочешь. Я привык слушать тишину. Твою — особенно. В: Звучит так, будто ты изучил её. Б: Я пока только начал. Но уже боюсь, что не смогу разучить. Пауза. Она не отвечала сразу. Он смотрел на эти последние слова и чувствовал, как сердце стучит небыстро, но тяжело. В: Я не уверена, кем я тебе стала. Но мне хорошо с тобой. Просто… хорошо. Он прочитал это несколько раз. Провёл пальцами по экрану. Как будто от этого можно было почувствовать, как она это писала. Б: Это «просто» — редкость. Я тоже не уверен, кем ты. Но когда ты не рядом — это пусто. В: Не пиши такие вещи с утра. Я не готова к… Б: К чему? В: К чувству, которое звучит, как «почти». Он закрыл глаза. Сжал телефон в руке. Потом написал: Б: Ладно. Будем молчать дальше. Но ты — моя самая красивая тишина. Ответа не было. Но три точки под сообщением всплыли почти сразу. В: У тебя проблемы с тем, чтобы не звучать как начало любовной баллады. Б: Извини. Утро. Сахар не поднялся. Всё, что не кофе — поэзия. В: Пугаешь. Ещё немного — и начнёшь писать мне стихи. Б: Слишком банально. Я бы написал аранжировку твоего смеха. Пауза. Б: Кстати. В: Что? Б: Ты редко выходишь. Может, сейчас? Без повода. Просто улица, небо, мокрый асфальт. Я, быть может, рядом. Ответ пришёл не сразу. Он успел допить кофе, почесать затылок и трижды пожалеть, что предложил. Но всё же пришёл. В: Ты заманиваешь меня под открытое небо? Б: Пытаюсь. С аргументами. У меня есть зонт. И почти улыбка. В: Ты забываешь один фактор. Б: Какой? В: Работа. Восемь тридцать утра. Ты музыкант. А я — офисное существо. Б: Это дискриминация. В: Это реальность. Б: Ты можешь уйти на больничный. Я — вирус любви, например. В: Нет, ты — медленный интернет. Немного раздражаешь, но без тебя скучно. Он усмехнулся, уткнувшись в экран. Б: Жестоко. Но честно. В: Погуляй сам. Сделай фото луж. Покажи, как выглядело бы утро, если бы я не работала. Б: Ты хочешь, чтобы я стал твоими глазами? В: Пока ты не решишь стать моим начальником — да. Пауза. Б: Хорошо. Я пойду и буду делать вид, что дышу без тебя. В: Старайся убедительно. Если начнёшь задыхаться — пишу справку. Б: С диагнозом «нехватка твоего смеха»? В: Скорее — «острая форма очарования ироничной девушкой с комплексом кофеина». Б: Отлично. Тогда пообещай, что когда наступит вечер — ты выйдешь. Хоть на десять минут. В: Обещаю. Если ты перестанешь говорить намёками. Он закрыл глаза, прижал телефон к груди и выдохнул. Словно после затяжного аккорда. Б: Хорошо. Тогда скажу прямо. Я просто хочу тебя видеть. Не потому что скучно. А потому что ты — это место, где мне спокойно. На этот раз ответа не было долго. Он не стал писать ещё. Не стал подталкивать. Просто положил телефон рядом и позволил себе сесть на пол у окна, положив голову на колени. Как подросток. Как влюблённый идиот. Как человек, который сказал чуть больше, чем собирался. Но меньше, чем чувствовал. Вечер подкрался незаметно, как кошка, которая знает, что никто её не ждал, но всё равно пришла. Свет в окне стал не жёлтым, а медовым. Затем — янтарным. Потом — просто тусклым. Билл сидел у окна, прижав подбородок к коленям. Телефон лежал рядом. Молча. Без вибраций, без сигнала, без прощения. Он не писал снова. Он вообще не писал. Уже пару часов. Кажется, так и надо. Всё уже сказано — слишком, неловко, честно. Он слушал, как время капает. Где-то капала вода. Где-то проехала машина. Где-то за стеной засмеялись. А она — молчала. Он представлял её в офисе. С усталым лицом. С пальцами, вцепившимися в чашку. С глазами, смотрящими в монитор, но не видящими. Он знал этот взгляд — она смотрела так, когда просто жила, не включаясь. Он представлял, как она достаёт телефон, смотрит на его сообщение — и откладывает. Потому что не сейчас. Потому что не знает, что сказать. Потому что он, чёрт побери, сказал слишком много. Было уже восемнадцать сорок три. Он не смотрел на часы. Но знал точно. Каждая минута звучала в голове, как медленный отсчёт. Ты просто хочешь её видеть. Но она — молчит. Может, не потому, что не хочет. Может, потому, что не может. А может, потому что не готова чувствовать, пока не выключила офисный свет. Пока не пришла в себя. Пока не остыла от дня. Но знание этого не облегчало. В комнате становилось темнее. Он не включал свет. Не потому, что экономил. Потому что не хотелось видеть пустоту ярко. И ещё — не хотелось признавать. Что он ждал. И даже если бы она написала просто: «Извини, не получится», он бы улыбнулся. Потому что — она была бы на связи. Потому что — жива. Потому что — была. А сейчас — вечер. Тот самый, от которого он бежал. Тот самый, о котором говорил ей. "Вечер — это когда ты остаёшься наедине с собой." И вот он здесь. С собой. С этой тишиной. С её отсутствием. И с вопросом, который снова не уходит: А что, если я сказал вслух то, что она ещё только чувствует внутри? Что, если я слишком опередил? Он опустил голову на руки. И просто остался в этом вечере. В надежде, что она хотя бы почувствует: он всё ещё здесь. Рядом. В стороне. Но — не ушёл.