Земля — колыбель человечества

День 66 после конца Дрезина гудела в тоннеле — мотор кашлял, цепь скрипела, луч фонаря резал тьму. Температура держалась на -20°C, холод пробирал через куртку, ботинки промокли от сырости рельсов. Счётчик Гейгера показывал 600 микрозивертов — терпимо, но доза копилась. Проехал "Лермонтовский проспект" и "Жулебино" — трупы, гниль, открытые гермодвери, миновал "Косино" из-за радиации и перекрытия. Топливо в баке плескалось на дне — треть осталась, хватит до "Новогиреево", если не заглохну. Рация молчала, телефон в рюкзаке пел старую песню — заряд 10%. Сигнал Морзе — "ЕСТЬ ЛИ ВЫЖИВШИЕ? МЫ НА СТАНЦИИ НОВОГИРЕЕВО" — гнал меня вперёд. Десять километров почти позади — я ехал к живым. Тоннель сузился, стены в трещинах, рельсы засыпаны гравием. Впереди — тёмный силуэт, что-то перегородило путь. Дрезина замедлилась, луч фонаря выхватил баррикаду: деревянные ящики, доски, куски мебели, навалены в кучу поперёк рельсов. Высота — метра два, ширина — весь тоннель, не объехать. Мотор закашлял, топливо кончалось — дрезина встала в десяти метрах от преграды. Счётчик запищал — 620 микрозивертов. Выключил мотор, тишина ударила по ушам, только капало с потолка. Надел противогаз — фильтр вонял, стекло запотело, но дышать можно. Взял рюкзак: банка тушёнки, сгущёнка, вода, рация, телефон, динамо, фонарик, лом, нож, тетрадь. Слез с сиденья, ноги дрожали — два часа тряски вымотали. Пошёл к баррикаде. Подошёл ближе — дерево гнилое, но крепкое, ящики сколочены гвоздями, сверху куски арматуры торчали, как шипы. Счётчик показал 630 микрозивертов — радиация чуть выше, но не смертельно. Ломом ткнул в доску — она дрогнула, но держалась. Сверху — щель, узкая, сантиметров тридцать. Луч фонаря прошёл сквозь неё — за баррикадой свет, слабый, мигающий, и тени двигались. Сердце заколотилось — люди? Подтянулся на руках, рюкзак бил по спине, пролез в щель — доски царапали куртку, арматура цепляла противогаз. Спрыгнул с той стороны — ноги гудели, но я встал. Передо мной — "Новогиреево". Станция жила. Свет — тусклые лампы, подключённые к генератору, гудевшему у стены. Платформа завалена хламом: ящики, мешки, старые одеяла. Запах — гниль, пот, дым, но живой, не мёртвый. И люди — человек тридцать, разбросаны по станции. Кто-то сидел у костра из досок, кто-то копался в ящиках, кто-то спал на рваных матрасах. Одежда — лохмотья, лица серые, но глаза живые. Они заметили меня — шаги стихли, взгляды повернулись. Я снял противогаз, вдохнул воздух — тяжёлый, но тёплый, +5°C. Счётчик показал 400 микрозивертов — ниже, чем в тоннеле, тут можно жить. Из толпы вышел мужик — высокий, худой, лет сорока, с лысиной и шрамом через бровь. Куртка рваная, в руках охотничий нож. Голос хриплый, но твёрдый: — Ты кто? Откуда? — Михаил. Из Люберец, с "Котельников". Шёл по вашему сигналу, — ответил я, кивая на рацию в рюкзаке. Он прищурился, оглядел меня с ног до головы. — Сигнал? Значит, поймал. Я Сергей, тут за главного. — Он махнул рукой назад. — Это наши. Я оглядел их. Тридцать человек — мужчины, женщины, пара детей. Усталые, но живые. Сергей шагнул ближе, сунул нож в чехол на поясе. — Мы думали, никто не ответит. Как ты сюда добрался? — На дрезине. Из тоннеля. Десять километров, — сказал я, чувствуя, как голос дрожит от усталости. Он кивнул, будто ждал этого. Рядом подошла женщина — лет тридцать пять, короткие тёмные волосы, глаза острые, как лезвие. В руках — самодельный арбалет, на плече рюкзак. — Я Лена. Ты один? Или ещё кто-то живой там? — Голос резкий, но в нём сквозила надежда. — Один. Пока только я, — ответил я, глядя ей в глаза. Она хмыкнула, опустила арбалет, но не расслабилась. Из-за ящиков выглянул пацан — лет двенадцать, тощий, в шапке, натянутой на уши. В руках железка, которой он ковырял консервную банку. — А еда у тебя есть? — спросил он, голос звонкий, но осторожный. — Есть. Тушёнка, сгущёнка, — сказал я, похлопав по рюкзаку. — Я Димка, — буркнул он и спрятался обратно за ящики. Сергей махнул рукой, подзывая ещё одного — мужика лет пятидесяти, седого, с бородой, в очках с треснувшим стеклом. Он хромал, опираясь на палку. — Это Палыч. Он сигнал наладил. — Сергей кивнул на старика. Палыч кашлянул, поправил очки: — Старая рация, военная. Батареи слабые, но Морзе пробивает. Думал, никто не услышит. Ты первый за два месяца. Я достал свою рацию, показал: — Поймал вас на "Котельниках". "ЕСТЬ ЛИ ВЫЖИВШИЕ? МЫ НА СТАНЦИИ НОВОГИРЕЕВО". Палыч улыбнулся, зубы жёлтые, но глаза загорелись: — Значит, работает. Толпа зашевелилась — люди подходили ближе, смотрели на меня, как на призрака. Женщина с ребёнком на руках — лет пять, девочка, закутанная в одеяло — шепнула: — Я Наташа. Это Маша. Мы с первого дня тут. Ты правда один прошёл? — Правда, — кивнул я. Сергей хлопнул в ладоши, голос стал громче: — Ладно, хватит глазеть. Он живой, с едой, знает тоннели. Может, не всё потеряно. — Повернулся ко мне: — Идём, покажем, что у нас. Он повёл меня к центру платформы. У стены — ящики с банками, пара канистр воды, куча тряпок. Костёр тлел, дым уходил в вентиляцию. Лена шла рядом, арбалет наготове — недоверчивая, но любопытная. Палыч хромал сзади, бормотал про рацию. Димка тащился следом, пнул банку ногой — она звякнула о рельсы. — Мы с октября тут, — начал Сергей. — Когда всё рвануло, метро стало убежищем. Людей было больше, но радиация, голод, болезни — выжили только мы. Еда кончается, вода мутная, но фильтруем. Генератор на последнем издыхании. Сигнал — наш шанс найти других. — А баррикада? — спросил я. — От мародёров. Были такие, недели три назад. Шестеро, с ножами. Хотели забрать всё. Мы двоих зарубили, остальные сбежали. С тех пор тоннель закрыт, — ответила Лена, сжимая арбалет. Я кивнул, достал тетрадь, написал: "День 66. Доехал до 'Новогиреево'. Баррикада в тоннеле, прошёл пешком. Нашёл их — 30 человек. Сергей — главный, Лена с арбалетом, Палыч с рацией, Димка — пацан, Наташа с дочкой Машей. Они живые. Я не один." Сунул её в рюкзак. Сергей посмотрел на меня: — Останешься? Или дальше пойдёшь? — Останусь. Пока, — сказал я, чувствуя, как усталость валит с ног. Станция гудела — голоса, шаги, треск костра. Впервые за два месяца я слышал не только себя.