Пробудить чувственность

      И какой яогуй дернул Хуа Чена подглядеть за тем, как Черновод собирает сведения среди небожителей? А точнее дернул сделать это несколько раз? Почему он не остановился на первой полудюжине раз? И почему, застав пикантную сцену, продолжил смотреть? Вожделение было чуждо Хуа Чену, который жил только ради одного существа. А для подколок в чешую снулой рыбине хватило бы и самого факта. Не было необходимости смотреть так долго, что увидел… это.       Выражение лица Черновода, точнее одной из его масок, когда ему шумно отсасывал (наверное, следовало сказать «играл на его флейте», но перед собой чего строить принца, когда босяк и есть босяк) какой-то мелкий божок литературы. Черновод умело корчил из себя жертву, сутулил плечи и зажимал рот рукой, изредка позволяя прорываться искушающе жалобным стонам. И Хуа Чен, имеющий всего один глаз, но глаз художника, не мог не оценить эту картину.       Личина Черновода — молоденький, пока еще нескладный парнишка с длинными руками и ногами, слегка бледноватый, с узким лицом и крупноватым ртом. Симпатичный, хоть и не красавец, но при этом ненавязчиво чувственный. Хуа Чен уже видел эту личину раньше, но и представить себе не мог, что это лицо может выглядеть так… А божок, видимо, проницательнее господина градоначальника… вон как жадно смотрит, заглотив чужой член едва ли не полностью. И не давится… В чем-то Хуа Чен его понимал: тонкие пальцы, зажимающие скулящий рот, страдальчески сведенные брови, и туманный, с поволокой взгляд светло-карих глаз производили более сильное впечатление, чем самые разнузданные желтые книжки.       Хуа Чен, пожалуй, мог бы это нарисовать, если бы желал рисовать кого-то помимо Наследного Принца. И назвал бы такую картину «Чувственность».       Кто бы мог подумать, что мрачный водяной гуй мог быть таким…       Следовало бы выкинуть бесстыдную сцену из головы, но до конца как-то не получалось. Во всяком случае, когда верный должник в очередной раз опустошал запасы деликатесов в Доме Блаженства, при взгляде на него Хуа Чен нет-нет, да и вспоминал то порочное выражение лица, хотя и не мог найти сходства с жующим Черноводом. Тот, кстати, был в облике весьма похожем на Мин И, разве что чуть более худой да бледный, а вышивка на одеяниях однозначно отсылала к мрачным волнам, несущим погибель.       Почувствовав взгляд, Черновод, не переставая жевать, обернулся к хозяину дома и слегка приподнял бровь над золотистым глазом. Надо заметить, водяному гую достался на редкость выразительный кирпич вместо лица. И даже округлившиеся набитые щеки не слишком влияли на эффект. — Наслаждайся, — щедро махнул рукой Хуа Чен. — Кажется, ты умеешь это делать.       Челюсти гостя на миг замерли, а затем снова слаженно заработали. Черновод фыркнул и понимающе повел плечами, словно говоря: «Подглядывал? Ну-ну». Действительно, очень выразительный кирпич. Хуа Чен и раньше замечал эту способность Черновода вести беседы, не говоря ни слова. — Наслаждение… — Хуа Чен задумчиво протянул слово, словно впервые пробуя его на вкус. — Никогда не думал об этом раньше, но когда я наконец найду Его Высочество, мне понадобится хоть что-то знать о нем. Сегодня я понял, что Дома Блаженства будет недостаточно. — Тебе никогда не будет достаточно, когда речь заходит о нем, — пожал плечами Черновод, очевидно решивший, что словами эту мысль донести будет быстрее, чем очередной пантомимой. — У тебя же была невеста, — вспомнил Хуа Чен. — Конечно, ты знаешь, что такое любовь.       Черновод хмыкнул, пробормотал что-то малоразборчивое про религиозный фанатизм и сунул в рот добрый кусок свинины. Его слова против воли вызвали в памяти, как льнул к пальцам белый мрамор, которому Хуа Чен придал самую совершенную форму из возможных — форму Наследного Принца. Если бы Хуа Чен позволил себе прикоснуться к статуе не пальцами, а губами, пусть даже к мизинцу на ноге, он бы в очередной раз умер. На этот раз от счастья и осознания собственной дерзости. Но у него точно не было бы на лице и тени той… чувственности, что была на маске Черновода во время интрижки с безымянным божком литературы. И все бы ничего, но тот божок с членом в глотке так пожирал глазами служку, перед которым стоял на коленях и которого ублажал по собственной воле… Было в этой клятой чувственности что-то такое, что он бы осмелился положить на алтарь своего единственного бога. Ну, среди других, более ценных даров. Его Высочество заслуживал лучшего, а значит обделить его тем, что мог получить любой любовник Черновода, было как-то… непочтительно. — Покажи мне, — Хуа Чен определился, а значит, нечего тянуть мертвеца за корень жизни. — Спишу треть долга. — Заманчиво, — Черновод залпом осушил кувшин драгоценного сливового вина. — А что показать-то? — Удовольствие, — как же иногда раздражает, что окружающие такие недогадливые. И это еще Черновод, который в целом посообразительнее многих. — Его чувствовать надо, — хмыкнул сообразительный. — А у тебя только один источник удовольствия. Других не отросло. И это не я. — Но того божка ты же смог заставить почувствовать. — Которого из?       А вот это было еще внезапнее, чем сам факт того, что снулая рыбина совсем не снулая. Он умудрился не только объесть треть небес, но и поперебрать нефритовые жезлы местных обитателей. И возможно не только их… — Ну, ты там и разошелся… — Работа есть работа.       Только посмотрите кто тут такой весь из себя невозмутимый. А сам-то! — Вот и работай. Мне такие навыки тоже пригодятся. — Хуа Чен, — Черновод редко обращался по имени, но сейчас он еще и руку ко лбу прижал, давая понять всю глубину своего мнения, — ты, конечно, удачливый выродок, талантливый сукин сын и вообще градоначальник, Великое Бедствие и даже как-то раз вознесся, но… чувственность в тебе пробуждать… затея мертворожденная. — Это еще почему? — Кроме того, что ты мертв?       Вот на это Хуа Чен и сам мог ответить без слов, одним только взглядом. Но дохлую рыбину это не впечатлило. — Не смотри, моя чувственность была разбужена задолго до смерти.       Ну да, Хэ Сюань был простолюдином. Это в более благородных или хотя бы состоятельных сословиях зорко следили за соблюдением всех ритуалов, а простые люди могли втихаря потискаться уже сразу после договора о свадьбе. И обычно такие дела решали задолго до того, как отрастало то, что можно тискать. А на этой оглобле, небось с удовольствием висела не только невеста. В провинциях нравы во время праздников бывали всякими разными.       Черновод вздохнул. Наверное, прочел во взгляде задумавшегося Хуа Чена что-то убедительное. — Проще показать, — скорбно выдохнул гуль.       Хуа Чену очень не понравился этот выдох. А Черновод уже встал в полный рост. Немалый такой рост, хоть и не дотягивал до Хуаченовского. Отошел на несколько шагов вперед, так чтобы его можно было хорошо разглядеть, не вставая с места, и развернулся, распахивая полы халата. Личина плавно стекла, обнажая истинный вид. Серая, графитовая кожа, высушенное голодом тело с впалым, словно у тараньки, животом под клеткой ребер. Над всем этим безобразием истощенное лицо с запавшими глазами. Золотыми и круглыми, как у рыбы, и с белесыми мертвыми зрачками. Заострившийся нос казался слишком крупным на фоне впалых щек и тонкогубого рта, полного острых клыков. Блестящие несколько мгновений назад шелковые волосы стали похожи на пыльные пряди всколоченной гривы дикой лошади, такие же тусклые и ломкие. Острые ключицы лишь чудом не вспарывали пергаментно-мертвенную кожу. А длинные и тонкие пальцы заканчивались когтями. Водяной гуй, умерший от истощения. Он должен был внушать омерзение своим видом, но глаз художника видел потенциал. Развитый костяк, достойный воина. Плавность движений, как у лучших танцовщиков. Гордая посадка головы, присущая лишь достойным духом. Ум, светящийся в золотых глазах. Хуа Чен видел это все так ясно, видел, каким могло стать это тело и лицо, если бы не лишения. Видел, и не мог сделать вид, что не разглядел. — Можно подумать, я в истинном облике выгляжу привлекательнее.       Более явного комплимента Хуа Чен не мог сказать тому, кто не был Наследным Принцем.       Черновод склонил голову на бок, и Хуа Чен прозрел в очередной раз. Вот сколько он знает эту бледную сволочь, сколько ликов видел, а только сейчас заметил, что… внешне все эти личины мало отличались от той рожи, которую он имел сомнительное удовольствие лицезреть сейчас. Да все те физиономии кроились по одному лекалу! Но заметить это можно было, только если все полсотни экземпляров поставить рядышком, ну или увидеть первоисточник. А этот… гуй годами водил все небеса и само Алое Бедствие за нос вокруг кривого бамбука! — Как? — Хуа Чен вскочил на ноги, мгновенно оказавшись напротив Черновода. Взял в руки серые скулы и слегка повернул страхолюдную рожу из стороны в сторону. — Как они вышли такими разными, если у всех лица почти одинаковые? — Да кто служкам в лица смотрит? — фыркнул Черновод. — Особенно когда эти служки низко кланяются. И разного возраста. — Ага, так не смотрят, что ты не сразу скажешь, скольких из них поимел.       Кажется, у водяного хватило совести слегка смутиться. — На тебя слетится больше желающих, если сменишь гардероб. — Мне не надо, чтобы слетались, мне надо уметь, как ты.       Кажется, в этот раз Хуа Чену удалось донести свою мысль. — Пробудить чувственность у пятисотлетнего трупа, — хмыкнул Черновод, — это задачка тянет минимум на половину долга. — Небеса с тобой, — махнул рукой Хуа Чен. — согласен!