Пробудить чувственность

      Вот что ни говори, а наслаждаться Черновод умел, пусть и не забывал тыкнуть в единственный глаз неоспоримым фактом собственной смерти. Хуа Чен пообещал себе вернуть эту фразочку гуевой рыбине, как только представится случай. А пока смотрел на довольно разлегшегося на подушках обожравшегося дорогого гостя. Переводить тушь на эту заразу — много чести. Обойдется и куском угля. Хуа Чен вообще не собирался рисовать портрет костлявой сволочи, но сволочь, возлегая на алых подушках как-то хитро изогнула шею, отчего от всей позы полыхнуло такой чувственностью, что служанка чуть не выронила блюдо с виноградом. — Нет, ну если ты хочешь, можешь повторить за тем божком... — глумливо протянул Черновод, — но, по моему скромному мнению, тебе пока и изображения удовольствия за глаза. Глаз.       Тянуть в рот рыбий член хотелось еще меньше, чем изображать на бумаге собственного должника. Ну вот просто — фу! Но эту похлебку Хуа Чен заварил сам, так что пришлось прислушиваться к этой карикатуре на шидзуня. — Слышал, у тебя появился лучший друг, — невинно начал Хуа Чен, пока его пальцы выводили на листе бумаге угольную линию.       К его удивлению Черновод не насупился, а стал сосредоточеннее. Задумчиво оторвал виноградину от кисти и покрутил перед глазами. — Непростой тип этот бог ветра, — наконец медленно проговорил. — Ведет себя так, словно стихия у него между ушами все выветрила, а сам младший брат Водяного Самодура. Казалось бы, исчерпывающая характеристика, но мальчишка так мягко стелет, что мало кто его воспринимает всерьез. — А стоит ли?       Черновод перестал терзать виноградину и закинул, наконец, в рот. Хоть бы прожевал, что ли. — Кому вообще сдался мрачный бог земли? — вместо ответа Черновод задал риторический вопрос. — Вроде бы причуда не из самых странных, но… для пустоголового, он соображает удивительно быстро. Это не слишком заметно, но младший самодур довольно проницателен. От такого надо держаться далеко, пока не заметил. А если заметил — держаться так близко, чтобы не разглядел. — Его тоже совратишь?       Черновод раздраженно цокнул. — Не настолько близко. Нет смысла, а риск — есть. И я не сплю со всеми подряд! — А через одного?       Черновод подпер голову рукой, переворачиваясь на бок, и насмешливо блеснул золотом глаз. Клятая чувственность легла тонким покровом на костлявые плечи и узкое лицо, стекая с тонких губ едва ли не зримо. Хуа Чен попробовал повторить линию глумливой улыбки. Глумливость передать получилось очень хорошо, а вот с чувственностью не заладилось. Хуа Чен раздраженно откинул бумагу. — Мне проще вылепить, чем нарисовать, — выдохнул он совершенную правду, вцепившись в собственные волосы. Ваять Черновода хотелось еще меньше, чем рисовать.       Тихо и вкрадчиво зашелестел черный шелк, а потом послышались легкие шаги. Черновод подошел вплотную, сел рядом на корточки и обхватил острые колени руками. — Ты же скульптор, — понятливо хмыкнул он. — Смотришь не глазами, а пальцами.       Хуа Чен вскинул голову. Он ни разу не трогал так Наследного Принца! Возможно… поэтому все статуи казались ему недостаточно хорошими, вынуждая творить следующую и следующую. Гуев Черновод! И почему эта рыбина так проницательна! Он же экзамен ни разу не сдал!       Черные когти сомкнулись вокруг руки, и Хуа Чен едва не засветил второй в зубастую челюсть. А Черновод уже поднес чужую ладонь к своему лицу. — Если надо — трогай.       Золото глаз напротив спокойное, без издевки и даже без той самой чувственности. Когти разжимаются, выпуская руку. И Хуа Чен сдается, проводит пальцами по лицу, ощупывает скулы, очерчивает линию над бровями, едва сдерживается, чтобы не зажать нос сливой и опускает кончики пальцев на губы. Они сухие и неподвижные, кожа на них гораздо мягче и сминается увядшим лепестком от малейшего касания. — Сделай так еще раз, — требует Хуа Чен, желая почувствовать то, что так меняет Черновода.       Тот несколько мгновений смотрит, а потом слегка улыбается. По губам проходит дрожь, когда уголки приподнимаются. — Не то, — хмурится Хуа Чен.       Как ни странно, но водяной гуй его понимает и… слегка размыкает губы и прикрывает глаза, гася несносное золото. В бледном лице все еще нет той чувственности, которую ищет Хуа Чен, но на кончики пальцев ложится чужое дыхание. Теплое и нежное. И он это специально! Мгновение назад никакого дыхания не было! А губы, все еще преступно мягкие, обволакивают кончики пальцев. Это даже не поцелуй, просто касание. Но Хуа Чену хочется не то завизжать, не то ткнуть кулаком в эти самые губы. Мягкие, чтоб им! И упругие. И зачем-то теплые. — Попробуй нарисовать теперь.       Черновод лежит на подушках так, будто и не вставал с них никогда. Сволочь! Когда только успел? Хуа Чен только на миг глаза закрыл. На один коротенький миг. И никто не переубедит его, что было иначе.       Служанка в воздушных одеяниях протягивает чистый лист бумаги и исчезает за дверями стремительной ласточкой. Хуа Чен хмыкает вслед. В Доме Блаженства женщины должны быть приветливыми, а не испуганными. Однажды он этого добьется, чтобы тот, кого он так давно ищет, чувствовал бы себя тут, как в раю. Мысли о Наследном Принце, как всегда, помогают. Хуа Чен в последний раз встряхивает головой и проводит по листу первую линию.       В этот раз он рисует не неуловимую улыбку, а острое плечо, закрытое слоями шелка, а у самой шеи смятая ткань слегка отгибается, открывая чуть больше кожи, чем требуют приличия. Острая ключица лишь едва-едва видна за воротом, но взгляд сам собой соскальзывает с плеча на это самое едва-едва.       Хуа Чен откладывает рисунок. Водяной гуй не ленится подняться и подходит посмотреть. Хмыкает. Как и всегда — демонически выразительно. А затем перед Хуа Ченом появляется новый чистый лист. — Хочу удостовериться, что это не случайность, — нагло заявляет Черновод, и уголок его рта скользит вверх. Улыбочка выходит та еще.       В отместку Хуа Чен сильно дергает за черную полу, вынуждая гостя плюхнуться на пол, а затем задирает ее так высоко, что видно тощее колено. — Не двигайся, — приказывает он, и Черновод замирает.       Послушания в этой неподвижности ровно ноль. Но Хуа Чену нужно совсем не оно, а то с какой дерзостью его вечный должник смотрит в глаза. Нет, не в глаза. Гуй обводит взглядом губы Хуа Чена, да так, что те начинает печь как от сычуанского перца. Вспоминается, как на кончиках пальцев сомкнулись губы самого Черновода. Рука едва заметно дрожит, но стоит углю упереться в белое полотно бумаги, как дрожь исчезает без следа. Резкие штрихи складываются в ту самую неуловимо порочную улыбку. Черновод поднимается, шелестя одеждами. — Сегодня я тебе больше не понадоблюсь, господин градоначальник.       Хуа Чен его не слышит, протягивая руку к следующему листу. Он пока не знает, что появится на нем. Может, росчерк нахально прищуренных глаз. А может костлявое колено в запахе халата. Может даже длинные пальцы с когтями или острая косточка у запястья. А может длинная шея под чернильно-черными прядями. А может быть все это по очереди. Ночь длинная, спать мертвецу не нужно. Но Хуа Чен точно знает, что сегодня все рисунки будут удачными, на каждом из них будет видно, как тонкая кожа жаждет прикосновений. Возможно, он даже расщедрится на тушь. И он точно заставит гуеву рыбину посмотреть на каждый рисунок. Пусть не думает, что Хуа Чен не видел, с каким выражением на своем кирпиче этот «шидзунь» свалил, не доев дармовой виноград.