Пробудить чувственность

      Время снова начинает течь вперед вместе с легкими движениями твердых когтей, приятно ворошащими волосы на затылке. Черновод растекся по груди Хуа Чена словно избалованная кошка или императорская собачка с выпученными глазами: вольготно, бесцеремонно и на удивление уютно. Его закинутая на затылок Хуа Чена рука ощущалась правильно и почти порочно приятно. От медленных, вдумчивых движений хотелось совершенно неподобающим образом застонать или по-лисьи мурлыкнуть. Кажется, Хуа Чен впервые распробовал что-то приятное, не связанное с Его Высочеством. От этой мысли стыд плеснул на щеки удушливым жаром. Но прежде чем Хуа Чен оттолкнул Черновода, тот повел головой, обдавая дыханьем подбородок, кончик носа и… губы. А, ну да «пробуждение чувственности». Именно за этим они тут. И Хуа Чен весьма дорого заплатил за эти «уроки», простив гуевой рыбине половину долга. Не то, чтобы он всерьез желал его погашения… В отсутствие Его Высочества компания Черновода была приемлемой, а местами даже интересной.       Теплые губы очень обыденно и просто коснулись кожи, мягко обхватили нижнюю губу Хуа Чена и замерли. В непроницаемой темноте прошло несколько тягучих мгновений, прежде чем Хуа Чен понял, что неподвижность чужих губ обманчива. Мягко-мягко, почти незаметно, но отнюдь не целомудренно его целовали. Ненавязчиво, почти по-детски, даже не касаясь языком, но когда чужие губы сместились к уголку рта и двинулись по щеке к уху мелкими сухими поцелуями, собственные горели и пульсировали в такт сердцебиению.       Пока Хуа Чен пытался осознать и принять тот факт, что впервые в жизни поцеловался, Черновод дошел до уха и опалил мочку жарким выдохом, а затем прочертил кончиком носа обратную линию. Этот самый кончик ощущался неожиданно бархатистым, особенно когда совершенно хулигански потерся о его собственный нос. А Хуа Чен уже было решил, что устал удивляться.       Влажное дыхание осело на зацелованной коже, но когда Хуа Чен сложил губы для поцелуя, то… почувствовал чужой рот на своем подбородке. Да сколько можно прыгать туда-сюда?! Ни в одном трактате Фан Чжун такого… хаоса не описывали. Где хоть какая-то система? Мысль выпорхнула из головы от прикосновения острых зубов к мочке. А затем когтистая пятерня выбивает весь воздух из легких одним в меру сильным движением по хребту от затылка до талии, гоня перед собой целый табун крупнейших мурашек. На талии тяжелая ладонь замирает горячим змеиным клубком.       Ну и что еще выкинет этот… гуй? С завязанным глазом каждое прикосновение кажется пронзительно острым, а еще невозможно получить ни единого намека на следующую выходку. От этой непредсказуемости вело, как от дешевого и крепкого вина. — Скошу четверть оставшегося долга, если скажешь, где ты это вычитал.       Собственный голос показался неожиданно сиплым, и Хуа Чен прочистил горло. А в следующий миг зажмурился от плеснувшего в единственный глаз света свечей. Когда Хуа Чен поднимает ресницы, то видит бледное лицо с потемневшими глазами. Золотые кольца вокруг огромных зрачков тонкие-тонкие. Пальцы чешутся от желания сжать в них кисть и изобразить этот взгляд. От чего сжимается кожа на затылке понять невозможно.       Черновод моргает, разрушая волшебство, фыркает и отступает к рабочему столу. — Мне следовало догадаться, что ты сунешь нос в трактаты Жун-чена.       Черновод поворошил рисунки и, выбрав два, обернулся к Хуа Чену, снова натянувшему свою повязку. В одной руке ворчливый «наставник» держал портрет Диши, а во второй набросок с костлявым плечом, едва прикрытым одеждами с морскими мотивами. — Это то, что дадут тебе трактаты, — Черновод ткнул в лицо портретом. — Красиво, похоже и бесчувственно. Трактаты, конечно, раскроют тебе технику поцелуев, ласк и прочего, но лишат всякого смысла ее применение.       Хуа Чен раздраженно убрал от лица трясущийся лист с наброском. — Господин книжник, кажется, не доверяет учениям признанных наставников. — Эти наставления годятся лишь для глупцов, не слишком заинтересованных в тех, с кем делят ложе. Маньтоу из рук дорогого человека вкуснее цыпленка гунбао.       Вот с этим Хуа Чен спорить не стал бы. — Заинтересованности меня учить не надо. — Неужели? — Черновод не пожалел яда, но тут же добавил резким тоном. — Доставай свои кости, посмотрим на одну из твоих статуй.       Что ж, стоило отдать водяному гую должное — наставником он был, мягко говоря, не скучным, проторенными путями не шел, но заставлял голову гудеть в попытках понять и уяснить предполагаемую мудрость. А кости уже со стуком упали на пол пещеры под мраморные ноги в изящных сапогах. Тоже мраморных. Черновод подвел Хуа Чена к статуе и нажал ладонями на плечи, ставя на колени. Силищи в тонких руках оказалась неожиданно много, причем вполне физической без малейшей примеси ци. Но на колени Хуа Чен опустился не под давлением той самой силы, а потому что быть у ног Его Высочества было его собственным искренним желанием. Черновод так и не убрал ладоней и теперь нависал не то колодезным журавлем, не то готовой к атаке коброй — такой же тонкий и мрачный. — Хорошо вот так стоять перед ним?       Хуа Чен согласно промычал. Эта статуя была далека от совершенства, но все же ее каменный лик был вполне узнаваем, хоть и недостаточно прекрасен. Так себе замена, но можно было представить теплый взгляд карих глаз и нежную улыбку на розовых губах. На воображение этот скромный верующий никогда не жаловался. — А ему? Хорошо ли ему, что ты застыл перед ним?       Хуа Чен представил, что на месте статуи стоит настоящий Наследный Принц. И едва успел удержать за губами рвущийся наружу стон. Сильные ладони скользнули с плеч на шею, затем на затылок и ткнули вперед. Нос уперся в мраморные складки. — Думаешь, вот так ему бы понравилось больше?       Хуа Чен плотно зажмурился и сглотнул. Перед настоящим он мог бы так стоять вечность, но… это означало, что и Его Высочеству тоже придется бесконечно стоять на месте. — Разве что, если пошире откроешь рот.       Слова были глумливыми, но не голос. Только поэтому Хуа Чен не взвился на ноги, размахивая кулаками, но порыв все же сдержал не до конца, и конечно, сжимающий его голову обеими руками «шидзунь» уловил едва заметное движение. — Именно! — одобрительно прошептал ему на ухо Черновод. — Чтобы доставить ему удовольствие ты должен перестать бояться представить его тело на ощупь, встать с колен и возжелать не только доставить удовольствие, но и разделить его на двоих. Дарить наслаждение и получать взамен, отринув благолепие и священное почитание. Позволяя не только ему, но и себе делать то, чего желает сердце.       Руки дрогнули и сами собой легли на каменные складки. Холодные и твердые. Под ними не было ничего кроме камня, из которого их вытесал Хуа Чен собственными руками. Это фальшивка, а не его бог. Стоять перед этим на коленях было так же бессмысленно, как и перед любым другим куском камня. Для того чтобы представить себе Его Высочество, Хуа Чену не были нужны обманки. Создавать эти статуи было его формой молитвы. Его извинением за то, что когда-то давно изображения Наследного Принца уничтожали, взамен же ваяли… «пороги», которые после попирали ногами, а он ничего не мог с этим поделать. Зато теперь в пещерах Тунлу было столько статуй, что ими можно было заставить целую страну. И в этом не было ни капли удовлетворения. — Открой рот.       Властный голос влился в уши, прервав размышления, и Хуа Чен бездумно подчинился. — Высунь язык.       Едва Хуа Чен это сделал, как его затылок сжали и потянули вперед и вверх, заставив лизнуть камень. Хуа Чен почувствовал его неживой вкус. Руки, наконец, отпустили его голову. — Как бы умело ты им сейчас ни двигал, это не принесет удовольствия ни одному из вас, — Черновод коснулся кончиками пальцев сухих губ, словно стирая с них вкус камня.       Знакомо зашуршали жесткие одежды, Черновод за спиной опустился на колени, протиснув одну ногу между лодыжками Хуа Чена, и обнял его за плечи правой рукой, а пальцы левой чутко легли на подбородок и мягко повернули голову так, что Хуа Чен увидел один золотой глаз. Зрачок был гораздо меньше, чем в залитом светом свечей зале Дома Блаженства. Это неожиданно задело. — Открой рот, — на этот раз прозвучало просьбой, а не приказом, и Хуа Чен разомкнул губы.       Черновод подался вперед, уже знакомо согрел кожу дыханием и замер на волос до прикосновения. Хуа Чен закрыл единственный глаз и качнулся навстречу, соединяя губы.