Пробудить чувственность

      Черновод внимательно рассматривал все наброски, которые Хуа Чен сделал со времени их последней встречи. Даже не потребовал сначала еды. В качестве ответной любезности Хуа Чен молчал. Пока. У него всегда было, что сказать водяному гую и даже на выбор. Черновод молча положил на стол два рисунка: портрет Его Высочества Наследного Принца и эскиз когтистых и костистых рук. Портрет дышал легкостью, несмотря на тщательную и детальную прорисовку. Руки же были изображены несколькими небрежными мазками, но чрезвычайно выразительно.       Черновод молча смотрел золотыми глазами, явно чего-то ожидая. Кажется, кто-то вжился в роль наставника слишком сильно. Впрочем, чего еще ожидать от личного шпиона господина градоначальника? Хуа Чен и сам знал, что картины разные. Во всем: от техники до личного отношения. Черновод же должен понимать, что если бы не он, Хуа Чен в жизни бы не нарисовал ничего, что не связано с его богом. Просто потому что не видел смысла. Ничто не имело смысла без Наследного Принца. И вот эти «уроки чувственности» тоже были ради Него.       Черновод вздохнул и отложил рисунки. Вся эта пантомима заняла достаточно времени, но гуева рыбина так и не произнес ни слова. — Ладно, попробуем по-другому, — наконец изволил подать голос, — но сначала я был бы не против попробовать угощение.       И нагло отправился прямиком к столу. А Хуа Чен надеялся, что началась стадия, когда Черновод есть не мог. Водилось за ним такое: то поглощал все подряд в немыслимых количествах, то даже не смотрел на еду. Любой из периодов мог затянуться надолго. Хуа Чен не был уверен, что водяной гуй чувствует вкус, но доказать ничего не мог. Его самый лучший шпион был на редкость скрытной заразой.       Дождавшись, когда гость наберет полный рот супа, Хуа Чен с невинным видом невзначай бросил. — Слышал, что богиня ветра с некоторых пор обзавелась красавицей подругой. Очень таинственная особа с очень… выразительными глазами.       Если он надеялся, что Черновод подавится или хотя бы фонтаном выплюнет суп, то жестоко просчитался. Тощая зараза шумно сглотнул суп и поставил тарелку на стол. Точнее поставила. Смена личин прошла почти мгновенно, и вот уже за столом восседает строгая молодая женщина в той самой поре, когда цветение в самом разгаре, за полдня до начала увядания. Хуа Чен видит знакомые черты в этом тонком, слегка надменном лице, и не узнает одновременно. Мужские одежды ей явно велики и слегка обвисают. Женщина стройна и округла. Особенно округло в слегка распахнувшемся вороте. Дважды округло. Но смотреть туда, где дерзко выставлены на всеобщее обозрение весомые аргументы, почему-то не тянет. То ли потому что кроме выреза, весь остальной облик веет суровой строгостью, то ли потому что Хуа Чену в принципе никогда не было интересно, что там у женщин такое мягкое. Женщина хмыкает знакомо и одновременно по-особенному. А затем преспокойно берет в руки палочки и принимается за еду. Ест она быстро, но чрезвычайно изящно. Хуа Чен молча поднимается и идет за бумагой и углем. Он делает несколько набросков, но ни в одном из них нет и капли чувственности. Хуа Чен раздраженно откладывает их. — Иди сюда, — зовет женщина. Голос у нее грудной, низкий и притягательный.       Хуа Чену совершенно не хочется называть ее Черноводом даже мысленно. Не то чтобы эта подделка была хуже других, но… возможно, как раз, потому что она была лучше остальных личин. Он послушно возвращается на свое место. Женщина протягивает ему палочки с зажатой креветкой. Уже очищенной и смоченной в соусе. — Не надо смотреть на меня, как на скорбную разумом, — фыркает она, — просто съешь и скажи, какой у нее вкус.       Ну, если выбирать, то пусть с палочек кормит красивая женщина, чем снулая рыбина. Хуа Чен нехотя подбирает губами прозрачно-розовую загогулину. — Сладко и слегка… рыбно? — Ощущения? — Упруго, сочно.       Женщина довольно кивает и берет палочками дольку персика, Хуа Чен не пытается скрыть своего недовольства, когда понимает, что сейчас его снова будут кормить. Но, в конце концов, он сам начал эту авантюру и даже согласился списать половину долга гуевой рыбине. — Сладко-кисло, сочно, хрустко, — отчитывается он, прожевав угощение. — Вкусно?       Неожиданный вопрос. Хуа Чен моргает, прежде чем неуверенно кивнуть. — Что нравится тебе больше?       Хуа Чену прямо сейчас не нравится ничего. Почему-то невинные вопросы заставляют его нервничать больше, чем когда Черновод вспыхивает этой своей показной чувственностью; больше, чем когда тот сидел перед ним в задранном халате, разведя в стороны обнаженные костлявые колени; больше, чем когда почти целовал его пальцы. — Ты! — Это несложные вопросы, — качает головой женщина. — Ты же хочешь пробудить в себе желания плоти. И как ты собираешься это сделать, когда не понимаешь даже вкуса?       Золотые глаза смотрят строго и безразлично. Хуа Чен проваливается в это золото и послушно открывает рот. На этот раз ему достается кусочек обжаренного баклажана. Тонкая хрустящая корочка, сладковато-острый вкус с легкой горчинкой и тающая во рту мякоть. Маринованный редис остро-кисловатый, плотный и хрустящий, слегка пощипывает язык. Виноград насыщенно-ягодный, сладкий и водянистый, упругий и сочный, а косточки плотные и горчат. Тофу мягкий и безвкусный, а маленький перчик огненно-острый и вкусный. Чай горячий и изыскано-горький. Вкусно.       Черновод довольно кивает и сметает все остальное со стола со скоростью штормовой волны. Когда только успел обернуться назад? Но это к лучшему. Хуа Чен не очень понимает, как обращаться с женщинами, особенно если это не служанки.       После еды Черновод хмуро рассматривает портреты Диши. А потом вдруг самым наглым образом тянет свою когтистую лапу к лицу Хуа Чена, тот перехватывает запястье и крепко сжимает до отчетливого хруста. — Повязка, — выдыхает гуй с таким утомленным видом, словно это он тут вкалывает больше всех, а результат никакой по вине других. — Я хочу, чтобы ты завязал здоровый глаз. — Я же ничего не буду видеть. — Именно, — издевательски тянет Черновод. Зараза!       Хуа Чен отбрасывает чужую руку и сам сдвигает повязку под выразительное фырканье. Что-то задумал «шидзунь» на этот раз?       С завязанным глазом несколько неуютно. Хуа Чен не боится никого и ничего, а уж в Доме Блаженства и подавно. Но ничего не видеть все же как-то неприятно. А потом на плечо ложится рука. Неожиданно тяжелая и горячая. Черновод всегда имитирует жизнь, когда дело доходит до «пробуждения чувственности», как он это называет. Рука сдвигается на грудь, подцепляет украшения и бесцеремонно снимает. Затем возвращается, все такая же горячая и плотно-весомая. Оглаживает возле ворота, а затем присоединяется вторая. Хуа Чен чувствует, как ослабевает застежка. Он недовольно бурчит и пытается перехватить наглые руки. — Хорошо, — устало выдыхает Черновод, — попробуем так…       В следующий миг к груди прижимается узкая спина. Хуа Чен чувствует бедрами округлый зад, тоже горячий через слои одежд, а потом его хватают за руки и укладывают их на… два мягких и горячих… От неожиданности Хуа Чен сначала сжимает пальцы, чувствуя, как они проминают нежную плоть, а затем отшатывается. — Нет! Никаких женщин. — Я понял, — демонстративно-усталый голос уже вполне мужской и это успокаивает. — Вернись.       Это не приказ, Хуа Чен может отказаться, но… в голосе слышна эта чертова чувственность. Бархатистая, обволакивающая, обещающая что-то неизведанное, но приятное. Это то, ради чего они оба сейчас здесь. И Хуа Чен шагает вперед, натыкается на тощее тело в жестких одеждах. Тело по-прежнему горячее. Хуа Чен оглаживает плечи под слоями шелка. Твердые, костистые, но неожиданно податливо прильнувшие к его груди. Лопатки Черновода, кажется, сейчас прорежут ткань и воткнутся в тело. Острые и подвижные. Это… интересно. Хуа Чен скользит руками по ткани, чувствует под ней тонкие косточки ключиц и поднимается выше. Смыкает пальцы на чужой шее. Чувствует чужой фальшивый пульс, ровный и сильный. Есть искушение сжать пальцы чуть сильнее, но тогда весь вечер насмарку. Неожиданно для себя он прижимается носом к затылку и вдыхает чуть солоноватый йодистый запах длинных волос. Предсказуемо.       Хуа Чен выпускает чужое горло, опускает руки и обхватывает Черновода поперек груди, прижимает к себе, чувствуя бедрами маленькую задницу. — Объятия — это тепло, — шепчет он куда-то в шелковую массу волос и не двигается.       Черновод в его руках расслабленный, теплый и молчаливый. Стоять так в темноте спокойно и удобно. Время тянется безвкусной густой смолой, обволакивает их обоих и замирает. Хуа Чену все равно.