Пробудить чувственность

      Черновод пропал. В этом не было ничего удивительного. Он мог завалиться спать на полгода, и плевать ему было, что демоны не спят. На то, что демоны не едят человеческую пищу, ему тоже было плевать. Правда, обычно спячка приходилась на время открытия Тунлу. Но в этот раз видимых причин запропаститься не было. Ну не считать же за повод потрясающе умелый отсос. Или считать? Хуа Чен плохо помнил, что было потом. Экстаз расплавил ему кости и мозги, а пока он приходил в себя и приводил в порядок одежду, Черновод буркнул что-то насчет горячей ванны для развития ощущений, нарисовал прямо в пыли талисман сжатия тысячи ли и свалил. Сначала Хуа Чен думал, что гуй получил послание по духовной связи, и не придал значения внезапному уходу. Не в первый раз. В их давно сложившихся отношениях очень мало места занимали условности и церемонии. В конце концов, они были Великими Бедствиями, так что могли и творили то, что хотели без оглядки на других. Но когда Черновод не появился через неделю, Хуа Чен несколько озадачился. Чтобы этот обжора не воспользовался предлогом обнести обильный и изысканный стол градоначальника под предлогом «пробуждения чувственности»? (О том, что самому Хуа Чену столько роскошных блюд не требовалось, по молчаливому соглашению умалчивалось) Впрочем, для волнения не было ни желания, ни причин: демон такого уровня и сам может решить свои проблемы. Просто неизвестность раздражала.       В новой кедровой бочке, полной горячей воды с ароматическими маслами, избавиться от этого самого раздражения почему-то не получилось. Выкинуть из головы должника-наставника тоже. Хотя бы потому, что эта ванна была «домашним заданием». Достаточно коварно для Черновода: Хуа Чен должен был сам развивать чувственность. Да если бы он мог сам, понадобилось бы ему списывать половину долга? Но… горячая вода, пахнущая травами и цитрусом, действительно расслабила тело, стоило запустить сердце и дыхание. А при мысли о том, что творил Черновод в последнюю встречу, тело даже несколько… оживилось. Перед глазами стояло узкое лицо с выступающими скулами и растянутыми вокруг члена губами. Черновод не делал почти ничего из того, что настойчиво и многословно рекомендовалось в трактатах. Не облизывал, не целовал чувствительные места: просто насаживался ртом раз за разом без всяких ухищрений, но умело довел до экстаза буквально в пару десятков движений. Хуа Чен сглотнул и понял, что во рту стало как-то слишком влажно. Он приоткрыл губы и сунул в рот сразу три пальца так, как это делал Черновод, прижал подушечками язык и разочарованно застонал. Не то. И не потому что собственные пальцы заметно больше, а вкус ароматизированной воды щипал не сказать, чтобы приятно. Тогда было острее, ярче, хотя ощущений было меньше. Сейчас пальцы оглушали жаркая мягкость и влажность собственного рта, перебивая вкус и давление на язык. Хуа Чен несколько раз мелко толкнулся пальцами в собственный рот. Кончики пальцев утопали в нежной мягкости языка, но это было скорее странно, чем приятно. А еще немного глупо. Попытка пососать и облизать пальцы ничего не изменила, кроме того, что он почувствовал себя еще глупее, чем до этого.       Хуа Чен никогда не занимался самоудовлетворением. И, похоже, правильно делал: вспомнились слова Черновода о том, что без заинтересованности в том, с кем сражаешься на простынях, эти самые сражения не имеют смысла. Мысль довольно свежая, в чем-то крамольная, но однозначно верная. Разочарованно освободив пальцы, Хуа Чен откинул голову на край бортика. Как же не вовремя запропастился водный гуй. Наверное, снова началась стадия, когда тот не мог есть. Оставалось только надеяться, что пропал только один голод, а не вместе с этой клятой чувственностью, которой Черновод раскидывался направо и налево. Хуа Чен вздохнул и нехотя приоткрыл глаза. Давно он не наблюдал за своим лучшим шпионом за работой.       Черновод в белых одеждах слуги мелкого бога литературы восседал на довольно высоком стуле с подлокотниками, один из которых использовал по назначению, небрежно подпирая голову кулаком. Именно восседал, с небрежным видом закинув ногу на ногу и скроив на редкость пресное лицо. В этот раз он изображал зрелого мужчину лет двадцати пяти. А то и всех двадцати семи. Тяжелый взгляд светло-карих глаз пригвоздил к полу одного из средней паршивости богов войны. Во всяком случае, это лицо не было знакомо Хуа Чену. Божок стоял в позе полного подчинения, упираясь в пол коленями и ладонями, и тянулся губами к сапогу Черновода, но тот плавным движением опустил второй прямо на голову божка, прижав к полу, не дав прикоснуться. Хуа Чен почувствовал, что сейчас лишится и второго глаза: тот попросту вывалится от открывшегося зрелища, закатится в глубокую щель и откажется оттуда выкатываться ближайшие лет восемьсот.       Властный и холодный Черновод выглядел неожиданно привлекательно и горячо, хотя подобного рода отношения Хуа Чен, откровенно говоря, не понимал. Зато божок войны уже вовсю пускал слюни на пол, ползая под тяжелой ногой Великого Бедствия, даже не осознавая этого. Черновод прижал голову чуть сильнее и тут же брезгливо оттолкнул. Немного выждал, ловко поддел кончиком сапога заметно повлажневший от слюны подбородок и легко подтолкнул, без слов заставив свою жертву выпрямиться на коленях и покорно сложить руки за спиной, а потом неторопливо небрежно наступил прямо на вздыбленный пах. Хуа Чен поперхнулся воздухом и безотчетным движением положил руку чуть ниже живота. У божка отвисла челюсть, закатились глаза, а бедра непроизвольно коротко дернулись, за что мгновенно последовало наказание. Длинная рука взметнулась разъяренной змеей, широкая ладонь хлестко прошлась по лицу, оставляя на щеке божка красный след. И это стало последней каплей, судя по тому, как тот заскулил, выгнулся, мелко задрожал бедрами и обмяк, не меняя позы. Черновод брезгливо убрал ногу, величественно поднялся и проплыл мимо все еще не пришедшего в себя бога войны. Дверь тихо хлопнула, и только тогда небожитель позволил себе упасть на пол и протяжно со всхлипами застонать. Выглядел он одновременно жалко, но почему-то абсолютно счастливым.       Пожалуй, Хуа Чен не против, если его своеобразный наставник еще некоторое время попостится. Где-нибудь подальше от него. Эту мысль градоначальник додумывал, выводя на чистом листе бумаги угольные линии сидящей на стуле высокой и тонкой фигуры.