Пробудить чувственность

      Сидеть на жёстких коленях, упираясь твёрдым влажным от возбуждения членом в не менее жёсткий живот, и целоваться с разомлевшим Черноводом оказалось на удивление приятно. Шершавые сильные руки грели спину под тихие, едва-едва слышные стоны. Хотелось хотя бы одну из этих рук ощутить чуть ниже головки, там, где умелое прикосновение не швырнёт его самого в пучину удовольствия слишком быстро. Но пока можно и подождать, тем более, когда самая чувствительная часть трётся о горячую чуть влажную от пота кожу. Это сладко до судорог в яйцах и стянутой на затылке кожи. Последние отголоски экстаза давно растворились в теле, но поцелуи удерживают память о нём, словно почтительные потомки. Черновод стонет бархатно и низко, отчего по спине и бёдрам бегут мелкие-мелкие мурашки, а волоски на руках становятся дыбом. Член дёргается, словно его неожиданно крепко сжали.       Хуа Чен надавливает на широкие плечи, заставляя лечь на спину, и укладывается сверху, ёрзает всем телом и старательно ловит чужой язык губами. Ему хорошо, хорошо так, что не хочется большего, хотя, судя по тому, как чужой член скользит по его животу, Черновод уже готов к следующему заходу. Если только… — Надеюсь, что ты не играешь со мной, как твои клоны с богами. — …Хуа Чен, клоны почти не чувствуют. Конечно, они играют. — А сам ты… — Я слишком презираю богов, чтобы их трогать. — Погоди-ка… — Хуа Чен приподнимается и усаживается на тощих бёдрах. — Это означает, что с тех пор, как ты умер… я первый? — Ответ будет стоить тебе вторую половину долга.       Вот умеет эта тощая зараза быть непроницаемой, когда хочет. — Мне не настолько интересно.       Хуа Чен целует невозможные губы, пока с них не слетела очередная острота. Поцелуй выходит влажным, громким и удивительно нежным. Таким нежным, что хочется прижаться всем телом, оплести руками тонкое жилистое тело и замереть так, вслушиваюсь в чужое дыхание, пульс и влажные звуки поцелуя.       Шершавая от мозолей рука оглаживает рёбра, рыбкой ныряет под живот и сжимает прижавшиеся друг к другу члены. Хуа Чен едва не всхлипывает от неожиданности и яркости ощущений, прикусывает бледный подбородок и опускает вниз собственную руку, сплетая пальцы и присоединяясь к ласке. Кожа под руками нежная и чуть влажная. От каждого движения вниз или вверх в животе разворачивается тугой клубок, а лёгкие сжимаются. Хуа Чен тонет в этих ощущениях, тонет в поцелуях и нестройном дуэте стонов. Хочется излиться, хочется растянуть эти мгновения как можно дольше. Кроме этого противоречивого желания в голове звенящая тишина. Хуа Чен впервые за долгие века не думает о Его Высочестве, он полностью поглощен тем, кого прижимает всем телом к собственной кровати.       Поперёк спины ложится худая тяжёлая рука, прижимая к впалой груди. Места между телами нет, лишь там, где снуют две руки, сжимающие вместе два достоинства, остаётся немного пространства. Черновод запрокидывает голову, разрывая поцелуй, и стонет низко, глубоко и так бархатно, что Хуа Чена продёргивает дрожью через всё тело, даже пальцы на ногах поджались. А потом в единственный глаз плещет холодным светом, стирая на миг весь мир.       Хуа Чен приходит в себя жадно дыша в плечо растекшегося медузой Черновода. Плечо резко пахнет мускусом, морем и пропитанной дождем почвой. Запах странный, но гармоничный. Хуа Чен вжимается носом в кожу, вдыхая его снова. Рука и живот залиты липким и остывающим семенем, а спина покрыта испариной. — Кажется, нам надо снова в бочку, — голос звучит неожиданно сипло.       Вместо ответа Черновод запускает тонкую волну ци, которая сметает с кожи всё лишнее, оставляя покалывающее ощущение прохлады и чистоты. Хуа Чен не сдерживает странный порыв поцеловать плечо под собой. — Мне понравилось, — бурчит в оставленный поцелуем след. — Поздравляю, — не менее хрипло отзывается Черновод. — Твоя чувственность расцвела пышным цветом, как любимые тобой цветы, Собиратель.       Хуа Чен фыркает, чуя подвох. — Ты же не собираешься сказать, что обучение окончено? — Можно научиться любой технике, но главное — желать человека, а не только сияющего пика. А это ты уже умеешь.       Хуа Чен умилился неожиданной целомудренности. Может, стоит сказать «хуй», просто чтобы посмотреть, не упадёт ли в обморок этот лицедей. — А как же сделать мои соски чувствительными?       Особой необходимости в этом не было, но стоило возразить хоть бы из чувства противоречия. В ответ Черновод толкает рукой, разворачивая и укладывая на спину, приподнимается на локте, как никогда похожий на застывшую волну. Длинные волосы струятся вниз чёрным водопадом и растекаются на простыне изящным мазком туши. Это красиво, хотя водный гуй ни на волос не изменился с тех пор, как Хуа Чен простил ему половину долга. — Запоминай, — весомо роняет Черновод и склоняется над грудью, ловит губами сосок, втягивает и с громким чмокающим звуком отпускает. Длинный язык влажно и горячо лижет, а потом на влажный след дуют, посылая ледяные мурашки.       Хуа Чен хватает воздух враз пересохшим ртом. Сосок почти не реагирует на внезапную и странную ласку, но сам Хуа Чен невольно сводит бёдра вместе от резкого всплеска желания. — Ещё можно приласкать широкой кисточкой, — невозмутимо продолжает Черновод. — Быстрых результатов не жди, но если регулярно так делать, то можно натренировать чувствительность. Главное, не перестарайся, а то от любого ветерка будешь разбрасываться дзином. — Ну кисточкой я могу, — Хуа Чен лениво заводит руки за голову, — а вот подуть на собственные соски… как ты себе это представляешь? — Только не говори, что не можешь создать клона-другого, — хмыкает Черновод, подбирая волосы.       Ну, даже для их странных отношений, тренировка сосков была бы слишком странной. Хотя Хуа Чен не возражал бы — у Черновода получалось всё, за что он брался. Даже «разбудить чувственность у пятисотлетнего трупа».       Внезапно Черновод поморщился и прижал пальцы к виску. Мрачная физиономия почти сразу сделалась кислой, а значит, связался с ним кто-то из богов. Верховный бездельник не связывался первым с тех пор, как подбил Мин И шпионить за Градоначальником. Оставался только один вариант. — Мне пора, — Черновод грациозно соскользнул с кровати и принялся натягивать на себя свои мрачные одеяния, всем видом давая понять, как он не рад предстоящей встрече. — Что ты там говорил про клонов? — Хуа Чен даже не делал вид, что сочувствует. — Самодур младший слишком проницателен, чтобы подсылать к нему клона.       В это верилось, настолько проницателен, что даже уговорил Черновода на женскую ипостась. Узнать бы, чем он так удачно шантажирует водного гуя. — И не опасно подходить так близко к кому-то настолько проницательному? — Опаснее не подходить, — пробурчал Черновод, сменяя лицо на личину Мин И. — Бросишь кости? — В Небесную Столицу? — Хуа Чен аж оторопел от такой наглости. — В земную, — Черновод закатил глаза. — Там снова какой-то праздник, и, конечно, младший Самодур не может пропустить веселье.       Кое-кто слишком явно демонстрирует своё недовольство, чтобы ему верить. Хуа Чен ничего не отвечает, лишь послушно кидает кости на пол. Когда Черновод исчезает за «дверью», господин Градоначальник и Алое Бедствие вальяжно разваливается на простынях, заложив под голову руки. — Хм-м, а я тут вспомнил, что договаривался не о «пробуждении чувственности», а «уметь как ты». Так что…