Шреддер: Маленькая история легендарного злодея

Шреддер не помнил, чтобы когда-либо праздновал Рождество. Ни на Технодроме, где вместо гирлянд висели трубки роботов. Ни в клане Фут, где вместо подарков дети получали сюрикен в ухо. Ни сам, ибо… к чему? Единственное, что напоминало о праздниках в его жизни — это пожары. Взрывы. И боевые галлюцинации от запаха мандаринов. Более того - он вообще не обратил внимания на то, что сегодня вечером канун этого самого праздника, подозрительно украшенный город не вызвал не единого подозрения или намёка. И теперь он стоял у двери, как будто собирался не зайти в дом, а ворваться в штаб врага, где уже поставлены ловушки, а в углу ждёт улыбающийся Сплинтер с самоваром и тем не менее, он вернулся домой. Домой, чёрт возьми. В коридоре раздался глухой шорох полиэтилена, сопровождаемый нервным сопением человека, который в своей жизни сражался с мутантами, роботами, пришельцами и даже с налоговой, но вот пакеты с детскими вещами — это был его личный апокалипсис. У него было шесть пакетов. ШЕСТЬ. Один из них был розовый, и Шреддер смотрел на него как на проклятие рода Саки. Он ворвался в квартиру, как тень надвигающегося стыда, и, не говоря ни слова, поставил пакеты перед Дарсией, будто подкидывал улики на место преступления. — О, — только и сказала Дарсия, оборачиваясь. Она стояла перед ёлкой. Большой, нелепо пушистой, увешанной гирляндами, мягкими игрушками и… о, нет… опять… акриловые фигурки. Аниме-мужики. Полуголые. Мускулистые. Один держал катану в зубах, второй — чашку рамена, третий явно был вампиром, четвёртый... Шреддер не знал, что он делает, но чувствовал, что это противозаконно в 18 штатах. — Это... — начала Дарсия, глядя на пакеты, — Это... носочки? Игрушки? А это что, бодик с надписью "Дочь разрушителя миров"? Боже, кто ж тебя заставил? Кто тебя сломал? Это потому что ты стукнулся, когда на улице вывеску "Скидки на всё" увидел? — Не жди благодарности, — буркнул он. — Это просто… так. На всякий случай. — На случай… чего? — голос Дарсии чуть потеплел, как чай с мёдом, от которого хочется плакать и драться одновременно. Шреддер отвёл взгляд. Он, конечно, не собирался рассказывать, что мысль о собственной гибели во время грядущей войны с Измерением Икс каждый день сверлила его, как дрель с рожицей Кренга. Просто если вдруг… ну вдруг… его не станет, и всё, что останется — это его костюм, моральное поражение и вот эти варежки. — Просто если… вдруг… ребёнок захочет… тряпки. — Он махнул рукой. — Всё. Забудь. В этот момент его охватила внезапная и глубокая, почти тошнотворная, экзистенциальная паника. Он понял, что заботится. Что беспокоится. Что покупает милые вещи. Господи. Он превращается в героя. В добряка. В этих отвратительных нытиков, которые дарят плюшевых медведей и делают предложения на Рождество под снегом. Он почувствовал, как его внутренний ниндзя начинает выть от боли. Не в силах сдержать это чувство, Шреддер подошёл к стене и стукнулся об неё лбом. — Эм… — пробормотала Дарсия, поворачиваясь к нему. — Ты только что… Он стукнулся ещё раз. — Всё нормально, — выдохнул он, тяжело. — Мне просто нужно было убедиться, что я всё ещё тот, кем был. Стук по черепу — лучший способ вернуть баланс. — Ты не представляешь, как ты сейчас выглядишь. Это даже не кринж. Это искусство. Она посмотрела на вмятину в стене. Шреддер медленно обернулся. Лицо у него было, будто он вот-вот срыгнёт свою человечность. Он весь был злой, напряжённый, и в каком-то диком, рождественском смысле трогательный. Запах сожжённой выпечки врезался в ноздри, как шрапнель из сахарной пушки. — Пирог! — вдруг воскликнула Дарсия, срываясь с места. — Я забыла пирог в духовке! Шреддер понял две вещи: первое — кто-то совершил кулинарное преступление против человечности, второе — этот кто-то живёт с ним. Он шагнул на кухню, будто входил в разрушенный храм собственных ожиданий. Воздух был густым, чёрным и сладко-гадким — словно обгорел мармелад, пропущенный через крематорий. Дарсия стояла у духовки, с лицом непроницаемым, как у последнего выжившего после мюзикла. В руках у неё был противень, внутри — то, что когда-то, возможно, по какому-то идиотскому рецепту, называлось рождественским пирогом. Сейчас кучка обугленных слоёв, сжимающихся в себя, словно пытаясь вспомнить прошлую жизнь. Это был пирог-пепел. Пирог-призрак. Пирог, в котором умерли надежды, мечты и четыре яйца. — Это был… эксперимент, — сказала Дарсия, даже не моргнув. — Я проверяла, сколько выдержит духовка, прежде чем закричит "мне жаль, господи, мне жаль!" Шреддер медленно снял пальто. Он был в тёмной водолазке и спортивных штанах, в которых выглядел так, будто только что сбежал с пробежки по аду. Суровый, как забытая у бабушки бутылка корвалола. Он прошёл мимо неё молча, заглянул в духовку, и на миг его брови дрогнули. — Этот пирог — метафора моего краха как злодея, — сказал он. — И ты его сожгла. Благодарю. Очень поэтично. — Не благодари. — Она пожала плечами. — Я иронично сожгла его под песню «Last Christmas», чтобы символизировать твою деградацию из диктатора в тёплого папашу. Духовка уловила подтекст. Он посмотрел на неё. В его глазах сверкнула искра. Та самая, что появляется у суперзлодеев, когда они собираются уничтожить мир или испечь пирог. Второе было сложнее. — Я сделаю новый, — произнёс он с мрачной торжественностью, — Пирог возмездия. Пирог, от которого будет пахнуть властью и страхом. Корица страха. Миндаль обиды. А главное — основа из теста моей несломленной воли. — О боже, — фыркнула Дарсия. — Пожалуйста, только без латинских заклинаний в тесто. Он молча натянул фартук. На нём было написано: «Kiss the cook — and perish». — Отойди, — сказал он сдержанно. — Я работаю лучше один. — Мечтай. — Она уже стояла рядом, закатывая рукава. — Ты думаешь, я позволю тебе снова превратить готовку в монолог злодея? — Ты хочешь умереть, — прошептал он. — От ванили. — Я хочу жить! — крикнула она, хватая муку. — А не есть чёртов пирог с перцем чили, как в прошлый раз! Так началась Великая Война за Священный Пирог . Мука летала, как снежные бури в Измерении Икс. Шреддер утверждал, что «настоящий ванильный экстракт должен быть выстрадан», и выжимал его вручную из какого-то странного флакона, который подозрительно пах табаско. Дарсия кидалась ложками, утверждая, что если в тесте нет шоколадной крошки, то в жизни нет смысла. Они ругались на тему корицы, спорили о температуре выпечки, и даже сошлись в бою за миску, которую Шреддер назвал «священным сосудом могущества», а Дарсия — «старым пластиком с пятном кетчупа». — Ты не можешь просто… влить туда столько масла, — сказала она, глядя, как он переливает золотистую жидкость с лицом священника, совершающего обряд. — Это не масло, это эссенция господства. Ты ничего не понимаешь. — Оно из Lidl. Ты буквально налил туда половину бутылки. Это даже не сливочное масло, это "маслищще с ароматом маргарина". — Молчи, крамола! Власть не выбирает путь! Она печёт свой! На часах шёл второй час готовки. Стол был в тесте, пол — в яйцах, духовка нервно подмигивала температурой 200, как будто тоже хотела участвовать в сражении. В конце концов, они победили. Пирог был поставлен в духовку. И внезапно всё стало тихо. Шреддер стоял, прислонившись к холодильнику, тяжело дыша, как ниндзя после философского спарринга. Дарсия села на табурет, утирая лоб полотенцем с надписью "Бей, пока горячо". — Знаешь, — сказала она, уставившись в потолок, — это был наш первый совместный пирог, и никто не пострадал физически. — Только эмоционально, — пробормотал Шреддер. — Особенно духовка. Её индикатор больше не мигает. Думаю, она видела слишком многое. — А ещё… — Дарсия улыбнулась. — Ты стал мягче. — Я не стал. Я просто притворяюсь. Это часть великого плана. — План под названием "отец года"? — "Господство через выпечку", — мрачно уточнил он. Пирог испёкся. Он был красив. Нереально. Как будто его делали не злодеи, а союзники. Золотистый, пышный, с ароматом не войны, а мира. Шреддер посмотрел на него, как на своего маленького Франкенштейна. Его лицо дрогнуло. — В следующий раз, — сказал он, — мы испечём печенье. В форме сюрикенов. — Только если ты перестанешь рассказывать духовке про свою философию, пока она греется. Он фыркнул. Но на его лице промелькнуло то, что можно было бы спутать с счастьем. Или, по крайней мере, облегчением. Небо за окном было настолько рождественским, что даже облака выглядели, как взбитые сливки на штруделе. Снег падал ровно и драматично, как будто режиссёр новогоднего мелодрамного фильма лично курировал каждую снежинку. В квартире пахло пирогом и мужественной трагедией Шреддера. В центре зала стояла ёлка. Огромная, мрачная и при этом покрытая пластмассовыми фигурками аниме-мужиков — одиноких, но очень симпатичных. Один из них, похожий на Алукарда из «Хеллсинга», висел на самой макушке, как божество Дарсии. Они сидели на диване. На ней — гигантский плед с рисунком Рудольфа, на коленях дремал Рич. Дарсия с кружкой какао, увенчанной слоем маршмеллоу, словно облаком, которое подружилось с сахаром. Шреддер с бокалом виски, потому что если его враг — Рождество, то он будет драться с ним как взрослый мужчина — изнутри и с градусом. — Нам нужно посмотреть что-то рождественское, — сказала Дарсия, уже в четвёртый раз открывая стриминг и игнорируя закладку «Смертельное оружие» от Шреддера. — Мне нужен боевик, — процедил он, щурясь на её список. — Или триллер. Или, в крайнем случае, обучающее видео по химии, где кто-нибудь взрывается. — Рождество, — протянула она, — это не про взрывы. Это про чудо, тепло, про то, как ты, например, сидишь с беременной супергероиней, и у вас пирог, ёлка и внутренний конфликт по поводу фильмов. Это праздник компромиссов. Он вздохнул, тяжело, как человек, которого пригласили на пикник, а он хотел на войну. — Я не смотрю рождественские фильмы. Я — тень, что крадётся за праздником. Я — тот, кто ломает гирлянды. Я — крадущийся свитер. Я... — Ты очень одинок, если всё это правда, — перебила она. — И, кстати, ты очень похож на Гринча. — Что?! — Не внешне. По характеру. Зелёный там — метафора. Он тоже злился, прятался в пещере, ворчал на всё хорошее. И у него был пёс, а у тебя — я. — Это ужасная аналогия. У Гринча не было костюма. — А у него был Джим Керри. Прекрасный, сексуальный, выразительный. Прям как ты, только с зелёной кожей и меньше травмы. Он потряс головой. — Я не буду смотреть это. — А если скажу, что если посмотрим, то я уберу с ёлки всех аниме-мужиков? Он замер. Нужно понимать — Шреддеру было абсолютно плевать, во что наряжена ёлка. Она могла быть увешана рыбьими костями и портретами Кренга, он бы не моргнул. Но то, с каким лицом Дарсия это сказала словно это был компромисс на уровне ядерного разоружения, словно отказаться от гирлянды с миниатюрными Мадары из "Naruto" — это был для неё акт высочайшего самопожертвования. — Хорошо. Один фильм. Один. Но если там будет песня — я спалю телевизор. — Договорились, Гринч-тян. Фильм начался. Дарсия радостно заёрзала, завернувшись в плед, и пододвинулась ближе. На столике лежал их пирог — Пирог "Воскрешения Злодея". Пышный, ароматный, утыканный гвоздикой и орехами, как дракон, которого можно съесть. За ним — тарелки, в одной из которых лежал пряник в форме куная. Это было художественное высказывание Шреддера о сочетании праздника и боли. Сцены в фильме шли одна за другой: Гринч ворчал, Гринч страдал, Гринч смеялся, потом опять страдал. Джим Керри жонглировал эмоциями, как циркач с нервными приступами. — Смотри, смотри! Вот сейчас он будет есть стекло, — шептала Дарсия. — Как ты, когда ел мороженое с горчицей и говорил, что это "напоминает боль предательства". Шреддер фыркнул. Но не ушёл. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что смеётся. Шреддер смеётся. Легко, сдержанно, но искренне. С девушкой рядом, с теплом какао, пирогом, атмосферой, в которой не нужно ничего разрушать, потому что уже всё работает. Дарсия уткнулась носом ему в плечо, не глядя на него. — Первый раз за долгое время... чувствую, что Рождество — это не цирк. Не рекламная кампания счастья, а... ну, знаешь... просто вечер, где тебе можно быть кем хочешь. Он молчал. Что мог сказать человек, которого последние десять лет воспитывала злоба, а сейчас его обнимает женщина в свитере с рождественским логотипом Jojo. И тогда он увидел её лицо — в мягком свете гирлянд, без макияжа, без показного. Просто лицо Дарсии. Настоящей. И тепло внутри стало почти невыносимым. Он потянулся рукой, словно сам удивляясь себе. Его пальцы коснулись её щеки — осторожно, почти как перо, но твёрдо, с уверенностью, которую не построишь за ночь. Она подняла взгляд. Без вопросов. Только ожидание. Он придвинулся ближе, вдохнул её запах — немного какао, немного чего-то домашнего и упрямого. Его губы накрыли её медленно, с тем же вниманием, как будто он впервые делает что-то без маски, без брони, без армии. Поцелуй был не как в фильмах. Не стремительный и не драматичный. Он был… тихий, длинный, как затянувшийся вдох. Он тянулся между ними, как ниточка из пледа — уютный, тёплый, упрямый. Она отозвалась сразу, без колебаний, отвечая на него так, как будто ждала этого давно. Он почувствовал, как её пальцы коснулись его плеч, сжали слегка, словно проверяя, не исчезнет ли он. Нет. Он был здесь. Он был сейчас. Когда они оторвались, не сразу, и оба дышали чуть сбивчиво, он посмотрел на неё. Молча. Потом, наконец, сказал, с хрипотцой, не по-злодейски, а как будто впервые в жизни не скрывал эмоций: — С Рождеством, Дарсия. Она улыбнулась. Медленно, с тем особенным выражением лица, как будто услышала то, что ждала всю жизнь, но всё равно не могла поверить. — Я тебя люблю, Ороку. Шреддер моргнул. Он всегда считал себя вершиной дисциплины, ходячим клише "один против всех", мистическим воином с телом убийцы и душой… ну, скорее, без души. А сейчас она назвала его по имени. Не «металлический крошитель надежд», не «мой дорогой социопат», не даже «Сенпай». А Ороку. Его настоящее имя. Имя, под которым он не планировал уничтожение ни одного города. И в придачу — «люблю». Просто так. Без условий. Без расписания тренировок и без скрытой ловушки. Как будто он просто мужчина. А не постоянная угроза Нью-Йорку в железном костюме. Он хотел ответить. Действительно хотел. Но слова застряли где-то между «враг всего человечества» и «эмоциональная импотенция». В груди было так тесно, что он подозревал — внутри него заводится чувство. И оно роняет шипы. Он только посмотрел на неё. Долго. Угрюмо. Но взглядом, в котором было: «Если кто-нибудь тронет тебя — я сломаю время и саму концепцию пространства». Потом опустил взгляд. На её живот. Его дочь, маленькая. Пока ещё не родившаяся, но уже задающая ритм его жизни. Но это всё было слишком. Слишком мило. Слишком... нормально. Он смотрел на свои руки, когда держал в магазине мягкий комбинезон цвета «кровавый закат», и думал: "Это оно? Конец? Я стал... человеком?" — Шион была бы рада, — сказала Дарсия. — Если она не продолжит моё злодейское дело — сдам в детдом, — буркнул Шреддер. — Папина любовь и угроза в одном предложении. Всё как я люблю. Только сначала поменяешь ей подгузники. — Это уже похоже на пытку. — Добро пожаловать в отцовство. Тем временем, на Технодроме… За ёлкой, перекошенной как их мораль, Бибоп и Рокстеди были в смертельной схватке с гирляндой. Их совместные IQ не позволяли им понять, что светящиеся провода нельзя наматывать на оба рога одновременно. В результате они были связаны, как два рождественских колбасных изделия в фольге. — Шреддер не пришёл, — протянул Кренг, сидя перед ёлкой, украшенной гаечными ключами, свечкой из позапрошлого года и плакатом «Захват Земли перенесён на январь». — Я не ревную. Я взрослый. Я инопланетный мозг, я выше этого. Просто... впервые за 34 года мне захотелось... мандаринов. И объятий. — МЫ ЗАСТРЯЛИ, БОСС! — донёсся душераздирающий вопль Рокстеди из угла, где он вместе с Бибопом намертво запутался в гирлянде, светящейся тревожным красным. — Я рад за него. Да, конечно. В его возрасте уже пора. Надеюсь, он наконец поймёт, каково это — когда тебе приходится пеленать кого-то, кто кричит, как Бибоп в лифте. Я даже горжусь им. Он наконец-то нашёл женщину, которая не бросила его после первого «ХА!». Он притих. Смотрел на гирлянду. Потом поднял с пола рождественскую звезду. — Но почему, когда его нет, мне ТАК ХОЧЕТСЯ ПРАЗДНОВАТЬ?! — взвыл он. — ПОМОГИИИИИИ!!! — гремел голос Бибопа, который пытался выбраться, подпрыгнув, и теперь оба были похожи на рождественскую сосиску, покрытую светодиодами и отчаянием. Кренг вздохнул, медленно подошёл и, небрежным движением щупальца, включил гирлянду в розетку. — Вот теперь страдайте со стилем. А в канализации, у Черепашек: Пицца жарилась в духовке, аромат расплывался, как хорошее настроение по мультипликационной логике. В углу стояла кривая ёлка, вбитая в кастрюлю с рисом. Микеланджело обернул её туалетной бумагой и наклеил сверху фотографию Эйприл, потому что "она самая праздничная". Донни пытался объяснить, почему это странно, но был перебит куском ананасовой пиццы прямо в лицо. — Вы понимаете, что мы не тренируемся?! — радостно вопил Рафаэль. — Один день без Шреддера! Один! Это как отпуск от ада! — Хотя надо признать, — добавил Лео, пожёвывая кусок, — он нас реально прокачал. Я вчера разбил камень взглядом. — Да, и сломал унитаз силой мысли, — буркнул Донни. — Он избил нас десять раз за одну тренировку. По очереди, — вставил Донни. — А потом... посоветовал крем для суставов, — добавил Микки. — Это пугает и трогает одновременно. — Жизнь стала странной, — вздохнул Лео. — Но... хорошей. Дарсия, Шреддер, да, странно, но как будто... правильно, — сказал Сплинтер, потягивая чай из своей чашки с надписью "Я всё ещё лучший сенсей". — Мы не просто команда, — сказал Донни. — Мы ситком. — С рождественским спецвыпуском, — радостно сказал Микки и включил "Jingle Bells" на синтезаторе из мусорного ведра. Смешной, странный, нелогичный и до ужаса уютный вечер продолжался. И никто не хотел думать о завтрашней войне. Сегодня — только праздник. Сегодня — только мир.