Ты что, мне снишься?
14 марта 2025 г., 08:02
***
Сашка со вздохом отбросил телефон, борясь с сильным желанием разбить его об стенку. Ни с кем больше не хотелось общаться. От нудных долгих разговоров и тяжелых мыслей голова болела сильнее, чем сломанная нога, порезанная рука и ещё с десяток мелких порезов, синяков и ссадин по всему телу. Его задолбало выкручиваться, объясняться, излагать удобную версию событий, стараться никого не подставить и не обидеть, заодно и утихомиривать своих же фанатов, чтобы никого не подняли на вилы за травму любимца. Всё это выбесило и вымотало Сашку больше, чем сама травма. Глупая, совершенно некстати полученная не на соревах, не на тренировке, а в каких-то идиотских покатушках на льду Байкала, куда ему, собственно, и не нужно было ехать. Как всё это чертовски глупо и как не ко времени… Что теперь будет с подготовкой к олимпийскому сезону? В любом случае придётся скомкать, сколько он сейчас проваляется с ногой – месяц, полтора… Ни заработка в шоу, ни подготовки к сезону, ни новых программ. И у Насти такой же провал. Очень плохо. Он не виноват ни в чём, и в то же время виноват во всём. Сашка знает, что ему нельзя себя жалеть, да он и не собирался этим заниматься. Но именно сейчас, когда он остался один, на него вдруг навалилась такая душевная тяжесть, такая тоска, что хочется волком завыть. Его и бесит чужая жалость, и в то же время он ощущает, что нуждается в заботе и в сочувствии. Особенно в сочувствии одного конкретного человека. Интересно, что Андрей думает обо всём об этом? Они ещё не разговаривали, но он наверняка уже читал новости в разных чатах, одну другой страшнее, наверняка переживает… Сашка и хочет ему позвонить, и не хочет. Знает, что ни к чему хорошему эти разговоры не приведут, что несколько минут будет радостно и очень хорошо, а потом сразу станет дико грустно и пусто на душе, и это состояние останется с ним надолго. Если он сейчас начнёт переживать ещё и из-за разлуки с Андреем, то точно не вытянет всё это. Сдастся, сломается, провалится в депрессию. А ему нельзя этого делать, это запрещено. Табу. Сашка снова берёт в руки телефон и задумчиво вертит его, борясь с искушением залезть в адресную книжку и найти номер Андрея, всё-таки набрать его. Не нужно пока, Андрей сейчас наверняка занят, тренируется или тренирует, а если нет, то устал и отдыхает, да и вообще… Сашка считает, что должен приучить себя жить так, будто Андрей больше не с ним. Что они вроде как бывшие. Раз в месяц поговорили, обсудили жизнь и всякие дела – и хватит. Иначе разлука будет ощущаться слишком явно и это будет слишком больно. Но и это не всё. Сашка понимает, что обманывает сам себя, когда перечисляет все причины, по которым ему не хочется звонить Андрею. На самом деле ему просто стыдно. За своё к нему отношение в последние месяцы и особенно за то сообщение, которое написал, не подумав. Противненькое такое сообщение. Гадкое, по сути, оскорбительное. Андрей такого не заслужил, и звонить теперь ему и жаловаться на жизнь как-то… неправильно, наверное. Так он и задрёмывает, задумчиво и печально глядя на телефон, невесело раздумывая обо всём об этом, и даже немножко плача. Какая разница, ведь никто об этом не узнает.***
Когда его путанные и тяжёлые сны прерывает мерный и настойчивый гудящий звук, Сашка пугается и некоторое время даже не может понять, что происходит. За окном блеклые белесые небеса обильно рыдают тёмными хлопьями снега, пространство заполнено густыми молочными сумерками, невозможно даже точно определить время суток: вечер, ночь, раннее утро… Сколько он проспал – час-два, а может, всю ночь? Настойчивый неприятный звук не прекращается. Взбудораженный полусонный Сашка, превозмогая боль, подволакивая ногу, тащится на звук, пытаясь найти его источник, пока не утыкается носом во входную дверь и не замечает горящую красную лампочку. Домофон. Твою ж мать, это домофон. Сашка настолько не привык сидеть дома, что даже не знает, как звучит его домофон. Обычно он здесь только ночует, а все его гости заходят вместе с ним. – Кто там? – сняв трубку, осипшим со сна и от неприятного ощущения тревоги голосом спрашивает Сашка. Сначала слышит только прерывистое взволнованное дыхание, а потом осторожное: – Сань, ну ты как? Живой? – Живой, – машинально отвечает Сашка и только с полуторасекундным опозданием понимает, что этим именем его называет только один человек. – Можно к тебе? Открой дверь, пожалуйста. Прости, что так поздно. Сашка, мозг которого всё ещё не проснулся, ощущает это всё как продолжение сновидения, на автомате нажимает кнопку – и слушает звук открывающегося снизу кодового замка. Потом долго торчит у входной двери на одной ноге, держась за косяк, сонно щурится и смотрит в глазок, даже не пытаясь сообразить, что происходит, почему Андрей вдруг оказался возле его дома, зачем просится войти. И не понимает ничего толком, особенно когда в приоткрытую дверь ему первым делом просовывают два больших шуршащих пакета из ближайшего супермаркета: – Держи, Сань. – Чё это? – заспанный Сашка до того не в себе, что даже не догадывается поприветствовать единственного дорогого ему человека, о котором так сильно грустил весь вечер и который вот так вот чудесным образом, как в сказке, нарисовался у него на пороге. По-прежнему воспринимает это как сон наяву или что-то такое. Не может это быть правдой. – Лекарства. Продукты. У тебя же по-любому холодильник пустой. И Андрюха (а это, конечно, он, стоит, стыдливо улыбаясь, тонко чувствуя неловкость момента) во всём прав, ведь слишком хорошо знает своего Саню. И у того в холодильнике действительно мышь повесилась, а заказать доставку пока особо не на что, он сильно потратился на обследование и лекарства. Но Сашке даже в полусне почему-то становится очень обидно и стыдно, что Андрей его подкармливает и лечит. – Спасибо, но не надо. Забирай, не возьму. – Сань, в смысле? Ну не заводись ты. Ради меня. Мне так спокойнее, если я знаю, что у тебя всё есть. – Не надо мне ничего, – рявкает Сашка и резко захлопывает дверь, так, что обескураженный Андрей вместе с пакетами остаётся там, снаружи. – Только жалости вашей мне не хватало! И скачет на одной ноге обратно в спальню сердитый, злющий и на него, и на себя за свою слабость, за своё временное увечье. Но на полпути его спящий мозг пронзает простая и ясная мысль, которая заставляет его проснуться и осознать, что происходит. Андрей ведь сейчас живёт не в Питере, а в Москве и тренируется у нового тренера. Как он оказался у Сашки под дверью? Не телепортировался же он оттуда. Если это всё ему не приснилось, то…***
Сашка в панике выскакивает на лестничную клетку, приглядывается, близоруко прищурившись, и боится, что долго соображал, Андрей, конечно, обиделся и ушёл. Но пакеты с продуктами здесь, брошены на подоконнике. И он тоже здесь, прислонился к стене и пристально смотрит в окно на засыпанный снегом двор, который уже тысячу раз видел. Руки сложены на груди, лицо закрыто тёмным капюшоном куртки; нахохлился, закрылся: психует, сердится, обиделся, злится, не знает, как поступить. Но не бросил Сашку, медлит, не ушёл сразу. Даёт ему шанс передумать, исправиться. – Подожди, а ты как тут… – спрашивает Сашка, перегнувшись через перила лестницы. – Ты из Москвы прилетел, что ли? Ради этого? Чтобы меня покормить? – Хавку забери, – тихо и зло отвечает Андрей, не глядя на него и по-прежнему внимательно рассматривая через тусклое окно козырёк подъезда, засыпанный приятным и пушистым на вид белым снежком. – Или выкину бомжам на помойку. – Ты мне ответь: сегодня прилетел? Для меня? – Да, блядь, для тебя, – Андрей поворачивается, и даже в подъездных сумерках Сашка замечает у него в глазах злые слёзы, – отменил все дела, сел на самолёт и притащился повидать... дебил! Думал, поддержу тебя. Но раз тебе это не нужно, сиди один. – при этих словах сердито и обречённо машет рукой, отворачиваясь к стене, чтобы не зареветь. – А чё ты не позвонил, – Сашка тоже чувствует предательский комок, вдруг застрявший в горле, и неловко пытается оправдаться, – не написал, хоть бы предупредил… – А ты трубки у нас берёшь, что ли? Сообщения читаешь? – отлипая от стены подъезда и поворачиваясь к нему в полупрофиль, злобно парирует Андрей – сердитый, нахохлившийся, взъерошенный, похожий на потрёпанного кошкой воробья. – Я же чёрт знает что передумал, пока к тебе добирался! Представлял, что ты на стенку лезешь, с ума сходишь, что тебе поговорить не с кем! Бля, ну я и дебил, а… Всё, Сань, давай, лечись, выздоравливай, – и резко поворачивается, собираясь уходить. Теперь уже точно обиженный и разочаровавшийся в нём. – Андрюха, стой, блин! Куда ты пошёл! Ну прости идиота! – кричит испуганный Сашка страшным голосом, от которого просыпается половина подъезда, и с громким топотом скачет по ступенькам на одной ноге вниз, то и дело подставляя вторую, больную, загипсованную, рискуя в каждый момент рухнуть, как мешок с картошкой, и больше не встать. Андрей замирает на ступеньке, задирает голову и следит за ним с каким-то тоскливым, безнадёжным и отчаянным выражением на лице. Как будто не может определиться, считать Сашку законченным мудаком или инфантильным придурком, а может, все определения подходят. – Нога, Саня! – наконец вскрикивает он. – Тебе же нельзя наступать на эту ногу! Стой, блин, где стоишь, дебила кусок, сейчас помогу! – и спешит к нему, перепрыгивая через три ступеньки, по пути прихватив несчастные пакеты с покупками, которые тащит чуть ли не в зубах. Пристыженный, обиженный, едва не плачущий от осознания собственной беспомощности Сашка возвращается в квартиру, опираясь на его плечо. Потом возле дверей происходит шумная, но молчаливая борьба: Андрей пытается затолкнуть Сашку вместе с пакетами в прихожую и захлопнуть за ним дверь, Сашка старается затащить с собой Андрея. В конце концов ему это удаётся – и он торопливо закрывает дверь на ключ, чтобы не дать любимому уйти. Только потом наконец вспоминает про больную ногу – и охает, хлопается на тумбочку, увлекая за собой Андрея, который даже не разделся и едва успел снять мокрые кроссовки. Правда, тот не спорит и слегка сопротивляется больше по инерции. Простил уже, успокоился.***
– Прости, мой золотой, – ноет Сашка, снова и снова целуя потрескавшиеся прохладные губы любимого, примостившегося на его здоровой коленке; обнимает его, пытаясь нащупать тёплое тело под плотным пуховиком. Пуховик весь в снегу, влажный, потому что снежинки быстро тают – и Сашкина домашняя футболка уже намокла от этих тесных объятий, но ему это даже в кайф. – Я просто не ждал… вообще не предполагал, поэтому сначала ничего даже не понял, – искренне кается он. И это правда. То, что Андрей сорвался и приехал к нему вот так, по зову сердца – это просто подарок судьбы. Он даже подумать ни о чём таком не мог. – Ты под каким обезболом, Сань? Чем тебя загрузили? – отчитывают его, но уже привычно и беззлобно, и от поцелуев не уклоняются. – Чем таким надо было закинуться, чтобы принять меня за приведение… или что там тебе показалось? На вид Андрей очень уставший и очень расстроенный. Не заболел ли? Лицо серое и какое-то слегка помятое. Но глазки светятся – видимо, всё-таки рад, что они увиделись. Спокойно кладёт руки на плечи, сам целует в губы. Тоже скучал в разлуке. – Неужели ты думал, что я тебя брошу в такой ситуации? Не приду? – без укора, с неподдельным детским удивлением спрашивает он. Сашка наконец вспоминает, что гостя надо раздеть, снять с него уличную одежду. Главное, не увлечься и не раздеть до трусов, а то опять обидится и начнёт кричать, что Сашке от него только одно и нужно. А это не так, хотя конечно, даже фантазировать о том, как они будут трахаться, невероятно приятно. А у них всё случится, конечно. Несмотря на своё болезненное и слабое состояние, Сашка в этом уверен. Однако всему своё время. Когда он сдёргивает с Андрюшиной головы сначала плотный капюшон пуховика, а потом более лёгкий капюшон спортивной кофты, то не может отказать себе в удовольствии и долго ерошит и приглаживает взлохмаченные густые русые волосы. На них тают снежинки, снежинки же висят на длинных ресницах Андрея, постепенно тая и превращаясь в капельки воды. Но это не слёзы, нет, не слёзы. – Почему опять ходишь без шапки, Андрюш? – мягко выговаривает он, стараясь пальцами стереть самые крупные капельки со лба и с носа. – Простудишься же, вирус подхватишь. Ты и так слишком часто болеешь, чего не бережёшься-то. Андрей сердито фыркает, мол, хватит нотаций, мамочка, а Сашка нетерпеливо дёргает молнию его пуховика. Андрей помогает себя раздевать, послушно вытаскивает руки из рукавов. Тянется, с Сашкиной помощью дотягивается до крючка на стене, вешает пуховик, чтобы не валялся на полу. Аккуратист. Возвращается на исходную позицию, садится на коленку Сашке, и тот нетерпеливо обнимает его снова, радуясь, что теперь может нащупать под плотной спортивной кофтой его классное подтянутое тело, потрогать гладкие рёбрышки. – Снова похудел, что ли? – не подумав, вслух огорчается Сашка и мысленно даёт себе по губам за неосторожные слова. Тема веса для его мальчика – одна из самых болезненных. – Наоборот, раздался, форму сбросил, – Андрей лениво потягивается, пытаясь размять затёкшие мышцы, и Сашка в очередной раз восторгается тем, какой он пластичный. Прямо как Сашкин кот. – Мне форму ещё набирать и набирать... Кстати, я вообще-то летел к тебе из другого города, голодный с дороги… Чаю-то хоть нальёшь? Ты ведь тоже, поди, не ужинал? Сашка со стыдом прислушивается к своему желудку, который как раз решил тоскливо побурчать. – Весь день ничего не ел? – Андрей возмущённо всплёскивает руками. – Да ты что, Сань, совсем сдурел, что ли? – быстро соскакивает с его колен, нагибается, подхватывает свои пакеты, валяющиеся на полу, и тащит их на кухню. Щёлкает выключателем, и Сашка, который сидит на том же месте и тихонько растирает травмированную ногу, пока Андрей не видит, слышит возмущённый крик: – Саня, да тут гора посуды?!! Ты что, вообще её не моешь?!! – У меня ещё и рука разрезана, – оправдывается Сашка из прихожей, неловко краснея и радуясь, что Андрей его не видит. – Реально. Помнишь то видео с пальцем? Мне же швы накладывали. – Бытовой инвалид, – громко и отчётливо припечатывает его Андрей из кухни, деловито шурша пакетами, хлопая дверцей холодильника, включая воду. – Ну кнопку чайника-то ты можешь нажать? Здоровой рукой, а? Или оставшейся в живых ногой? И Сашка, улыбаясь, скачет на одной ноге в кухню, где уже зажегся мягкий свет настенного светильника, где шипит масло на разогревающейся сковородке и тонкая струйка воды льётся из крана с еле слышным звуком, потому что сразу попадает на края фарфоровых тарелок и разбивается на маленькие струйки и капельки. Кнопку электрического чайника он всё же включает сам. И обдаёт заварочный чайник кипятком, бросает туда заварку, заливает кипятком – тоже, несмотря на слабое ворчание Андрея, которому он мешает бегать от плиты к раковине и готовить ужин.***
Полчаса спустя Сашка блаженствует с чашкой горячего травного чая в руках. Только что он едва не вылизал тарелку после вкуснейшего омлета с ветчиной и сыром, от души залитого им кетчупом (Андрей прикрикнул и облизывать тарелку не позволил). Он-то хотел обойтись дошиком, но и тут гость дал ему по рукам и не позволил есть всякую гадость, сам встал к плите и велел ждать, пока он приготовит что-нибудь нормальное. Сашка на седьмом небе от счастья. Он чувствует себя как маленький мальчик в новогоднюю ночь, развернувший свой подарок и увидевший заветную игрушку. Один только вид Андрюши с закатанными рукавами, в фартучке, перемывающего посуду, вызывает у него прилив дикой нежности, невероятной радости и ощущение волшебства. Кажется, вот он, рядом, живой, настоящий, такой близкий, надевает перчатки, руки в пене, брызгается водой, привычно ворчит и отчитывает за бардак, – можно потрогать его, потискать, поговорить с ним. Но всё это как будто не совсем по-настоящему, как будто чудо какое-то. Сашка без остановки таскает из вазочки конфеты и печенье (неважно, он на стрессе, ему сейчас можно обжираться) и без умолку трещит, выкладывая всё, чего Андрей, может, и не хотел бы слышать. Выбалтывает последние новости обо всех их знакомых, рассказывает в подробностях про поездку на Байкал: как там было холодно, какой сложный лёд, как ребята не могли скрутить даже двойные, как все падали, сколько было набито синяков и шишек, как кое-кто раскроил об лёд лицо, а он, Сашка, влетел коньком в трещину, проехался по льду и уехал в больничку на «Скорой», но зато, блин, Андрюх, ты даже не представляешь, как там красиво, как это круто там кататься. Андрей слушает, слегка улыбается, промывает тарелки под краном и осторожно, очень деликатно между делом расспрашивает про травму. Сашке не очень хочется об этом говорить, но он сейчас в таком превосходном настроении, что и эта тема не вызывает у него отторжения. Спокойно рассказывает, жуя солёный кренделёк, что сначала ставили перелом под вопросом, потом вывих, теперь всё-таки поставили перелом, но ещё будут проверять связки, вдруг разрыв. Что ничего страшного, он надеется вернуться к тренировкам недельки через две-три. Сначала ОФП и зал, а потом и лёд… Всё равно выправится, короче. Андрей настороженно слушает, кивает и тихонечко, еле слышно, вздыхает. Сашка благодарен ему за то, что он ничего не говорит. Это самая приятная для него реакция. Он уже вдоволь наслушался и причитаний по его загубленному здоровью, и притворно-оптимистичных подбадриваний, и всё это одинаково бесит. Андрей сам топ-спортсмен, понимает, что нужно говорить в таких случаях. Лучше всего ничего не говорить. Сашка совсем не к месту снова вспоминает то неприятное сообщение, которое отправил Андрею три недели назад. Какой он всё-таки козёл, раз мог такое написать. И Андрей ведь даже ни словом, ни взглядом не намекнул, что помнит об этом. Хотя обиделся тогда на Сашку сильно и долго ничего не писал и не звонил – и Сашка весь извелся, но так и не написал первый, не взял свои слова назад. Может, всё, что с ним потом случилось – это наказание за те неосторожные и неприятные слова. Сашка не умеет признавать свою вину. Особенно если очень-очень сильно накосячил, как в этом случае. Чем сильнее его вина, тем ему сложнее что-то сказать. Он всегда выбирает самый хитрый способ, чтобы принести извинения. Обязательно скажет так, что вроде и непонятно, что он извиняется, и в то же время выпросит прощение. Вот и в этот раз он тихонько (настолько тихонько, насколько позволяет громко стучащая по полу загипсованная нога) подбирается к Андрею и обнимает его сзади: – Как хорошо, что ты есть, Андрюша. Какой ты молодец, что приехал. Ты даже не представляешь, как мне тебя не хватало. Андрей продолжает работать губкой и намывать посуду, но теперь широко и нежно улыбается, Сашка готов в этом поклясться, как будто видит эту улыбку, хотя и стоит за спиной. Он с глубоким вздохом кладёт подбородок Андрею на голову и с удовольствием вдыхает запах его волос, чувствует тепло его макушки. Наконец-то он здесь, рядом, можно трогать его, ощущать. Теперь Сашку одолевают мысли совсем не платонические. Одна Сашкина рука забирается Андрею под кофту, судорожно поглаживает поджатый животик. Вторая отодвигает резинку его плотных спортивных штанов и проникает в трусы, находит его милую славную письку. Она тёплая и мягкая, привычно спрятана и удобно уложена, отодвинута влево. Но Сашка трогает её и наслаждается, и не сомневается, что скоро увидит её прямой, твёрдой, налившейся соками и почти упирающейся Андрюше в пупок. – Я так скучал без тебя, Андрюш, – бесстыже и искренне сообщает он на ушко любимому. – Я очень оголодал. Андрюша спокойно заканчивает протирать тарелку, выключает воду, откладывает губку и снимает резиновые перчатки. Только после этого задирает голову и смотрит на Сашку снизу вверх своими большими детскими серыми глазищами: – Я ведь только с дороги, Сань. Можно хоть в душ-то сходить? Разрешишь у тебя помыться?
