Замершая мечта

– То есть, ты мне не скажешь? «Эта часть будущего еще не сформирована.» Междумирец уже некоторое время вел этот бесполезный диалог. Его терпение было на исходе. – Но ты же знаешь возможные исходы! «Их бесчисленное множество.» Никто, кроме самого Междумирца не знал, что под маской начал дергаться глаз. Мышца непроизвольно напрягалась, так же быстро расслабляясь, а потом веко снова дергалось… Он уже смирился, что Лололошка встретился с Эграсселем, принял их знакомство... Пришел к мысли, что все не так плохо. У Лололошки было много друзей, но никого из них Междумирец не мог назвать настоящим другом... Невольно нахлынули собственные воспоминания о времени, проведенные в другой реальности. Оглядываясь назад, наверное, он мог назвать своими настоящими друзьями только Дилана и Ричарда – им ничего не нужно было от него, их дружба построилась так естественно... Так по-настоящему. Со всеми возможными несостыковками. Он хотел бы назвать Бастиана своим другом, но тот был его учителем. Он хотел бы назвать имя Франа, но тот не помнит мироходца в клетчатом голубом шарфе. Ашры вообще не существовало! Шангрин… Можно ли назвать багрянника, чьей благосклонностью он воспользовался, другом? Джон был альтернативной версией его личности, за которую Междумирец прожил некоторое время, потому ему было сложно воспринимать его… Отдельно. Джодах был первым, кто попробовал помочь решить проблему его потери памяти… Пусть и частично. Он товарищ, он тот, кому Междумирец бы доверил жизнь, но не тот, кому доверил бы душевные переживания за стаканом кофе. О Райе и говорить нечего, она была его частью! Мыслей об Окетре Междумирец старательно избегал. Она была первой, кого Лололошка запомнил, к кому привязался достаточно, но… Разве можно построить хорошую дружбу на отношениях раба и госпожи? Их сблизили приключения, чувство опасности за собственные жизни, мирохождение, но… Достаточно ли этого? Смог ли он поделиться своими переживаниями, почувствовал бы себя понятым? А Эграссель… Одно лишь имя этого эльфа лишало Междумирца сна. Он ведь знал, что не получится изменить встречу с тем, кто в прошлой жизни был его лучшим другом, кто оказал на его жизнь такое значительное влияние… К этому шло все с того момента, как Лололошка выбрал Гохледдолский филиал. Видеть его было больно. Воспоминания до потери памяти накладывались на его смерть. Он не хотел снова становиться убийцей. Не хотел марать руки этого юного и полного амбиций себя. «Могу ли я подпустить его ближе?..» Больно смотреть на то, как молодая версия Эграссы пытается подружиться с ним, повинуясь Вселенскому порядку. Как исследует границы дозволенного, каждый раз натыкаясь на возведенную Междумирцем стену. «В конце концов, я буду рядом… И будущее даже до получения искры еще не сформировано, что говорить о событии, которое привело к моему существованию!» Междумирец медленно, как дикий зверь, позволял Эграсселю сокращать дистанцию. Совместные прогулки с Вальдом уже могли проходить без него, обсуждения учебных тем склонялись к личным вопросам… Признаться, Лололошка не заметил, как это произошло. Вроде бы они знакомы всего ничего, но по ощущениям – всю жизнь. Глассгарфец впервые за всю жизнь мог назвать кого-то другом… Но не вслух. Что-то внутри противилось тому, что эльфа становится все больше в его жизни. У них с Эграсселем были примерно одного уровня познания в определенных областях, а в остальном – взаимодополняющими. У них был похожий взгляд на жизнь – они оба верили в значимость своих исследований и направляли их на пользу обществу. Что же не так?.. Он просто не мог подпустить его ближе! А ответ был на поверхности. Он боялся привязаться, боялся, что однажды их взгляды разойдутся, а за ними и пути… Лололошка просто не хотел терять. Он привык к стабильности, к контролю… Но другое существо вне его власти. Он не мог контролировать чувства и поступки Эграсселя. Ему нужно было время изучить, подстроиться, но до этого – не подпускать. «Иначе неизбежно будет больно». Эта мысль была странной, чужой, но такой… Логичной. Несомненно, опыт именно таких дружеских отношений, когда можешь поделиться и идеями изобретений, и пожаловаться на вредных преподавателей, прогуливаясь по городу, был первым. И пугающим на столько, что Лололошка совершал ошибки. Он ценил свое личное пространство, не привык, чтобы в его душу кто-то лез, при чем так навязчиво, потому иногда был слишком груб… И не всегда понимал, когда именно перегибает палку, какие слова звучат обидно. Отец слишком мало времени провел в его жизни, чтобы как-то привить сыну эльфийскую культуру… И с Эграсселем он ходил по минному полю. После случайной фразы – казалось, совсем безобидной, – эльф свел их общение к минимуму на несколько дней. После этого случая Лололошка закрылся. Он понял одну простую истину – его не примут. Человек все еще поддерживал контакт, который довольно легко вернулся в прежнее русло, но возвел стену. «Так будет лучше нам обоим.» Эграссель, казалось, и не заметил перемен. Это злило, расстраивало, но… Уже ничего нельзя было изменить, если он не хотел потерять единственного друга. Пускай он будет дорожить их отношениями где-то в глубине души, прятать нежелание оттолкнуть за внешней холодностью. Так будет проще. Междумирец попробовал коснуться книги, которая покоилась на лице уснувшего за подготовкой к занятиям Лололошки. Не получалось. Магия просто не хотела концентрироваться, чтобы сделать его материальным. «Тогда, может…» Но применить свою идею Междумирец не успел. В дверь постучали, прервав сон юного глассгарфца. Книга упала на колени. Лололошка посмотрел на часы – он никого не ждал в такой поздний час. Осторожно поднявшись, отложив книгу в сторону, он двинулся в сторону двери. Вспышка воспоминаний обожгла Междумирца – окровавленное лицо, пустые глаза, последний вздох, растворяющийся в тишине разрушенного поместья. Он стиснул зубы, отгоняя призраков прошлого. Он переписал историю, стер из реальности Лололошки первые шаги, которые привели к трагедии, но почему тогда Эграссель был здесь в таком виде, почему его лицо залито кровью… Почему он перехватил контроль, как только увидел это? Всегда улыбчивый, вежливый, сдержанный эльф в одночасье превратился во что-то хрупкое и небрежно сломанное, что заставляло сердце болезненно сжиматься. Междумирец действовал инстинктивно, отстраняясь от хаотичного потока эмоций, чувствуя, как его самого начинает трясти от призраков прошлого, наловившихся на реальность. Он подхватил эльфа, словно тот ничего не весил, и, несмотря на яростное сопротивление разума, нежно укутал его в ближайшее одеяло. Эграссель был холодным. Его трясло от слез, он заикался, пытался теснее прижаться к человеку. Он бережно отнес эльфа к кровати, укладывая осторожно, как самый хрупкий хрусталь. Но Эграссель вцепился – не отпускал. Вздохнув, Междумирец с эльфом на руках прошелся до умывальни, где намочил чистое полотенце и взял аптечку. Он усадил дрожащего эльфа к себе на колени, вытер кровь, обработал все ссадины, которые увидел. – Где-то еще есть? – Собственный голос был таким чужим… Эльф покачал головой. Он попытался что-то сказать, слова путались, превращаясь в бессвязные всхлипы. Междумирец не понимал ни слова, но ему и не нужно было. Он просто обнял его, прижимая к себе. Он не умел успокаивать. Человек проводил пальцами по прядям его платиновых волос, ощущая их шелковистость. Это движение было автоматическим, продиктованным глубоко укоренившейся потребностью защитить, утешить. Откуда оно? Так ли важен ответ на этот вопрос? Он гладил его волосы, пока дыхание эльфа не стало ровнее, пока дрожь постепенно не отступила. «Уснул…» Междумирец не сдвинулся с места. Он остался сидеть, придерживая эльфа, словно боялся, что тот исчезнет, стоит ему отвернуться. Он смотрел на его лицо, такое умиротворенное во сне, такое беззащитное. Хрупкое. Синяки на бледной коже были болезненным напоминанием о том, что он сам – не единственная опасность. Вселенский порядок может добраться до эльфа вместо него. Время остановилось. Междумирец смотрел и смотрел, изучая каждую черточку лица Эграсселя. Он впервые видит его настолько близко. И вот тогда это случилось. Неожиданно, как удар под дых. Он почувствовал, как в его груди зарождается что-то новое, странное и пугающее. Это было похоже на росток, пробивающийся сквозь лед. Слабый, уязвимый, но невероятно сильный. Междумирец никогда бы не опознал это чувство… Если бы уже не испытывал его. Он начинал влюбляться. Влюбляться в Эграсселя. Эта мысль была абсурдной, невозможной. Он убил его. Он переписал историю, чтобы избежать этого, но, похоже, прошлое не собиралось отпускать его. Он предал его, лишил жизни, а теперь… Теперь его сердце предавало его самого. Междумирец скривился от боли. Он не мог этого допустить. Он не имел права на это чувство. Но, несмотря на все его усилия, чувство оставалось. Растущее, нежное, безумно опасное. Он знал, что должен уйти, должен оттолкнуть Эграсселя, должен защитить себя от этого наваждения. Но он не мог. Он просто не мог отвести взгляд от спящего эльфа, чувствуя, как тонкая нить привязанности связывает их, несмотря на все его усилия разорвать ее. «Эграсса… Неужели чувства к тебе – очередная неизбежность?»