Замершая мечта

Пустота уже давно стала домом – его убежищем и личным адом. Безбрежный, безмолвный океан небытия, где время теряло всякий смысл, а мысли превращались в эхо, затухающее в бесконечности. В этот раз дом встретил его особенно удрученным. Он чувствовал себя выжатым до последней капли, словно из него высосали не только энергию, но и саму суть. Он потратил слишком много сил на поддержание своего сознания внутри реальности Лололошки столько времени… Он не мог уйти, не мог уснуть… Он держался почти всю ночь на чистой силе воли. Междумирец ощущал себя расколотым на части. Он понимал, что приближается к той версии себя, что была хладнокровным стратегом, готовым на все ради достижения цели, и… Кем-то еще. Кем-то, кто испытывал странную, невыносимую нежность к эльфу, которого сам же и убил в своем прошлом. Это была чудовищная ирония, извращенная шутка судьбы. Кем была эта часть его? Был ли это тот Лололошка, что надел эту маску под палящим солнцем Мисра и стер себе память? И кто из них настоящий? Тот, кто презирал слабость и сентиментальность, или тот, кто в плену чувства, которое могло уничтожить его, разрушить все, что он с таким трудом построил. Кто из них настоящий он? В Пустоте не было ни света, ни тени, ни звука. Только бесконечность, обволакивающая его со всех сторон. Он пытался сосредоточиться на отдыхе, на восполнении утраченных сил, но мысли постоянно возвращались к эльфу. К его заплаканному лицу, к его дрожащему, хрупкому телу, к его платиновым волосам, которые он так нежно гладил почти всю ночь… Вопреки здравому смыслу он чувствовал… Ревность. Она жалила его, как ядовитая змея. Ревность к Лололошке, который был другом Эграсселя, который мог видеть его улыбку, слышать его смех, ощущать его близость своим собственным телом. Он, Междумирец, был лишен этого. Он мог лишь наблюдать, изредка перехватывая контроль на небольшой промежуток времени. «Это безумие…» Он должен был похоронить эти чувства, вырвать их с корнем, пока они не успели прорасти и отравить все вокруг. Решающим фактором в потери памяти Лололошки стали именно чувства к Эграсселю – их отношения. Если удастся их избежать, то даже в случае возведения новой завесы будет шанс сохранить эльфу жизнь. Лололошка не сможет действовать так же импульсивно, как он. … Но как? Как можно убить то, что уже поселилось в твоем сердце? Как можно стереть воспоминания, которые болезненно врезались в память? Как объяснить своему прошлому "я", что его Эграссель уже мертв? Что этот – другой, для другого Лололошки, с другой судьбой и выглядит иначе. «У моего волосы были короче… И ярче… Почему, интересно…» Казалось, прошла целая вечность, а силы не восстановились даже на каплю! Пустота утягивала на дно. Междумирец мучил себя, вызывая в памяти последние минуты жизни эльфа, – их холодный отстраненный разговор, ведь Эграсса знал, что он все забыл, а затем его просьба, внутренний протест, а затем мертвое, окровавленное, безжизненное тело того, кого он до потери памяти любил – надеясь, что это приглушит его боль. Но ничего не помогало. Образ Эграсселя, живого, уязвимого, нуждающегося в защите, продолжал преследовать его. «Что с ним вообще произошло? Почему он был в таком состоянии?» Но Междумирец не мог узнать. Он позже посмотрит воспоминания Лололошки, – уже сформированные, – но не в момент, когда может что-то изменить. Потому что позволил себе слабость. Он понимал, что должен разработать стратегию. Стратегию, которая позволит ему держать свои чувства под контролем, которая не позволит им повлиять на его действия, которая защитит Лололошку от нежелательных последствий. Он должен огородить молодого и неопытного себя от этих чувств. Он должен был научиться жить с этой двойственностью, с этой постоянной борьбой между разумом и сердцем. Будет ли справедливо, если он будет тушить чувства между ними? Междумирец понимал, что может сделать больно всем… Он знал, что это будет тяжело, что ему придется постоянно подавлять свои желания, что он будет мучиться от ревности и тоски. Что не должен будет показывать свои чувства Эграссе, чтобы не создавать между ними ощущения двойственности… Но он был готов на все, лишь бы сохранить свою мечту. Он ничего не потеряет. Он должен был быть сильным. Беспощадным. Он должен был быть Междумирцем.

***

– Прости… – С трудом выдавил из себя эльф. За все утро это было первым, что он сказал. Лололошка проснулся в не самой удобной позе, приживая к себе спящего остроухого. Он переложил его в кровать и потянулся. Все тело болело… А еще он не выспался. Засыпать сидя крайне неудобно. Смутно припомнив, что вообще привело к такому положению вещей, человек, зевая, направился на кухню. Ему нужен кофе. Очень крепкий кофе. Эграссель проснулся немногим после. Он долго сидел, виновато смотря в пол, пока перед ним остывала кружка с чаем. – Все в порядке, – сухо ответил Лололошка. Однако, ему все же хотелось услышать объяснения… И, к счастью, Эграссель это понимал. – Попал под горячую руку отца… – Ответил эльф на немой вопрос, повисший между ними. Он отвел взгляд. Ему явно было неловко. – И часто он так с тобой? – Попытался хоть как-то скрасить неловкость Лололошка. – Впервые такое… – Эльф замолчал. Он не знал, куда деть руки. Такое ощущение, что они ему вовсе не подчинялись. Взгляд болотных глаз метался по комнате, пока рот открывался и закрывался в попытках что-то сказать. – Я испугался… Лололошка, я не знаю, почему пришел именно к тебе… Но даже сейчас, когда способен ясно мыслить, понимаю, что это было единственным верным решением… Домой я бы не смог вернуться, от Вальда бы только выслушал, а ты… – Поток слов резко прервался, эльф пытался подобрать слова. – Ты даже ничего не сказал, не спросил… Просто молча… Помог… В общем… Спасибо. Каждое слово давалось Эграсселю очень тяжело. Закончив свою речь, он поднял взгляд на Лололошку. Запуганный кролик, ей богу… – Ага. Пожалуйста. Лололошка не видел в этом ничего такого. Он поступил так, как должны поступать друзья – помог другу в беде. Возможно, он поступает так, как прежде никто не поступал. Вальд непробиваемо глуп, у него на уме только выпивка и девушки, а мир делится на черное и белое, наверняка бы наговорил Эграсселю много неприятных вещей о его отце… Что Лололошка усвоил от своего отца, так это то, что эльфы почитают старших. А образцовый сын Отца Науки просто не мог не следовать этой культурной особенности. – Ло? – Неуверенный голос звал его не в первый раз, просто до этого был слишком тих, человек считал, что ему показалось. – М? – Немногословно отозвался Лололошка. – Как думаешь, мне пойдут короткие волосы? – Спросил эльф, ломая кончик пряди на уровне пояса. Человек был озадачен резкой сменой темы… Обычно Эграссель мыслит более последовательно. – Не знаю… Наверное? – Расплывчато ответил он. – С чего ты вдруг решил прическу сменить? – Я… Не хочу это помнить. – Столкнувшись с озадаченным взглядом ничего не понимающего человека, он пояснил. – Волосы хранят воспоминания. Поэтому эльфы их отращивают – мы считаем, что они хранят жизненный опыт и мудрость предков. – И ты решил стать глупым? Эльф иступлено хлопал светлыми ресницами, смотря на человека перед собой, явно задаваясь вопросами. [Что же ты спросишь первым?] – Ло, знаешь… – Эграссель тянул каждое слово, как будто пытаясь распробовать на вкус. [Перестань кусать губы] – У тебя очень красивые глаза. Я не могу долго думать, смотря в них… Они как океанская бездна, в которой не страшно утонуть. Междумирец замер. Все это время он смотрел в окно, наблюдая за двумя говорящими через отражение… Но сейчас он повернулся, чтобы посмотреть на эльфа. Зачем он это сделал? Знал ведь, что будет больно… Знал, что смотреть будут не на него. – Прости… – Тут же в своей манере начал извиняться Эграссель, отводя взгляд. – Просто ты так сверил меня взглядом… Давай забудем, что я это сказал. Но Междумирец не хотел забывать. Он подошел ближе и наклонился так, чтобы поймать взгляд болотистых глаз. «В чьих глазах еще можно утонуть! Из твоих нет спасения, это точно!» Он хотел сейчас переместиться, взять контроль, но его сил все еще было недостаточно, да и этот кусок ветки уже был сформирован, а значит – его нельзя переписать. – Тебе не стоит менять прическу. – Неожиданно подал голос Лололошка. Междумирец выпрямился, повернув голову к своей молодой копии. До этого он успел заметить, как дрогнули острые уши эльфа, стоило Лололошке заговорить. Он был весь внимание. Озвучит ли Лололошка то, что хотел сказать он сам? – Любые воспоминания важны. Какой бы смысл ты не закладывал в срезанные волосы, ты вместо того, чтобы залечить рану, просто вырезаешь ее. – Закончив свою глубокую мысль, он сделал глоток чая. – К тому же, вдруг еще чего лишнего забудешь? [Горжусь тобой, Лололошка… Не отрекайся от этих слов никогда.] – Например, тебя? – Улыбнулся эльф, обхватывая двумя руками кружку с остывшим чаем. Шутит… Как всегда. – А что, так хочется? – Не отставал от него глассгарфец. – Нет, наоборот… – Эграссель замолчал, наконец, принявшись за чай, но лишь на время. – Ло? – Основа окликнул он. – М? – В который раз отозвался человек. – Спасибо, что ты мой друг.