Замершая мечта

Пустота вокруг – холодная и бескрайняя бездна, в которую он когда-то шагнул с надеждой изменить ход времени. Он тонет в ней без лишних возражений – она принимает любого. Она принимает любым. Но эта Пустота – его тюрьма, и каждый сантиметр бескрайнего пространства давит на грудь, сдавливает сердце, заставляя его биться все быстрее, но без надежды на облегчение. Междумирец стоит на грани – грани того, что было и того, что есть, между прошлым, настоящим и будущим, которые уже переплелись в неразрывный клубок боли и безысходности. Ничего не вышло… Одна из ключевых точек его плана пошла не по тому сценарию. По уже известному сценарию. «История не должна повториться.» Сначала Эграссель, встречу с которым нельзя изменить, – знай Междумирец заранее, переиграл бы все карты, стал его заклятым врагом, но защитил бы, – а теперь становление Первым. «Да пошло оно все к черту!» К чему стараться, пытаться изменить неизменное? Он не Джон, чтобы все просчитать и не переживать. Он даже больше не Лололошка. Тот, кто был когда-то светлый, живой, полный мечтаний и надежд, – исчез где-то в глубинах пустоты, за гранью времени, оставив после себя лишь пустое эхо. Междумирец чувствует, как личность Лололошки медленно растворяется, как будто тонет в холодных водах забвения. Забывалась? Нет. Болезненно умирала под гнетом памяти. Он пытается ухватиться за что-то, за себя, за то, кем был, но руки скользят по скользкому плащу Времени, не в силах зацепиться. Внутри него что-то трещит – не громко, без надрыва, а тихо, но неумолимо. Это – разум, который постепенно распадается, как подтаявший уродливый лед под весенним солнцем. Он слышит, как мелкие трещины растут, как их шорох превращается в шепот, а потом – в крик, который не может прорваться наружу. Безумие подкрадывается тихо, незаметно, оно – не внезапно, а медленная, мучительная агония. Тает, тает, тает! Последние крупицы стекают капля за каплей, капля за каплей… Судьбу не победить. Ткачиха всегда заберет свое. Бессмысленно пытаться, время остановится. Разум кричит, задыхается, просит помочь новому себе перенести боль. Но какой отчаявшийся послушает голос разума? Ведь шепот безумия намного соблазнительнее. Оно брезгливо поднимает твою голову, смотрит сверху вниз и заставляет улыбаться. «Лицо… Это отвратительное лицо…» Лицо, что так похоже и не похоже одновременно на того, кто заставил его упасть. Причина этого падения – не одна ошибка, не одна потеря. Это цепь событий, одна за другой, как капли яда, которые он сам влил в свое сознание, пытаясь изменить прошлое. Каждая попытка переписать судьбу, каждый шаг назад, чтобы исправить то, что казалось неправильным, приносили лишь повторение – неумолимое, как рок. Будущее, которое он создавал с такой тщательностью, начало повторяться, словно зацикленная песня, в которой нет ни новой ноты, ни надежды на финал. И он – отвратительный музыкант. Он видит перед собой сцены, которые уже видел – лица, слова, события – перемены совсем незначительны. Они застынут в вечности, и он – пленник этого вечного повторения. Тревога сжимает изнутри холодным железным обручем, мешая дышать, мешая думать. Каждая попытка вырваться – как удар о непоколебимую невидимую стену. «И что дальше?.. Сможет ли Лололошка простить меня, что я не остановил его?» Безумие приходит не сразу. Сначала это была легкая тревога, тихий голос сомнения, который можно было заглушить волей. Потом этот голос стал громче, превратился в шепот, который не давал покоя ни днем, ни ночью. Шепот громче крика. Он ненавязчиво проникает в сознание и сидит там до тех пор, пока не останется единственным звуком. А после – утешительно обнимает, успокаивает, использует уязвимость, чтобы донести свои идеи. Междумирец начал видеть во снах образы – те же лица, те же ошибки, те же потери. Они преследовали его, шептали, кричали, смеялись над его тщетными попытками изменить историю. Все обернулось кошмаром, стоило Лололошке согласиться. И смысл держаться за того себя, которым был когда-то, пропал. Ведь теперь его заменит такой же ошибающийся Лололошка, когда Междумирец будет поглощен Пустотой. Чувства, которые он ощущал… Это было словно держаться за дым – вроде чувствуешь воздух, видишь его, пытаешься коснуться – получается, а схватить – ускользает, обходит стороной. Мысли путались, память предавала. Кто он? Почему здесь? Почему в таком отчаянии? Внутри росла новая пустота, а может, внутрь уже проникла та, что поджидает снаружи? «В чем же проблема…» Междумирец чувствует, как внутри него разгорается огонь отчаяния – не яркий и живой, а холодный, неприятно обжигающий… Как крапива. Он кричал в пустоту. Боль скапливалась в теле, наливала его свинцом, лишая сил. Он слышал эхо, которое возвращалось холодным и безжизненным бумерангом. Он не может найти выхода, не может найти спасения. Время, которое он хотел переписать, заковало его. Он знал, что идет на эшафот, но не ожидал, что сам затянет петлю. Его разум сыграл с ним злую шутку. Воспоминания смешивались с фантазиями, прошлое с настоящим. Он видит себя в зеркале, но отражение искажено – это не он, а кто-то чужой, кто-то, кто потерял все, что делало его человеком. Кто-то, чье лицо в кровавых ссадинах, потому что его ничего не защищало в момент приступа. Он безумно бродил из стороны в сторону, держа в руках зеркало, разговаривал с ним, пытался убедить, что все еще есть надежда, но слова не достигают адресата, становятся бессмысленными. Тревога перерастает в панический страх – страх того, что он потеряет себя навсегда, что его душа растворится в этой бесконечной пустоте. И все это будет бессмысленно. Он просто так пожертвует собой. Междумирец ощущал, как разум медленно уходит, как свет в конце туннеля гаснет, оставляя только тьму. Безумие – это не просто потеря разума, это потеря самого себя, и эта мысль – самая страшная из всех. «А так ли страшно терять то, что уже терял?» Если задуматься, то Междумирец терял себя дважды. В Мисре, когда стер себе память, и в пустоши, когда побежал не туда. Он невольно вспоминал время, когда был Лололошкой. Было ли ему так плохо, когда он терял память? Воспоминания становились все более размытыми, как если бы кто-то стирал их, топил во времени. Хотелось уцепиться за них, сохранить, трепетно прижать к себе… Междумирец не хотел забывать. Да, он терял. Много терял. Но свою память он больше ни за что не отдаст. Никогда никто не заберет у него воспоминания об Архее, о семье – родной и из Первых, – о своих друзьях в других мирах и реальностях, об Эграсселе… И когда кажется, что все потеряно, что безумие поглотило его навсегда, всего одна мысль пробуждает в душе слабый, но живой огонек. Это не надежда, это древняя и очень крепкая мечта, замершая во времени. Это как тепло, которое всегда незримо было с ним, даже когда все рушилось. Это – то, ради чего он пришел сюда. То, что связывает его с самим собой. «Эграсса…» Обжигающие слезы катились по разодранным щекам, скапливаясь на подбородке. Его принц всегда был с ним. Их встреча была предначертана судьбой – она была неизменна. Осознание этого факта заставило сердце дрогнуть. Он провел с ним столько лет… Их столько связывало… Они делили один мир, одну кровь, одно сердце на двоих, свои чувства друг к другу. Его принц был невозмутимым, как лесное озеро, игривым, как лучики солнца на листве… Он был готов отдать себя всему миру без остатка. И отдал. «Если для меня его больше нет, это не значит, что я не спасу его… Он навсегда останется моим светом. Моей искрой. Я сделаю все ради него, даже если он меня возненавидит. Исполню любое желание, даже если это будет моя собственная смерть.» Междумирец не может позволить себе потерять Эграсселя в этом будущем. Он – его якорь в бушующем море безумия, единственный свет в бескрайней тьме. И даже если весь мир вокруг рухнет, даже если рассудок окончательно покинет его, он будет держаться за него до тех пор, пока существует Время. Эграссель стал причиной попадания в Пустоту, стал причиной Междумирца. История повторяется? Плевать. В бесконечной сингулярности событий он сумеет найти тот вариант, в котором его эльф будет жить.

***

Лололошка стоял под палящим солнцем Мисра. Оно рьяно слепило глаза. Стоит сменить очки на солнцезащитные… Голова была пуста. Казалось, вот он только что вернулся домой, в Архей, как его дом оказался навсегда закрыт для него. В нем поселилось то, с чем он пока не может справиться… И другие Первые тоже. Кажется, и в мой адрес что-то прилетает… Человек не слушал слова других. Эти словесные перепалки не вернут им Эграссу, не помогут вылечить его отца. Что же делать?.. Путешествовать дальше? Вряд ли он сможет с чистой совестью это делать, когда его лучший друг обречен на вечный сон. Справится ли Лололошка, если возьмется за изучение скинта? У него ведь и раньше была такая идея, но он оставил это поле Эграссе… Странное, внезапное ощущение, словно мир на мгновение потерял четкость. Звук, похожий на короткий хлопок, донесся словно издалека. Лишь спустя секунду, когда по щеке разлилось горячее, пульсирующее покалывание, до Лололошки дошло. Его ударили. Он инерционно покачнулся, дезориентированный, словно пребывал в глубоком сне. Мир вокруг словно обрел резкость, и он увидел перед собой Вальдхара. Его лицо исказила ярость. – Стоишь тут, словно и ни при чем! Ты… Ты хоть понимаешь, что мы натворили?! – Прорычал Вальдхар. Его голос хрипел и срывался от жажды и злости. Все еще пребывая в своеобразном трансе, Лололошка невольно сравнил его с гориллой. – Ты слышишь меня? Эграссель! Мы оставили его ТАМ! Отреклись от него! – Не унимался он, продолжая метать молнии взглядом. Лишь сейчас Лололошка осознал всю силу удара. По щеке словно заехали раскаленной сковородкой, к ней приливала кровь. Человек инстинктивно прижал к ней ладонь. Он был настолько поглощен своими мыслями, своими терзаниями, что даже не заметил, как Вальд вообще к нему подошел. – Это было его решение, Вальдхар, – тихо проговорил Лололошка, стараясь сохранять спокойствие. Конечно, он с ним был не согласен. Но кто он такой, чтобы возражать? Тем более, это был единственный выход. – Его решение?! – Взревел Вальдхар, шагнув вперед. Он схватил Лололошку за грудки, в его глазах плескалась неподдельная ненависть. – А ты хоть спросил его, чего он хочет на самом деле? Ты просто согласился! Как всегда! Ты просто пешка, Лололошка! Безвольная марионетка и то хребет толще чем у тебя имеет! Рывок Вальдхара был настолько сильным, что Лололошка потерял равновесие. Он чувствовал, как его трясет от ярости Вальдхара, как кипит злоба, направленная прямо на него. – Вальд, не перегибай, – предупреждающе прошептал Лололошка, пытаясь вырваться из хватки Вальдхара. Он не хотел драться. Он не хотел причинять ему боль. Вальдхар и так страдал… Всем им было больно. Вальдхар оттолкнул Лололошку. – Да что ты?! Конечно, ты же у нас умный! Да только ничего не делаешь! Просто стоишь и смотришь, как все катится к чертям собачьим! Он замахнулся, его кулак летел прямо в лицо Лололошке.

***

– Эх, Лололошка-Лололошка… – Сетовал Междумирец. – Зря с Вальдхаром в драку полез. Но он улыбался. Должок из стертого прошлого возвращен. – Я знаю, чем ты хочешь заняться, но нам нельзя рвать ткань плаща старины Смотрящего. Твой удел – оставить память в этих песках. – Он улыбнулся. – И не волнуйся об Эграссе. Я все сделаю в лучшем виде. Междумирец покинул тело своей новой версии, сброшенной до заводских настроек, и вернулся в Пустоту.