15. Нежное дыхание (18+)
31 мая 2025 г., 23:37
Поместье…
В прошлый раз Междумирец не успел осмотреть родовое гнездо эльфов, озадаченный борьбой с Очищением.
Деревянные балки, отполированные временем, поддерживали высокие потолки. Они были украшены резными узорами из листьев, цветов и животных, что неестественно контрастировало со стенами из холодного камня.
Блестящего пола взгляд Междумирца старался избегать.
Стены украшали гобелены, на которых искусно изображены сцены из эльфийской мифологии. Огромные вышивки обрамляли шкафы с самым разнообразным набором книг, которому, казалось, позавидует даже библиотека Хэтинтэпа.
В комнатах стояла мебель, сделанная вручную из дерева, кости и кожи. Кресла и диваны были обиты мягкими подушками. На столах стояли резные шкатулки, наполненные благовониями, свечами и другими мелочами.
Освещения в поместье не было. Источниками света служили восковые свечи, зажженные магией Междумирца. Они мерцали в изящных подсвечниках, вырисовывая на стенах пляшущие тени.
Казалось, в этом месте можно было забыть о суете мира и наслаждаться красотой науки, гармонией и покоем.
Но Междумирец ощущал знакомый холод. Слишком много открытого пространства. Поместье возвышенных эльфов было слишком… Отрешенным. Интерьер не создавал ощущения уюта, лишь углубляя холод пустотой.
Он здесь не за тем, чтобы оценивать интерьер. За несколько веков Междумирец, может, и накопил необходимое количество сил, чтобы поддерживать физическую форму, но не стоит своим присутствием в ветке раздражать старину Время.
Он опустился на колени перед спящим Эграсселем. Перед ним – его замершая мечта. Так глупо было полагать, что Лололошка сможет без него, когда сам привязался к этому эльфу… Сам его возжелал. Его пальцы, дрожащие от холода и противоречивых чувств, коснулись его обмякшей руки. Движение было легким, почти невесомым, но цепким, как лапки бабочки. Он долго смотрел на эльфа, впитывая в себя каждую черту его лица, каждую линию, застывшую во сне.
Он не смог… Как это жалко…
Легким взмахом руки Междумирец возвел купол, закрывая их от присутствия Тадмавриэля.
Под куполом царила тишина, нарушаемая лишь тихим, нежным дыханием. В этой тишине он слышал биение собственного сердца – такое громкое, что, казалось, разносится по всему поместью.
Он поднялся, снимая с лица маску. Он бы никогда не позволил увидеть эльфу изуродованное сотнями тысяч лет – да и им самим отчасти – лицо… Он сделал шаг ближе, и его дыхание коснулось щеки Эграсселя.
Междумирец медленно, с бережным трепетом взял руку чужую, желанную руку в свою, переплетая пальцы. Кожа эльфа была прохладной и гладкой – все как он запомнил, как представлял. Он сжал руку в отчаянной попытке почувствовать жизнь, бьющуюся в этом теле. Междумирец прижался губами к тыльной стороне ладони, чувствуя легкую дрожь, пробежавшую по его телу.
В его глазах стояли слезы. Он склонил голову и прошептал еле слышно, словно боясь нарушить колдовской сон:
– Прости... Прости меня...
Междумирец застыл, собравшись с духом, а затем медленно, очень осторожно, провел руками по спине, опустив одну под колени, и подхватил Эграсселя на руки. Поднимая его, он едва ощутил легкий вес спящего тела, словно держал в руках хрупкую птицу. Он прижал Эграсселя к себе, стараясь не потревожить его сон.
Как будто это вообще возможно…
Он желал спрятать его, получить совсем немного тепла… Если бы мог, Междумирец бы забрал его с собой и спрятал в Пустоте. Заботился бы до тех пор, пока не нашел способ разорвать связь с Тадмавриэлем и разбудить хозяина своей души.
Объятия были нежными, полными благоговения. Он не сжимал Эграсселя крепко, боясь причинить ему боль, а лишь поддерживал, позволяя ему свободно покоиться в его руках. Лицо Междумирца уткнулось в шелковистые волосы эльфа, вдыхая их тонкий аромат, напоминающий о вечерах, проведенных под нэссамельдой…
И о том поцелуе…
Он опустился на пол, бережно устраивая Эграсселя на своих коленях, как бесценное сокровище. Затем, словно боясь даже малейшим своим движением разрушить хрупкий сон, Междумирец невесомо коснулся губами его лба. Он чувствовал прохладу кожи Эграсселя и безмолвно просил прощения за то, что не смог изменить его судьбу. В этом чуть затянувшемся невинном поцелуе была вся его надежда, вся его боль и вся его любовь, навеки запечатленная в этом мгновении близости.
«Ты жалок, ■■■■■■■■■… Только и можешь, что наслаждаться крупицами воспоминаний…»
Междумирец продолжил свой тихий ритуал прощания, его губы скользили по лицу Эграсселя с благоговейной нежностью. После лба, он коснулся кончика его носа, борясь с желанием прикусить, повторяя игривость прошлого себя… Но сейчас не время для этого. Затем его губы переместились на щеки, оставляя едва ощутимые прикосновения, подобные шепоту: сначала одна щека, потом другая, каждое касание – как признание в вечной любви.
Возможно, он понимал, что это неправильно. Что все эти прикосновения, все эти чувства предназначались другому времени, другому Эграсселю… Но так все равно. Мог же он хоть совсем чуть-чуть сдаться чувствам, позволить им править банкетом.
Он исчезнет, рано или поздно.
Никто не узнает.
Его дыхание участилось, когда он спустился ниже, к шее. Кожа там была теплой и нежной. Губы Междумирца замерли на мгновение, ощущая слабый пульс спящего. Он целовал шею долго и бережно, словно пытался вдохнуть в Эграсселя жизнь, отдать ему частичку себя.
Желая облегчить его бремя.
Затем, с трепетом, он прикоснулся губами к ключицам Эграсселя, оставляя едва ощутимые поцелуи на выступающих косточках. Его прикосновения были невесомыми. Он старался не нарушить его покой. Так глупо… Эльф не проснется, пока его искра ежесекундно истощается. В этих тихих, нежных касаниях Междумирец хотел спрятать все то, что чувствовал.
И исполнить то, чего желал с того вечера на цветочном поле.
В каждом поцелуе звучало: "Я люблю тебя, я рядом с тобой, я никогда тебя не забуду… Я сделаю все, чтобы спасти тебя".
В процессе этих тихих, полных благоговения прикосновений, в душе Междумирца начала зарождаться буря противоречивых чувств. Любовь, скорбь и вина переплелись воедино, пробуждая в нем что-то другое… То, что он так и не ощутил, после стирания воспоминаний под ослепляющим солнцем Мисра.
Желание.
Он почувствовал, как его тело предает его, откликаясь на близость спящего эльфа. Смущенный и подавленный этим внезапным всплеском страсти, он попытался отстраниться, но вместо этого лишь сильнее прижал Эграсселя к себе, не в силах отказаться от тепла. Почему он сторонится своих чувств? Чувства же не могут навредить. А это податливое тело, с присущей хрупкостью, дарило желанное тепло и прикосновения… Возбуждение стало нестерпимым бременем, тяжелым камнем давя на грудь.
Междумирец понимал, что его чувства неуместны, что сейчас не время для страсти. Но, несмотря на это, он не мог себя контролировать. Не хотел. Его руки, держащие Эграсселя, сжались сильнее, притягивая его ближе, как будто он мог удержать ускользающее время, прижаться к прошлому, которое он так отчаянно пытался изменить. В этом объятии скрывались не только любовь и нежность, но и безумное желание близости, утешения, прощения, которое он не мог получить ни от кого, кроме спящего эльфа…
«Я снова провинился перед тобой… Прости.»
Междумирец чувствовал себя предателем, оскверняющим чистоту момента своей похотью. В то же время он не мог оторваться, не мог прекратить этот мучительный, сладостный момент встречи.
Он слишком долго желал этого, чтобы так просто отступить.
Сотканный из Пустоты застыл на мгновение, терзаемый противоречивыми чувствами. Они были слишком громкими, слишком навязчивыми. Его дыхание сбилось, руки дрожали. Он знал, что перешел черту, но не мог заставить себя остановиться. Он медленно, с трепетом, опустил голову ниже, оставляя невесомые быстрые поцелуи на шее и ключицах Эграсселя, пока его губы не коснулись ткани, скрывающей его грудь.
Он задержал дыхание, ощущая жар, разливающийся по телу. Он мог чувствовать биение сердца Эграсселя под своей щекой, и это лишь усиливало его уверенность. Желание зайти дальше, увидеть, прикоснуться, охватило его целиком, он не желал бороться с ним, так почему же медлит?..
Его рука, не подчиняясь ему, скользнула вниз, к пояснице эльфа. Он осторожно поглаживал ее, чувствуя плавные изгибы тела под тонкой тканью. Это было невинное прикосновение, но оно разжигало в нем огонь, с которым он не мог справиться. Мысль о том, чтобы продолжить, чтобы отдаться своим желаниям, пульсировала в его голове навязчивой мелодией.
Он знал, что это неправильно, что он оскверняет не своего Эграсселя своими похотливыми мыслями. Но он не мог себя контролировать. Его тело тлело от желания, а разум не мог бороться с ним, из последних сил пытаясь удержать его от падения в бездну… Нет, он уже давно гниет, продолжая все глубже тонуть во тьме. Он был на грани, на тонкой грани между любовью и похотью, между благоговением и грехом.
– Всего раз… – Как в бреду прошептал он одними губами. – Позволь всего раз тебя коснусь я…
В горле Междумирца пересохло. Он сглотнул, пытаясь унять дрожь, охватившую все тело. Остатки разума, отчаянно сопротивлявшиеся до этого, постепенно сдавались, уступая место всепоглощающему желанию. С тихим стоном, он припал к губам Эграсселя, вкладывая в этот поцелуй всю свою нежность, всю свою скорбь, всю свою страсть.
Все началось как легкое прикосновение, словно проверка, не спит ли он сам – не прервется ли все очередным пробуждением. Но вскоре нежность переросла в более требовательный порыв. Он приоткрыл губы Эграсселя своими, позволяя языку робко проникнуть внутрь. Вкус спящего эльфа был сладок… Междумирец чувствовал, как яд поцелуя отравляет его тело любовью к нему.
Он бережно приподнял Эграсселя…
Он никогда себе этого не простит. Но и не остановится.
Его пальцы, дрожащие от волнения, начали готовить тело эльфа к близости. Движения были медленными и осторожными, полными уважения и трепета. Страсть ослепила его, затмила разум, лишив его воли.
Когда все было готово, он застыл, словно окаменел. Перед ним был спящий Эграссель, беззащитный и прекрасный, а он стоял на пороге греха, готовый потревожить его сон, осквернить его чистоту… Он любил его. Не смог отпустить, даже потеряв память. Даже когда собственноручно разрушил его счастье с другим собой. В глазах Междумирца застыла мучительная борьба. Он понимал, что сейчас совершит то, что не должен, что перейдет черту, за которой нет возврата. И в этот момент он подавлял ненависть к себе за свою слабость, за свою похоть, за то, что не смог устоять перед искушением. Но, несмотря на это, он не мог отступить. Его тело горело, его разум затуманен, и он знал, что не сможет себя остановить. Он сдался, отдавшись во власть своих низменных желаний, навсегда запечатлев в своей памяти этот мучительный, сладостный грех.
Не время колебаться.
Его Эграссель никогда об этом не узнает.
Этот – беспробудно спит.
Новая волна вины захлестнула Междумирца. Ненависть к себе, и без того сильная, взметнулась до небес, грозя поглотить его целиком. Он сделал это. Он переступил черту. Он совершил то, что считал невозможным, то, за что презирал себя больше всего.
Поступил бы он так с Эграссой, не будь он Междумирцем? Конечно, нет. Он стал худшим собой, собрал все грехи, лишь бы не дать истории повториться.
С болью в сердце, Междумирец плавно опустил Эграсселя, позволяя его телу насадиться на себя. Он старался быть максимально осторожным, контролируя каждое движение, словно боялся сломать хрупкое создание.
Он был готов поклясться, что слышал тихие стоны, вырывающиеся из мягко раскрытых губ Эграсселя. Эти звуки, даже если не были реальными, пронзили его сердце острой, отравленной иглой.
Он виновен. Виновен в своих поступках, которые привели его сюда. Виновен в своих действиях сейчас.
Виновен в том, что добровольно отдается болезненно отравляющим рассудок чувствам.
Движения были медленными, нежными. Междумирец не спешил, не поддавался напору страсти, чтобы случайно не сделать больно. Он знал, что это неправильно, использовать спящего, но в этом было свое очарование… Будоражащее желание только сильнее. Но он не мог остановиться, не мог прервать этот мучительный, сладостный акт близости. Он чувствовал, что это его последний шанс быть рядом с Эграсселем, последний шанс ощутить его тепло, его близость.
Попрощаться с ним.
Он был готов потратить все время на свете, лишь бы продлить это мгновение, лишь бы запомнить каждую деталь, каждое ощущение. Он хотел впитать в себя все: запах его кожи, вкус его губ, тепло его тела. Он хотел запомнить его таким, каким он был, чтобы больше никогда не забыть.
Он двигался плавно, размеренно, стараясь контролировать свои порывы. Он закрыл глаза, представляя, что Эграссель находится рядом с ним, что он бодрствует и отвечает на его ласки. Он представлял, что они вместе, что они любят друг друга, что у них есть будущее.
Но будущее было только у одного.
Реальность была жестокой. Он знал, что Эграссель спит, что он не осознает происходящего, что это лишь его фантазия, его очередной грех.
Он ненавидел себя. Безличное, озлобленное нечто. Грязный, покалеченный, сломанный… Жалкий.
Но, несмотря на это, Междумирец продолжал двигаться, продолжал любить, продолжал грешить. Каждый толчок, каждый стон отравлял его. Он был пленником своей страсти, палачом своей вины, преступником своей любви.
Он был готов на все, лишь бы хоть на мгновение почувствовать себя счастливым Лололошкой из Глассгарфа, бесконечно влюбленным в эльфа с болотными глазами… Лишь бы на мгновение забыть о своей боли.
Волна удовольствия, смешанная с нестерпимой виной, накрыла Междумирца. Он замер, глубоко дыша, пока тело содрогалось в последних конвульсиях. Слезы текли по его щекам, смешиваясь с потом и солью.
Он закончил.
Он совершил то, чего так долго боялся, то, что так сильно презирал.
Он окончательно лишился себя…
Собрав остатки сил, он отстранился, стараясь не причинить Эграсселю никакого вреда. Он бережно усадил его к себе на колени, поправляя сбившиеся волосы и одежду. Затем он снова прижал его к себе, обвивая руками его хрупкое тело.
Он сидел так долго, очень долго, обнимая своего спящего эльфа. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием дров в камине. Он вглядывался в лицо Эграсселя, запоминая каждую черточку, каждую линию. Он чувствовал его тепло, его запах, его дыхание… И не мог оставить.
– Потерпи немного, свет мой…
Этот момент был особенным. Это было первое, и, вероятно, последнее прикосновение к Эграсселю, которое он совершил сам, а не через чужое тело, не через манипуляции со временем… До этого он всегда действовал опосредованно, пытаясь изменить судьбу, спасти себя от Пустоты. Но сейчас он был здесь, рядом с ним, касаясь его своими собственными руками.
Это было другое. Это было реальнее, интимнее, значимее. Он чувствовал себя ближе к Эграсселю, чем когда-либо прежде. Словно между ними возникла невидимая связь, нить, соединяющая их сердца.
– Ты лишил меня ума… Как ты мог, Эграсса?.. Еще и снова оставил меня… Но я не злюсь. Сердце, память, рассудок – забирай все, только прошу, живи…
Он трепетно оберегал этот момент. Он понимал, что он украден, что он получен нечестным путем… Что, вероятно, после такого ему никогда не заслужить прощения… Но было все равно. Пустота уже лакомится последними кусочками Лололошки, оставляя только Междумирца – мерзкого интригана… Но, несмотря на это, момент был бесценен.
Впервые за… Долгое… Долгое время… Он почувствовал себя живым. И эгоистично не хотел его терять это чувство.
Он сидел так долго, пока не начал замерзать. Пока Пустота не начала звать обратно.
Междумирец должен уйти. Он изначально не имел права находиться здесь. Не говоря о том, чтобы осквернять сон любимого… Но на сердце была легкость. С него пропал груз – желание Эграсселя переспать исполнено. С ним исполнено.
С тяжелым сердцем он отстранился, оставив на щеке Эграсселя легкий поцелуй. Затем он встал и, не оглядываясь, покинул поместье.
Если обернется, то больше не уйдет. А ему еще надо за Лололошкой присмотреть… Да и физическое тело не вечно, а то, что требует его, еще не выполнено.
«Я не имею права на ошибку.»
Междумирец поднял голову к небу.
Завеса еще долгие года продержится над Археем… Пускай ночное небо охраняет покой прекрасного принца.
Междумирец улыбнулся, надевая маску. В некоторых местах кожа еще горела от нежного дыхания. Тихое посапывание мелодией повторялось в голове, унимая весь тот ураган, что устроило его сознание.
