Замершая мечта

Мягкий свет свечи танцевал на стенах уютной комнаты, окрашивая ее в теплые, янтарные тона. За окном шумел ночной лес, убаюкивая своим тихим шепотом. Через открытое окно пробивалась летняя свежесть и легкий аромат сырой земли. Эграссель сидел, облокотившись на подушки, укутанный в мягкий шерстяной плед. В его руках покоился толстый кожаный дневник. Лололошка лежал рядом, положив голову ему на колени, и смотрел на него снизу вверх с мало скрываемым бесконечным обожанием. – Продолжай, – прошептал Лололошка, прикрывая глаза. – Мне нравится, как ты читаешь. Эльф улыбнулся и коснулся пальцами пожелтевшей страницы. Его голос, тихий и мелодичный, заполнил комнату, рассказывая о днях, когда Лололошки не было рядом. – "День тридцать второй. Сегодня я снова был в лаборатории. Только там я могу чувствовать себя достаточно спокойно, когда Ло нет рядом… Я беспокоюсь… И очень скучаю. Кажется, будто в мире стало меньше красок без него." – Эграссель замолчал, проведя рукой по волосам Лололошки. – Скучал, значит, – с улыбкой произнес человек, блаженно жмурясь от ласк. – Очень, – подтвердил Эграссель. – Кхм… "День сорок седьмой. Продолжаю экспериментальные работы над скинтом. Я знаю, что это безответственно, что это опасно. Но я не могу просто сидеть и ждать… Ло, пожалуйста, не волнуйся." Лололошка приподнялся на локтях, недовольно смотря на своего эльфа. – Ты опять за свое! Эграссель покачал головой. – Ло, это было давно! И я не ставил эксперименты на себе. – С нажимом произнес эльф. Человек знал, что его возлюбленный просто уходит от темы таким ответом… Но Лололошке было достаточно хотя бы этого, чтобы выдохнуть. Он сел рядом и устроился на плече эльфа, чтобы иметь возможность видеть аккуратный почерк – такой же прекрасный, как его обладатель. – "День шестидесятый." – Продолжил Эграссель. – "Дома я больше не чувствую его запаха… То призрачное присутствие, что поддерживало во мне спокойствие, растворилось. Я посетил его домик в Глассгарфе, чтобы взять некоторые вещи… Надеюсь, он не будет против." Лололошка улыбнулся, поймав взгляд своего принца. Конечно, он уже давно знал, что Эграсса переселил его к себе окончательно, пока он гулял по другим мирам с миссией Первых, но истинная причина долго была скрыта. – И правда очень скучал… – Прошептал Лололошка, обнимая его крепче. – Прости… Он нежно коснулся губами его щеки, а затем прильнул к его губам, одновременно жадно и нежно. В этот момент реальность рассыпалась, как карточный домик. Сладость поцелуя сменилась железным привкусом крови. – Ты сам меня убил... – Шептали мертвенно синие губы. Междумирец распахнул глаза, задыхаясь. Комната корчилась, словно живая, стены надвигались, потолок давил. Сердце – безумный барабанщик, – выбивало отчаянную дробь в ребрах, угрожая разорвать грудную клетку изнутри. Холодный пот ледяной змеей скользил по коже, оставляя за собой липкий след ужаса. Вдох… Выдох… Восстановить создание не получалось. Каждый глоток воздуха обжигал горло, как кислота. Он барахтался, захлебываясь в волнах ушедшего с пробуждением кошмара, не в силах различить сон и реальность. Кровь! Она везде! Во рту – металлический привкус смерти. На руках – липкая, живая, пульсирующая. Перед глазами – багровый туман, застилающий все, кроме… Кроме лица Эграсселя. Глаза, полные невыносимой боли, укоризненно смотрят, преследуют, не дают покоя. «Ты… Ты… Ты убил его…» Паника сжимает горло, перекрывая дыхание. Она колотится в висках, заглушая все остальные звуки. Она – ледяная рука, сжимающая его сердце, высасывающая из него остатки разума. Дышать! Нужно дышать! Но как? Легкие разрываются, рвутся в болезненных потугах, а он все равно задыхается! Междумирец соскакивает с кровати. Ноги заплетаются, мир качается. Шатаясь, как сломанная кукла, он бредет по комнате, спотыкаясь о предметы, задевая углы. Он теряет равновесие. Руки ищут опору, хватаются за пустоту. Он не видит, не слышит, не чувствует ничего, кроме… Страха. Животного, парализующего страха. Едва слышимый шепот срывался с дрожащих губ. – Эграссель… Свет мой… Мой Эграссель… Множество раз звучало имя эльфа – как мантра, как заклинание, как последняя надежда на спасение. Губы шепчут, выплевывают имя, как осколок стекла, ранящие язык. С мазохистическим удовольствием. Как песок сквозь пальцы ускользал рассудок. Паника сильнее затягивает удавку. Междумирец зажмурился, пытаясь прогнать видения, но они становились только ярче, реальнее. Лицо Эграсселя, искаженное болью, преследовало его, не давая покоя. Руки не слушаются, дрожат, тянутся к маске. Спасение? Проклятие? Безразлично. Это лицо – хуже любого клейма. Слезы… Горячие, обжигающие… Просачиваются сквозь холодный антискинт маски. Ручьи отчаяния стекают по щекам, смывая остатки самообладания. Он рыдал. Бессильно, безудержно. Крики, полные боли, полные раскаяния и утраты, вырывались из его груди и тонули в тишине комнаты. В тишине Пустоты. В темноте, окружающей его, не было ни времени года, ни запаха влажной земли, ни уютно пляшущих свечей. Только Пустота и липкий страх. Бесконечные кошмары… Он ощущал боль потери, чужую, – или все же свою? – но невыносимо реальную. Он ощущал любовь, чистую и жертвенную, оборвавшуюся так жестоко и несправедливо. Чувства, предназначенные не ему, мучительно вторгались в его сознание, отравляя его существование. «Полюбил бы Эграсса такого меня?.. Того, кем я стал, спустя столько лет?» Междумирец больше не Лололошка… Но Лололошка был частью его. Забытой, сломанной, искалеченной, но частью. Той, что побежала "туда". И эта часть кричала от боли, от невосполнимой утраты, от чудовищного осознания, что он… Он сам… Теперь он, Междумирец, должен был жить с этим. С болью Лололошки, с утратой Лололошки, с виной Лололошки. С ошибками Лололошки. Не пытаясь забыть, не пытаясь отрицать. Он принял свое прошлое. Оно – его крест, его напоминание о том, что даже между мирами, даже за завесой забвения, нельзя убежать от себя… Но это прошлое стремительно пытается его убить все чаще и болезненнее проявляющимися кошмарами. … Тьма была всепоглощающей. Она обволакивала его со всех сторон, проникала в каждую клеточку тела, лишая остатков тепла и разума. В этой беспросветной черноте он был один на один со своими кошмарами. Слезы высохли, царапая кожу лица соленой коркой, но облегчения не принесли. Эмоции, словно выжатый лимон, иссякли, оставив лишь пустоту и апатию. И даже в этой тьме пульсировала ненависть. Ненависть к себе, к Лололошке, к тому мальчишке, который когда-то жил, любил и потерял. Ненависть к тому, что он сделал или не сделал, к тому, что он мог бы изменить, но не изменил. Эта ненависть была приятным ядом, медленно отравляющим его изнутри. Он чувствовал, как она сжигает его сердце, разъедает его разум, лишает воли к жизни. Ему нужно было еще! Нужно было больше вбить в себя! Чтобы поглотила целиком. Он поднялся, шатаясь. Ноги не слушались, тело дрожало, но он шел, словно ведомый невидимой силой. К стене. К единственной твердой опоре в этом рухнувшем мире. Междумирец подошел к ней медленно, словно к пропасти, зная, что за краем – лишь боль и отчаяние. Он коснулся ее ладонью. Холодная, шершавая, безжизненная. Как он сам. Она не ответила ему, не утешила, не проявила ни капли сочувствия. Она была лишь стеной, преградой, символом его собственной изоляции. И тогда он ударил. Он медленно заносил кулак, но в удар вкладывал всю силу. Костяшки хрустели, кожа трескалась, кровь брызгала на стену, оставляя на ней багровые мазки. Боль пронзала руки, от запястий до кончиков пальцев, но он не останавливался. Он бил и бил, пока не почувствовал, что теряет контроль над своим телом. Он перестал кричать, перестал думать, перестал чувствовать. Лишь бил и бил, снова и снова, пока не выдохся, пока руки не онемели, пока тело не обмякло. Он рухнул на пол, обессиленный, окровавленный, сломленный. Забившись в самый темный угол комнаты, подальше от света и любых напоминаний о реальности, он свернулся калачиком, обхватив себя окровавленными руками. Дыхание было прерывистым и хриплым, как у умирающего. В голове пульсировала лишь одна мысль: «Я заслуживаю этого. Я заслуживаю всей этой боли.» Тишина давила, оглушала. В этой кромешной тьме, сквозь пелену боли и отчаяния, вдруг проявилось лицо Эграсселя. Не окровавленное, а то самое – светлое, спокойное, любящее. Он видел, как Эграссель улыбается ему своей прекрасной, нежной улыбкой. Как смотрит на него с бесконечной любовью и заботой. Как протягивает к нему руку, словно приглашая в свой мир. Он вспоминал. Каждое прикосновение, каждое слово, каждый взгляд. Как Эграссель нежно касался его щеки, как щекотал за ухом, как его длинные тонкие пальцы путались в каштановых локонах, убирая выбившуюся прядь волос. Как обнимал его крепко, укрывая от всех бед. Как целовал его… Нежно, робко, но всегда с трепетной любовью. Он вспоминал, как сам прикасался к Эграсселю. Как гладил его платиновые волосы, чувствуя шелковистую гладкость прядей. Как целовал его шею, ощущая легкую дрожь под пальцами. Как… Как они были вместе. Единым целым. Душой и телом. И даже как нарушал его сон своим желанием… Среди всех этих чувств, в этом отчаянии, вдруг возникло желание. Потребность снова ощутить тепло любимого тела, почувствовать его запах, услышать его голос. Желание снова прикоснуться к Эграсселю, обнять его, поцеловать… Пальцы невольно потянулись вниз, ища знакомое тепло, знакомое удовольствие. Память о прикосновениях эльфа, о его нежности, любви, пронизывала каждую клеточку тела. Он возбуждался от одних лишь воспоминаний. Он желал снова коснуться своего эльфа… Хотел почувствовать тонкий шлейф нэссамельды от его кожи, его вкус, его любовь. Хотел забыть обо всем, кроме этого момента, кроме этого чувства. И этот момент спокойствия, этот мимолетный проблеск чувств, вернул его в реальность. Как будто кто-то выдернул вилку из розетки, оборвав мучительный кошмар. Он отдернул руку, словно обжегшись. Дыхание выровнялось, сердцебиение успокоилось. Он снова мог ясно мыслить. Снова мог видеть, чувствовать, контролировать себя. Безразличие. Оно сковало его цепями, не позволяя пошевелиться, думать, чувствовать. Он просто лежал и ждал. Ждал, пока все закончится. Что-то шевельнулось в глубине его сознания. Слабое, еле заметное, но все же… Важное. Апатично поднявшись на ноги, он покинул темный угол, оставив позади разгром и кровь. Раны? Да какая разница! Заживут. Как и все предыдущие. Он привык к боли, он привык к страданиям. Это было его обычное состояние. Междумирец вышел из дома, не задумываясь о том, куда идет, что делает. Его тело действовало на автомате, выполняя заложенную программу. Ему нужна была музыка. Он не выносил тишины. Тишина сводила его с ума почти так же, как зеркала. Заведя старый, потрепанный граммофон, он опустил иглу на пластинку. Зашипел винил, и Пустоту заполнила тихая, легкая мелодия. Она была похожа на ту, что играл Эграссель на скрипке в день их первой встречи. Та же нежность, та же тональность, та же светлая грусть. – Мои силы уже на исходе… Ему пришлось создавать искусственные ветки, которые без сомнений врастут в настоящие при завершении «неизменных событий»… Смотрящий поворчал что-то про равноценный обмен… Пускай так. Лололошка рано или поздно вернет память. Попадет в Видомнию, встретит Джона… Чем из этого можно заплатить? – Что в моей жизни было значимее? Без памяти я не сильно отличался от себя, только, логично, помнил меньше… Вряд ли это ответ. – Рассуждал Междумирец. – Встреча с Джоном? Звучит глупо… Я бы мог обойтись без него. А из-за чего он, еще будучи Лололошкой, попал в Видомнию, Междумирец не знал. – Кажется, я знаю, какое событие принес в жертву мой предшественник… Не буду изменять традициям. Если его задача избежать смерти, а Смерть – это Время, то… Нужно просто помочь старине залатать зацепку в плаще? И чем раньше, тем лучше. – Там Мини-Ло может встретить Шангрина… Хм… Значит, сначала нужно с ним познакомиться, чтобы не возникло парадоксов. Верно же, старина? [Ледяной взгляд Смотрящего ничего не выражает]