20. Дышу тобой (18+)
7 июня 2025 г., 20:25
Пустота. Бесконечная, густая, как смола. Она обволакивала со всех сторон, не оставляя ни звука, ни намека на форму. Но он чувствовал его свет – тонкое, едва уловимое мерцание, будто пойманный в кулак светлячок.
– Эграссель…
Имя сорвалось с губ шепотом, но в тишине оно прозвучало как раскат грома.
Он лежал перед ним – прекрасный, хрупкий, словно сотканный из лунного света. Золотистые ресницы не дрожали, губы не шевелились. Шелковистые волосы безвольно спадали на плечи.
– Свет мой, открой глаза…
Междумирец коснулся его щеки. Холод. Тишина. Ни трепета, ни отклика. Только бледное, почти прозрачное лицо, на котором застыло выражение покоя – будто эльф просто уснул и вот-вот откроет глаза.
Но не открывал.
Пустота вокруг сжалась. Он потряс его осторожно, потом сильнее, пальцы впились в тонкие плечи, но тело в его руках лишь безжизненно покачнулось, как тростинка на ветру.
Междумирец прижал Эграсселя к груди.
Он закричал – беззвучно, отчаянно, пока тьма не поглотила и этот крик.
– Почему он не просыпается?.. – Горло сдавливало, дышать становилось все тяжелее. – Смотрящий! СМОТРЯЩИЙ!!! Я ЗНАЮ, ТЫ СЛЫШИШЬ!
Но Время было безмолвно… Наверное, потому что Эграссель больше ему не принадлежал.
Воздух застыл в легких тяжелым, вязким комом. Каждый вдох – как стеклом – царапал горло. Междумирец рванул маску с лица – кожа под ней была мокрой от пота, а пальцы дрожали так, что собственные руки казались чужими. Он швырнул ее прочь, и та бесшумно канула в пустоту, будто и не существовала вовсе. Но даже без нее мир перед глазами плыл и двоился, расплываясь в серых, безжизненных пятнах. Не маска виновата – страх сжимал горло стальными тисками, заставляя сердце биться так часто, что в висках пульсировала тупая, оглушающая боль.
Междумирец не дышал – казалось, если он сделает хоть один вдох, то украдет последний глоток воздуха у того, кто был для него дороже всего.
– Смотрящий… Скажи хоть что-нибудь…
Он был готов молить кого угодно – любых богов и даже само Время, лишь бы в этот раз он не совершил ошибку.
Лишь бы не убил его… Снова.
«Он больше не связан со мной. Ты сам отвязал его.»
– Я знаю… – Его собственный голос прозвучал чужим – хриплым, разбитым, будто вырванным из самой глубины груди.
«Я не могу тебе помочь.»
– Я знаю…
По щекам катились слезы.
«Проверь пульс.»
Ледяная ладонь осознания прошлась по позвоночнику.
Пульс.
Он не проверил пульс.
«Идиот… Полный, безнадежный идиот.»
Время застыло, превратилось в тягучую, противно прилипающую темную жижу. Руки – ледяные, дрожащие, непослушные. Кажется, пальцы вот-вот сломаются, как сухие ветки. Найти, найти, найти этот хрупкий признак жизни! Каждое прикосновение – пытка, каждое мгновение – вечность. Его пальцы, дрожащие и неуверенные, скользнули по тонкому запястью, ища то, чего боялся не найти. И страх – огромный, всепоглощающий, готовый пожрать его целиком.
Кончики пальцев покалывало от нервов. Он боялся… Боялся, что худшее станет реальностью.
Он боялся совершить хоть одно лишнее движение, боялся дать себе ложные надежды…
Но Междумирец бы нашел новые поводы надеяться – просто его пальцы потеряли чувствительность, или, может, он прощупывает не там…
И тогда – слабый, призрачный, почти не прощупываемый… Под кончиками пальцев едва ощутился толчок.
Желанный ответ или пульсация собственного тела?
Еще один.
– Жив… – Выдохнул Междумирец, улыбаясь.
Воздух с хрипом входит в легкие, но боль никуда не уходит. Он целует холодные пальцы, словно молится, целует запястье, где еще бьется эта слабая, но такая драгоценная жизнь. Прижимает руку Эграсселя к своей груди, пытаясь согреть, отдать хоть частицу своего тепла.
Горячие слезы текли по щекам.
Он смог…
Тело тряслось, как в лихорадке, а Междумирец смеялся, не в силах унять эту дрожь.
Жив.
Он живой…
– Ты в порядке… Я безумно рад…
Голос сорвался. Он притянул эльфа к себе, обвив руками, вдавливая в грудь, как будто мог вдохнуть в него жизнь просто силой отчаяния. Дышал прерывисто, горячо, прижимаясь щекой к его волосам, сохранившим призрачный запах нэссамельды – и не отпускал.
Не мог.
Он подхватил Эграсселя на руки, бережно, как драгоценность, и понес к кровати.
Каждый жест был трепетным, почти молитвенным. Он поправил подушку, нехотя отпустил, уложил его, провел пальцами по вискам, затем накрыл одеялом, подоткнув края, словно боялся, что даже сквозняк причинит вред.
«Он сильно ослаб… Нужно поставить капельницу.»
Он не хотел отходить даже на шаг, боялся отпустить его руку, словно Эграссель исчезнет, если он это сделает.
Хорошо, что все оборудование, которое могло понадобиться, он заранее переместил в спальню.
Тени в комнате сгущались медленно, словно нехотя. Полумрак лип к стенам, цеплялся за складки одеяла, обволакивал неподвижную фигуру на кровати тягучими, аметистовыми сумерками. Междумирец сидел, не шевелясь, и казалось, время вокруг него застыло – только слабый отблеск капельницы, расходящийся рябью в такт падающим каплям, напоминал, что время не остановлено.
Кап.
Кап.
Кап.
Каждая капля растворялась в тишине, как удар крошечного молоточка по стеклянным нервам. Междумирец считал их – сначала просто чтобы занять ум, потом потому, что уже не мог остановиться.
Сто двадцать семь. Сто двадцать восемь.
Его пальцы, переплетенные с бледными, почти фарфоровыми пальцами Эграсселя, время от времени сжимались чуть сильнее – будто проверяя, не исчезло ли то слабое, едва уловимое тепло.
За окном давно бы уже сменились день и ночь, если бы они были. Но здесь, в этом странном уголке вне времени и пространства, сумерки не двигались, лишь густели. Междумирец не зажигал свечи – боялся, что даже слабый свет помешает, спугнет хрупкое равновесие, в котором застряла жизнь его эльфа.
Кап.
Кап.
Ожидание тянулось вечность… Плевать на то, что сидеть неудобно, что затекли ноги, что глаза закрываются… На все это плевать. Он просто хотел, чтобы эльф поскорее проснулся.
Обитатель Пустоты наклонился, прижал губы к тыльной стороне ладони Эграсселя. Кожа все еще была прохладной, но уже не ледяной – или это ему только казалось?
– Все хорошо, мой принц… Я подожду тебя столько, сколько потребуется… – Шепот растворялся в тишине, не оставляя следа.
Сердце сходило с ума в беспокойстве, и даже вернувшаяся на лицо маска не могла его унять.
Тишина оглушала, но нарушать ее привычной музыкой Междумирец не собирался. Тихого дыхания и методичной капельницы было достаточно.
Только... Кап… Кап… Кап…
Часы тянулись, как растянутая струна. Междумирец не знал, сколько прошло времени – может, три часа, может, шесть… Может дни, а может месяцы... Формирование ветки замедлено насколько позволяла Пустота.
Он вставал лишь затем, чтобы сменить флакон с раствором, поправить одеяло, взять очередную книгу, на которой, конечно же, не сможет сосредоточиться. Потом снова садился, снова брал руку эльфа в свою, снова замирал в ожидании.
Иногда ему казалось, что веки Эграсселя дрогнули. Он задерживал дыхание – но нет, это лишь игра воображения. Иногда – что губы шевельнулись. Он наклонялся ближе – к его медленному, нежному дыханию… И его собственное невольно замедлялось.
Он мог дышать, пока Эграсса жив.
Кап.
Кап.
Где-то вдали, за пределами этой комнаты, возможно, шли войны, рушились королевства, рождались и умирали звезды. Но здесь, в этом маленьком мире из двух вневременных существ, ничего не происходило.
Только капли отсчитывали секунды.
Только слабые тени от света древа подрагивали от движений.
Только ожидание.
Бесконечно.
Мучительно.
Долго.
Он снова попытался отвлечься на книгу, когда снова возникло почти незаметное движение. Междумирец даже не сразу понял, что это было – может, ему снова почудилось. Но нет – пальцы в его руке слабо дрогнули.
Он замер.
И тогда Эграссель – медленно, с трудом, будто его веки были налиты свинцом – открыл глаза.
себя.
Не себя.
Чужое лицо.
Ненастоящее.
Мир вокруг резко сузился, звуки приглушились, будто кто-то огородил его от реальности. Сердце забилось так бешено, что боль отзывалась в висках и затылке, в горле пересохло, а пальцы сами собой впились в кожу лица, царапая, разрывая, будто могли стереть этот обман, эту насмешку.
– Зачем?.. – Его голос звучал хрипло, срываясь на полубред. – Почему ты это сделал?..
Кровь. Теплая, липкая, стекала по пальцам, но он не чувствовал боли – только всепоглощающий ужас, только жгучую ненависть к этому фальшивому лицу, которое не принадлежало ему, никогда не принадлежало.
Ошибка.
Он был ошибкой.
Не Лололошкой. Не тем, кого мог любить этот Эграссель. Не тем, кого любил его Эграссель. Не человеком, у которого была жизнь, семья, право существовать.
Просто...
Случайный сбой.
Тень, покинутая пространством и временем.
– Я не хотел, чтобы ты видел меня таким! – Его голос сорвался на крик, а пальцы снова и снова рвали кожу, будто под ней могло скрываться что-то настоящее.
Эграссель что-то говорил – его губы шевелились, звуки складывались в слова, но Междумирец не слышал. Не мог слышать. В ушах звенело, мир расплывался, и только одно оставалось ясным – он не должен был видеть. Никто не должен был видеть.
Не должен был знать.
Тогда эльф перехватил его окровавленные руки – нежно, но твердо. Его пальцы сплелись с пальцами Междумирца, теплые, живые, настоящие.
– Ло, послушай меня… – Прорвался сквозь оглушающий звон родной голос.
Но Междумирец не слушал. Не мог.
Это имя – его и не его одновременно – обожгло, как раскаленное железо. Междумирец сжался в комок, закрыл окровавленное лицо руками и застыл, беззвучно сотрясаясь в немом припадке.
Он задыхался. Мир состоял из бешеного стука сердца в висках, из жгучего ужаса, который разъедал изнутри, как кислота.
И в следующий момент…
Тепло.
Мягкое, живое, настоящее.
Губы Эграсселя прижались к его окровавленным, и Междумирец замер всего на секунду вернувшись в чувства. В это мгновенье его жизнь зависела лишь из этого единственного ощущения – нежных, чуть влажных губ, легкого дыхания, смешивающегося с его собственным.
А потом срыв.
Он ответил резко, жадно, с волчьим голодом. Его пальцы впились в плечи эльфа, ногти вонзились в ткань рубашки, почти достигая кожи. Он кусал – губы Эграсселя, свой собственный язык, все, что мог достать, – и медный привкус крови разлился по рту, густой, горячий, живой.
Но эльф не оттолкнул его.
Не испугался даже на секунду.
Не убежал.
Вместо этого его руки обвились вокруг Междумирца, крепко, намеренно, прижимая к себе так сильно, что тот почувствовал стук его сердца через тонкую ткань одежды.
И то, насколько чужой ритм совпадал с собственным.
Междумирец дрожал – всем телом, каждой клеткой, каждым нервом. Он хотел кричать. Хотел рвать, кусать, уничтожать эту близость, потому что она обжигала, потому что он не заслуживал этого, не мог...
Боялся оставить Эграссу одного… Боялся боли, которую даже не почувствует…
Ведь тогда его уже не будет.
Но Эграссель не отпускал. Его пальцы зарылись в волосы Междумирца, держа так крепко, что почти больно, а чужие губы не отпускали его – уже не нежно, а с такой же яростью, с таким же отчаянием.
И впервые за долгое время Междумирец почувствовал, что существует.
Что он настоящий.
Что в нем еще сохранилось что-то человеческое.
– Ло… Ло, все хорошо, слышишь? – Прошептал Эграссель прямо в его губы. Его голос звучал хрипло, сдавленно, будто он сам задыхался от чего-то. – Я рядом, я не позволю тебе сделать себе больно…
Эльф мягко коснулся губами скулы и лба, бережно поглаживая противоположную щеку.
«Стоит объясниться сейчас…»
– Я… Не… – Голос хрипел, дыхание сбивалось, не давая высказаться.
Слова застревали в горле… Получив то, чего так отчаянно желал, расставаться с этом уже совсем не хочется.
– Тш-ш… Тише… Успокойся сначала, потом говори.
Междумирец сдался. Он не мог противиться, когда тот, кого он так желал… Тот, кого он безгранично любил просил его о чем-то.
Он просидел в теплых объятиях еще какое-то время, прежде чем смог произнести:
– Я не тот, за кого ты меня принимаешь…
Внутри все оборвалось после этих слов. В ушах снова зазвенело, словно вот-вот снова накатит очередной приступ.
– Хочешь сказать, что ты не Лололошка? – Эльф скептически поднял бровь, рассматривая человека перед собой.
Междумирец отвел взгляд.
– … Да.
Он отвернулся. Было слишком больно видеть даже размытый силуэт так близко.
– Хм… – Эграссель повернул голову Междумирца обратно. – У тебя маска, как у него, ты выглядишь, как он, целуешься, как он... Ну и кто же врет? Ты или мои ощущения?
– Не обманывайся, Эграсса… – Междумирец устало прикрыл глаза. – Я не твой Лололошка. В моем времени ты мертв.
– Тогда что изменилось в этом? – Отказывался сдаваться эльф.
– Я тебя спас.
– Почему?
– Потому что люблю.
Простое и естественное признание сорвалось с губ быстрее, чем было обдуманно.
Открыв глаза, он столкнулся с вопросительным взглядом Эграсселя, явно ожидающего дальнейших объяснений.
– Я… Я не знаю, что еще сказать. Я стер себе память, после возведения завесы над Археем. Она стиралась каждый раз, когда активировалась искра… Не важно. Я смог узнать о том, что мы… Были ближе, чем друзья, только попав сюда. Я не мог принять эти воспоминания… Пока Лололошка из этого времени не встретился с тобой. Я не знаю как, почему, повлияла ли на это моя память, но я полюбил тебя.
– Так я целовался с тобой… – Печально усмехнулся эльф.
– Да… – Не стал ничего скрывать Междумирец. – Я не знаю, чем думал, но я хотел защитить вас… Тебя от смерти, мини-Ло от утраты… Я отталкивал тебя от него. Прости…
– Так вот в чем все дело… Знаешь, это многое объясняет. – Эльф уткнулся лбом в плечо человека. – Я тебя знаю, – прошептал он. – Я всегда знал.
– Откуда? – Настала очередь Междумирца вопросительно вскидывать брови.
– Догадывался. Слишком уж большая разница была между тобой и… Другим тобой. – Эграссель выпрямился. – Я думал, что он одержим… Или у него раздвоение личности.
– Ты был недалек от истины… – Смущенно улыбнулся человек.
Он не ожидал, что его снова поцелуют. Между укусами, между каплями их общей крови, пробегало их общее, одно на двоих дыхание.
– Раз уж это ты меня отталкивал от Лололошки, то возьми на себя ответственность. – Громким шепотом обжог уши Междумирца Эграссель. – Знаешь, сколько лет мне приходилось скрывать свои чувства? Можешь хоть чуть-чуть представить, какого мне было?
– Я не хочу даже чуть-чуть задумываться об этом. Чувство вины и без того гложет меня ежесекундно. – Человек невесомо коснулся чужих губ. – И я всецело готов понести ответственность за это.
Воздух сгустился, наполнился электрическим напряжением, будто перед грозой. Междумирец почувствовал, как его сердце – это израненное, измученное, недолжное существовать сердце – вдруг запело.
И он больше не мог сопротивляться.
Его руки сами потянулись к Эграсселю, впились в его золотистые волосы, спутались в них, как пойманный в паутину неосторожный мотылек. Их губы встретились снова – уже не в ярости, не в отчаянии, а в признании.
И Междумирец – сломанный, израненный, ненастоящий – наконец поверил.
Даже в этой Пустоте… Он все еще существует.
***
Первое пробуждение продлилось совсем недолго… Как и последовавшие за ним еще семь. Междумирец был рядом все время, обдумывал каждое слово, которое хочет сказать, но каждый раз, когда Эграссель – пусть всего на пару секунд – открывал глаза, все слова мгновенно забывались. – Ло… Это ты? – Осипшим голосом, почти одними губами, прошептал эльф. Междумирец с трудом нашел в себе силы покачать головой. Нет. Он не Лололошка… Не тот, которым был, не тот, которого создал. Он застрял между ними, как между двумя мирами. Он видел разочарование… Видел боль в любимых болотных глазах, но не смог даже подать голос… Не смог ничего объяснить. Вместо этого он поднялся с места и протянул Эграсселю только что созданный стакан воды. «Наверняка у него в горле пересохло…» Эльф принял стакан и сделал пару небольших глотков. Эграссель пил воду медленно, осторожно, будто каждое движение требовало от него невероятных усилий. Стакан дрожал в его тонких пальцах, и Междумирец едва сдерживался, чтобы не поддержать его руку – но не смел. Он сидел на краю кровати, сжав ладони в кулаки, и просто… Наблюдал. Одним взмахом руки он зажег свечи, разрезая теплым светом полумрак. В их свете эльф казался чуть здоровее. На шелковистых волосах совсем топорно играл отблеск свечи. Болотные глаза, обычно яркие, были мутными, словно затянутыми дымкой. «Он выглядит неважно…» Междумирец стиснул зубы. Ему хотелось провести рукой по этим тусклым прядям, поправить их, пригладить – но он знал, что не имеет права. Этот Эграссель не был его Эграсселем. Он спас его, только чтобы избавить себя от сожалений… Они были чужими. Обитатель Пустоты вздохнул. Он поднял руку, на мгновение замер – можно ли? – затем осторожно прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу эльфа. Кожа под ней была горячей. – Температура? – Голос эльфа прозвучал тихо, хрипловато. Междумирец вздрогнул, словно пойманный на чем-то запретном. Эграссель слегка отстранился – едва заметно, но Междумирец почувствовал. Его рука опустилась. – Спасибо, – эльф поставил стакан на тумбочку, и взгляд его скользнул по комнате, избегая встречи с глазами Междумирца. – За помощь. Междумирец кивнул. В груди что-то сжалось – что-то острое и колючее. «Он даже не смотрит на меня…» Вероятно, потому, что напоминал Лололошку… Который совсем недавно убил его. Этот Эграссель не знал его. Не знал, как они когда-то смеялись вместе под звездами, как делились дыханием в тени древних дубов, как нежно его имя произносилось Междумирцем, с какой любовью. «Грустно, что когда полюбил я, это оказалось так больно…» Теперь он был почти един с пустотой. Никто конкретный – ни имени, ни внешности… Просто… Междумирец. – Тебе нужно еще отдохнуть, – Междумирец встал, стараясь говорить ровно, без дрожи в намеренно измененном голосе. «Так будет лучше, если он не узнает…» Он сделал шаг назад, к двери. Эграссель молча кивнул, устало закрыв глаза. Междумирец вышел, тихо прикрыв за собой дверь. И только тогда, в темноте коридора, позволил себе сжаться в плечах, как раненый зверь, и глухо, беззвучно выдохнуть всю ту боль, которую не мог показать.***
Дни в пустоте для эльфа, возможно, тянулись странно – без солнца и луны, без смены утра и вечера. Только ритм капельниц, шелест простынь и тихие шаги Междумирца, мерно отмеряющие время между дозами лекарств, сменой компрессов и тарелками теплого бульона, который Эграссель сначала лишь пробовал, а теперь съедал до последней ложки. Междумирец молчал. Он говорил только необходимое: «– Пей» «– Поешь еще немного» «– Спи» И всегда измененным голосом, глухим и чужим. Маска послушно искажала собственный, как тогда, при открытии Отправления. Междумирец не подходил слишком близко, не оставался рядом дольше, чем требовалось, не позволял себе ни одного лишнего жеста. Но глаза его – даже сквозь узкие прорези маски – неотрывно следили за каждым движением эльфа, за каждым проблеском жизни, возвращающимся в его черты. Эграссель поправлялся. Это не могло не радовать. Цвет постепенно вернулся к его щекам, ясность – к болотным глазам, а тонкие и изящные руки без проблем уже могли держать книги. И с каждым днем его взгляд становился все внимательнее, все настойчивее и… Подозрительнее. – Кто ты? Он спрашивал это снова и снова, и каждый раз Междумирец отводил глаза, делал шаг назад, уходя от ответа. – Тот, кто должен был помочь. – Почему ты прячешь лицо? – Потому что у меня его нет. После обмена несколькими репликами всегда следовало молчание. Междумирец не хотел рассказывать о себе… Он знал, что скоро исчезнет в следствие временного парадокса. Не стоит ранить себя и любимого лишней близостью… Такова была позиция Междумирца. Он не планировал этого, не хотел – но бессонные часы, бесконечная тревога и тяжесть пустоты сделали свое. Он клонится в кресле, скрещенные руки медленно разжимались, голова упала на грудь. Он заснул. Междумирец знал, что эльф достаточно окреп для передвижений. Знал, что он уже давно мог вставать с кровати, но все равно допустил такую оплошность. Возможно потому, что слишком сильно доверял… Был уверен, что Эграсса так не поступит. Теплое дыхание коснулось его кожи, и Междумирец проснулся мгновенно – не от звука, не от движения, а от этого едва уловимого присутствия, такого близкого, такого знакомого. Он открыл глаза – и замер. Прямо перед ним, так близко, что можно было сосчитать каждую золотистую ресницу, были те самые болотные глаза – глубокие, как лесные топи, мерцающие тайной, в которой он добровольно тонул раз за разом, в сотне жизней, в тысяче миров. Он мог бы вечно рассматривать каждую крапинку, мог бы сдерживать свое желание коснуться… Эграссель склонился над ним, застыв в немом вопросе, а Междумирец боялся пошевелиться, боялся, что это всего лишь наваждение… Так близко Эграссу он видел разве что тогда, в особняке… Но у него не было шанса самому разглядеть эти прекрасные болотные глаза. Его взгляд скользил по чужой радужке, пока случайно не наткнулся на зрачок. В котором отражался он. Только тогда Междумирец заметил, что пальцы эльфа сжимали снятую маску. Рот сам открылся, но вопрос так и не озвучился. Губы предательски задрожали. В груди все сжалось в один вибрирующий ком. В этих любимых глазах, как в зеркале, он увидел***
Поцелуй перестал быть просто касанием – он стал поглощением. Эграссель вскрикнул, когда Междумирец внезапно приподнял его, прижав к себе так сильно, что ребра болезненно уперлись в грудь. Но протеста не последовало – только вздох, горячий и влажный, прямо в раскрытый рот. –Ты... – Эльф не успел договорить. Междумирец заглушил его слова новым поцелуем, уже не оставляя места для речи. Его руки скользнули вниз, обхватили бедра, и в один рывок он поднял Эграсселя – легко, будто тот весил не больше, чем пучок болотных трав. Эльф обвил его шею руками, ноги автоматически сцепились за спиной. Их дыхание сплелось в единый вихрь – прерывистое, сдавленное, ненасытное. Междумирец нес его в спальню, не отрываясь от губ, шагая почти вслепую, не замечая, что сбил плечом дверь, не обращая внимания на грохот. Не чувствуя боли от удара коленки о кровать. Он просто упал вместе со своим эльфом на простыни, уже впиваясь зубами в ту шею, что так долго желал. Эграссель выгнулся под ним с тихим стоном, пальцы впились в его плечи – не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе. Междумирец пытался говорить, но слова рассыпались. Его губы скользили по горячей коже, оставляя влажный след, не могли оторваться, чтобы невнятные звуки и стоны превратились в речь. Но Эграссель все понял. – Знаю… – Эльф дернул его за волосы, заставляя поднять голову. Их взгляды встретились – болотные глаза горели, как светляки в темной чаще. – Не спеши. Будь со мной. И Междумирец был. Без маски. Без прошлого. Без будущего. Только здесь. Только сейчас. Только они – в этой кровати, в этом уголке Пустоты, где время перестало иметь значение. Его пальцы, нетерпеливо быстро отрывая пуговицы, расстегивали рубашку Эграсселя, но тот только смеялся – хрипло, беззвучно, запрокидывая голову. И когда их тела наконец соприкоснулись без преград, Междумирец понял… Он больше не призрак. Не тень в чужом сознании. Потому что тени не дрожат от прикосновений. Не стонут от удовольствия. Не оживают под чужими губами. Темнота мягко обволакивала комнату, когда Междумирец легким движением руки потушил свечи. Медное сияние рассеивалось нехотя, постепенно сдаваясь под натиском темноты. Последний золотистый блик скользнул по скуле Эграсселя, мелькнул в его глазах – и исчез. Погружая двоих в полумрак. Не та тьма, слепая и пугающая, что живет в забытых уголках миров. А теплая, бархатистая, уютная… Она не скрывала – она раскрывала. Темнота обволакивала их, как мягкая ткань. Междумирец чувствовал, как кончики пальцев Эграсселя скользят по его щеке, оставляя за собой легкий, словно перышко, след. Он поймал его руку, переплетая их пальцы. Его кожа ощущала прохладу его руки, контрастирующую с теплом собственной. Он почувствовал, как он мягко сжал его ладонь в ответ, словно молчаливое подтверждение их связи. Междумирец замер, вдруг осознав, как громко стало в тишине. Собственное дыхание никогда прежде не было таким шумным. Треск дерева в камине за стеной был таким ясным, словно был совсем рядом с ними. И неизвестно откуда взявшиеся часы, отсчитывающие секунды где-то вдалеке. Но самое важное – дыхание Эграсселя. Ровное. Глубокое. Живое. Он протянул руку, и пальцы сами нашли то, что искали – уголок губ эльфа, слегка приподнятый в полуулыбке. – Ты… – Голос сорвался. Эграссель не ответил. Вместо этого он поймал его запястье, прижал ладонь к своему лицу – и Междумирец почувствовал. Тепло. Дрожь ресниц. Легкое движение губ, когда тот поцеловал его ладонь прямо в центр. Сердце в груди ударило так сильно, что на миг перехватило дыхание. Он осторожно наклонился, чтобы соприкоснуться лбами. – Я не вижу тебя… – Прошептал Междумирец. – Зато чувствуешь, – ответил Эграссель. Его голос был тише шелеста листьев. Пальцы скользнули в волосы эльфа – мягкие, шелковистые, пахнущие дождем и чем-то еще, неуловимо… Зеленым. Междумирец вдохнул этот запах, погрузился в него, как в омут. «Нэссамельда…» Первый поцелуй в темноте был другим. Искусанные губы Эграсселя оказались мягче, чем он думал. Чуть потрескавшиеся, израненные, слегка солоноватые на вкус. Он провел языком по нижней губе эльфа, и тот вздохнул – горячо, прерывисто. Руки Эграсселя скользнули по его костюму, который Пустота послушно растворила. Ладони эльфа оказались на голой спине. – Шрамы… Междумирец не договорил. Эграссель поцеловал его снова – глубже, настойчивее, и в ответ что-то в груди сжалось, заставив его застонать прямо в губы эльфа. Звук был грубым, неотесанным, настоящим. И Эграссель ответил тем же – тихим, сдавленным стоном, когда пальцы Междумирца нашли выступ ключицы, провели по ней, словно проверяя на прочность. Он исследовал. Медленно, тщательно… Как археолог, раскрывающий древний артефакт. Каждый сантиметр был новым. Каждый звук – откровением. – Здесь? – Он прикоснулся к тому месту, где шея переходила в плечо, и Эграссель вздрогнул. – Да… Губы. Зубы. Язык. Он вкушал его, как голодный – не спеша, но жадно. Эграссель выгибался под ним, пальцы впивались в простыни, сминая ткань. – А здесь? – Новым местом оказалось неприметная родинка за правым ухом. – Да… Еще поцелуй. Еще стон. Еще ближе. Темнота вокруг стала их союзницей. Она скрывала дрожь в руках, стыдливый румянец на щеках двоих, неприглядные следы старых ран, но безжалостно обнажала искренность вздохов, трепетность прикосновений, неподдельную нежность между ними. Когда Эграссель впервые провел ногтями по его спине, Междумирец зарычал – низко, по-звериному. В ответ эльф рассмеялся – тихо, счастливо, живо. Они почти не говорили друг с другом… Им это не нужно. В полумраке каждое прикосновение было словом, каждый вздох – предложением, каждый стон – исповедью. – Ты дрожишь, – прошептал Междумирец, ощущая под пальцами мелкую дрожь в мышцах живота эльфа. Эграссель не ответил – только вдохнул резче, когда Междумирец провел по чувствительной коже ниже пупка. Каждое движение было ритуалом. Губы скользили по ребрам, язык обводил каждый выступ кости. Междумирец находил все новые чувствительные места, пока Эграссель закусывал губу, чтобы не застонать слишком громко. Флакон с маслом открылся с тихим щелчком. Междумирец согревал жидкость между пальцами, не видя, но зная, как зрачки эльфа расширяются при звуке. Первое прикосновение к внутренней стороне бедра заставило Эграсселя вцепиться в простыни. – Дыши, – напомнил Междумирец, проводя одним пальцем по нежной коже, неспеша проникая внутрь. Тело эльфа сопротивлялось сначала – инстинктивно, непроизвольно. Но Междумирец неспешно совершал движения, пока мышцы не расслаблялись, а затем осторожно добавил второй палец, сопровождая проникновение поцелуем в сгиб колена. Эграссель внезапно выгнулся, и в воздухе повис прерывистый звук, не то стон, не то мольба. Особое внимание он уделял тому месту внутри, что заставляло эльфа терять дар речи – нажимал, пока Эграссель не начинал молить на языке, которого не существовало, пока его бедра не задрожали от напряжения. – Еще немного, – губы Междумирца прижались к влажной коже живота, чувствуя, как под ними ходит ходуном живот. Его пальцы продолжали свою работу – то расширяясь, то слегка поворачиваясь, пока эльф не закинул руку на лоб, бормоча что-то бессвязное о помиловании. Только когда тело под ним полностью раскрылось, когда каждый вдох Эграсселя стал рваным, Междумирец позволил себе остановиться и просто наблюдать, как эльф приходит в себя, как его грудь вздымается, как веки трепещут. Тонкая нить слюны растянулась между губами Междумирца и кожей Эграсселя, когда он медленно поднялся от его живота. В полумраке она блеснула, как паутина, оплетающая их обоих в этот хрупкий момент, и порвалась, когда он полностью выпрямился. – Теперь, – наконец сказал он, вынимая пальцы и видя, как вслед за этим движением все тело Эграсселя содрогнулось. – Теперь ты готов. Эграссель лежал перед ним, превратившись в сплошную дрожь и ожидание. Его болотные глаза, обычно такие яркие и спокойные, теперь были затемнены желанием, а губы слегка приоткрыты, словно застыли на середине невысказанного слова. Междумирец видел, как поднимается и опускается грудная клетка эльфа, как напрягаются мышцы бедер при каждом его движении, как пульсирует тело там, где они еще не соединены. – Ты... – Голос эльфа сорвался, потерявшись где-то между стоном и мольбой. – Я что? – Междумирец наклонился ближе, смешивая свое дыхание с его дыханием, но ответа не последовало. Когда его ладонь скользнула от колена вниз по внутренней стороне бедра, он почувствовал, как под пальцами пробегает мелкая дрожь. Эграссель резко вдохнул, когда Междумирец намеренно замедлил движение, едва касаясь самой чувствительной кожи у основания бедра. – Тише… Сейчас продолжим… И в его голосе звучало не торжество, а благоговение – перед моментом, перед близостью, перед тем, как медленно, невыносимо медленно, он наконец начал входить, давая эльфу почувствовать каждый миллиметр, каждое биение собственного пульса в этом невыносимом соединении. От эльфа он услышал только резкий вдох, когда он наконец вошел в него – неспешно, неумолимо, заставляя каждый сантиметр своего тела быть ощутимым. Эграссель закинул голову назад, обнажая горло, и Междумирец не удержался, впившись зубами в эту нежную кожу, одновременно начиная медленные, мучительно размеренные движения. Он вынимался почти полностью, доводя эльфа до тихих стонов неудовлетворенности, затем снова входил – с той же неспешной настойчивостью, пока Эграссель не начинал бессознательно приподнимать бедра, пытаясь ускорить процесс. И снова замирал глубоко внутри, когда эльф был уже на грани мольбы, растягивая удовольствие до невыносимости. – Ло... – Его имя на запекшихся губах эльфа звучало как древнее и очень опасное заклинание. – Я здесь, – он схватил Эграсселя за бедра, притягивая ближе, меняя угол, пока не нашел то самое место, от которого сознание эльфа начало уплывать. Их тела слились в едином ритме – уже не таком медленном, но все еще нарочито размеренном. Междумирец чувствовал, как внутри сжимается тело Эграсселя с каждым движением, как ногти впиваются в его плечи, оставляя кровавые полумесяцы, как прерывается дыхание в момент особенно глубокого проникновения. Темнота вокруг них ожила – она дышала в унисон, пульсировала в такт их соединенным телам. Когда Эграссель застонал высоко и звонко, Междумирец почувствовал, как его собственное тело натянулось, как тетива перед выстрелом. И когда их взгляды встретились в полумраке, когда Эграссель, дрожа всем телом, достиг предела, Междумирец отпустил последние оковы контроля – волна за волной, пока от мира не осталось только этого единственного момента, только этого единственного эльфа, только этого чувства, что наконец обрело имя. Позже, когда дыхание успокоилось, а тела все еще были сплетены, Эграссель провел пальцами по лицу Междумирца, словно проверяя его реальность. Он что-то спросил. Междумирец не ответил. Просто притянул его ближе, чувствуя, как сердце эльфа бьется в унисон с его собственным. В полумраке комнаты, в этом маленьком уголке вселенной, ему более чем хватало этого для счастья.***
Междумирец проснулся от того, что в его волосах блуждали чьи-то пальцы – легкие, настойчивые. Он приоткрыл один глаз и увидел Эграсселя, который уже бодрствовал, подперев голову рукой, и смотрел на него с выражением, от которого в груди теплело. – Ты храпел, – заявил эльф, улыбаясь так, что в уголках его болотных глаз собрались лучики морщинок. – Врешь, – Междумирец попытался нахмуриться, но его губы предательски дрогнули. Эграссель рассмеялся – звонко, беззаботно, как будто в мире не существовало никаких проблем. И, возможно, так оно и было. Завтрак они готовили вместе. Вернее, пытались. Междумирец стоял у плиты, сосредоточенно помешивая яичницу, когда Эграссель обнял его сзади, уперев подбородок в плечо. – Ты ее пережариваешь, – нахмурился эльф. – Я так люблю, – просто ответил человек. – Это преступление против кулинарии. – Тогда готовь сам. – Но мне нравится смотреть, как ты стараешься. И так слово за словом, смех за смехом, пока яичница не превратилась в нечто среднее между омлетом и угольками. Они съели ее прямо со сковороды, сидя на подоконнике, зацепившись босыми ногами. Эграссель украдкой поглядывал на человека в маске, когда тот якобы не замечал. Междумирец подкладывал на тарелку эльфа кусочки получше, делая вид, что просто наелся и больше не хочет. Они пили чай из одной кружки – сначала Эграссель, делая маленькие аккуратные глотки, потом Междумирец, залпом допивая то, что осталось. – Ты все делаешь не так, – ворчал эльф, но его глаза говорили совсем другое. – Зато быстро. – Это не преимущество. – Когда каждый твой день будет проходить в одиночестве Пустоты, посмотрим, как заговоришь. И снова смех, и снова легкие толчки плечом в плечо, и снова эти взгляды – быстрые, украдкой, словно проверяющие… Вот только что? Идиллия, сотканная из мелочей – теплых, как солнечные зайчики в лесу, ненужных, как пережаренная яичница, и бесценных, как этот момент, который они наконец-то смогли разделить.***
Тени в комнате плясали под неспокойный огонек свечи. Междумирец чувствовал, как с каждым вздохом его форма становится все более нестабильной, словно утренний туман, готовый рассеяться при первом же луче света. Пустота агрессивно пыталась поглотить его. Его пальцы, еще цепко державшие Эграсселя, начали терять плотность, но он изо всех сил сжимал их, пытаясь сохранить хотя бы это прикосновение. Эграссель дрожал. Его ногти впились в плечи Междумирца с такой силой, будто пытались удержать саму реальность. – Ло... – Голос эльфа разбился о тишину, как тонкое стекло. – Я не хочу тебя терять... Пожалуйста, только не снова... Слезы, которые он так отчаянно сдерживал, наконец прорвались, оставляя мокрые дорожки на его щеках. Междумирец поднял руку, его пальцы, уже полупрозрачные, осторожно коснулись лица эльфа, стирая эти предательские капли. – Эграсса, мой свет... Мой принц, посмотри на меня. Он наклонился, его губы коснулись лба эльфа в нежном, почти невесомом поцелуе. – Живи счастливо. – Я не могу жить счастливо без тебя, Ло! – Эграссель вскинул голову, его глаза горели отчаянным огнем. – Ты мой воздух, я дышу тобой! Междумирец улыбнулся – печально, но с безграничной нежностью. – Я тоже, Эграсса... Поэтому я спас тебя. Эльф замер, слова застряли у него в горле. Что он мог сказать? Как мог спорить с этим? – Если ты уходишь… – Голос его дрожал, но был тверд. – Тогда исполни мое желание. Исполни его, чтобы я не обижался и не держал на тебя зла. – Проси все, что хочешь, свет мой... – Тебя. При свете. Без маски. Междумирец рассмеялся – тихо, с легкой грустью. – Я и так твой... И тогда Эграссель поцеловал его – нежно, но страстно, как будто пытался вдохнуть в него жизнь, передать через это прикосновение всю свою любовь, всю боль, всю тоску. Его руки скользили по телу Междумирца, запоминая каждый изгиб, каждый шрам, каждый участок кожи. Он готовил его медленно, с трепетом. Между ними нежность – священный ритуал. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый вздох – все это было наполнено таким благоговением, что у Междумирца перехватывало дыхание. Когда они слились в последний раз, казалось, время остановилось. Эграссель прижимал его к себе так крепко, словно боялся, что он исчезнет раньше, чем они закончат. А Междумирец отвечал ему с той же страстью, шепча слова любви между поцелуями, между стонами, между вздохами. И когда наступила развязка, когда их тела дрожали в последнем экстазе, Междумирец почувствовал, как его форма начинает растворяться. Он посмотрел в глаза Эграсселя – эти любимые болотные глаза, полные слез, но все еще сияющие любовью. – Я люблю тебя… Его голос прозвучал уже как эхо, а затем... Тишина. Пустота. Комната, которая совсем недолго за время своего существования, наполнялась счастьем двух сердец, бывшая такой родной, теперь казалась совершенно незнакомой. На кровати остался лишь слабый отблеск света, который вскоре погас, оставив Эграсселя одного – с воспоминаниями, с болью, но и с обещанием, что где-то, в каком-то другом мире, его Лололошка может существовать. И, возможно, когда-нибудь они встретятся снова.
Примечания:
21 страница... 5436 слов... Я стреляюсь.
Я чуть метку 18+ не забыла поставить...
