Замершая мечта

Он бежал. Ноги ступали по бескрайнему простору, где не было ни земли, ни неба, лишь мерцающая дымка, сотканная из забытых мгновений и нерожденных эпох. Его мир остался где-то позади, – или впереди? – но теперь это не имело значения. Он думал о будущем, о том, что, возможно, зря ушел... Что ждет Архей без них с Джоном? Смогут ли их друзья противостоять Отцу и победить очищение? И в этот миг Вневременная Пустошь услышала его сомнения. Она не терпит нерешительных. Его бег стал странствием сквозь слои бытия. Он мчался мимо зарождающихся звезд, видел, как из первозданного хаоса возникают миры, как каменные города вырастают на плечах ушедших цивилизаций. Он проносился сквозь войны и падения империй, сквозь века, которые еще не наступили, но уже были обречены. А потом – резкая перемена. Воздух стал густым, пахнущим гарью и металлом. Лололошка стоял посреди улицы, застывшей в странном полумраке. Город вокруг него был пуст. Не безлюдный – а будто все здесь только что исчезли. Приоткрытые двери кафе, машины с работающими фарами, но без водителей. На скамейке – раскрытая газета, шевелящаяся на ветру, будто ее бросили секунду назад. Даже звуки замерли: ни голосов, ни шагов, только далекий гул ветра, бьющегося в разбитые витрины. Что-то мелькнуло между зданий, заставляя обернуться. Смотрящий! Черный плащ, не колышущийся на ветру. Ничего не выражающее лицо – нет, не лицо, а лишь намек на него – только глаза. Глаза, которые никогда не моргали. Они горели, как два крошечных солнца, затянутых в дымку веков. В них мерцали галактики, рождались и умирали миры. А в руках у Смотрящего были часы. Старинные, с тяжелым медным корпусом, но циферблат на них был... Неправильный. Стрелки вращались то вперед, то назад, цифры перетекали одна в другую. И Смотрящий перевернул их. Они превратились в обычные, песочные… Только песок падал вверх. Лололошка почувствовал, как земля дрогнула. Небо над городом треснуло, как стекло, и на мгновение сквозь трещины хлынул другой свет – древний, нечеловеческий. Мироходец не успел ничего спросить. В следующую секунду его ждала темнота.

***

Лололошка очнулся в кромешной тьме, с ощущением, будто его череп претерпел избиение булавой. Холодный металл пола впился в щеку, когда он попытался пошевелиться. Воздух был спертым, пропитанным запахом машинного масла, пыли и чего-то еще – чего-то органического и чуждого, будто сама атмосфера здесь медленно разлагалась. Он зажмурился от резкой боли в висках, и когда наконец смог открыть глаза, перед ним предстало длинное низкое помещение, освещенное тусклым красным светом аварийных ламп. Стеллажи с провизией, техническое оборудование, медицинские препараты – все говорило о том, что это бункер, тщательно подготовленный на случай катастрофы. Но самое пугающее было в деталях: календарь на стене с последней датой, обведенной кроваво-красным, мониторы, показывающие пустые улицы. Первые дни – или часы? как можно измерять время в этом подземном аду! – он потратил на методичное исследование своего убежища. Пищевой блок содержал консервы, мешки с крупами, которые казались ему теперь сокровищами и чертежи для постройки машин, которые, судя по всему, могли помочь в выращивании культур. В медицинском отсеке нашлись аптечки с затертыми надписями и пузырьки с таблетками неизвестного назначения. Лололошка проводил ладонью по шершавой поверхности, чувствуя под пальцами пульсацию вентиляционных труб. Казалось, само это подземное убежище было живым существом, проглотившим его в последние мгновения апокалипсиса. Когда он впервые решился на выход, скафандр скрипел на каждом его движении, словно протестуя против этого безумия. Человек ненавидел каждый сантиметр этого противоестественного облачения. Резиновые уплотнители впивались в тело, оставляя красные полосы. Шлем искажал зрение, делая мир за стеклом чужим и враждебным. Но без него – только смерть. Он проверял герметичность с маниакальной тщательностью, зная, что одна микротрещина - и невидимые убийцы проникнут внутрь, разъедая плоть и разум. В сотый раз удостоверившись в надежности, Лололошка открыл дверь. Железный занавес бункера открывался со скрежетом, будто не желая выпускать своего последнего обитателя. Перед взором раскинулся город в своем новом, ужасающем обличье. Небо было желтым, как на старой фотографии, а здания выглядели неестественно нетронутыми…Улицы... Нет, это были уже не улицы, а что-то другое. Что-то жуткое… Совершенно неестественное. Воздух мерцал, искажая реальность. Лололошка шагал осторожно, чувствуя, как странная радиация лижет его скафандр, пытаясь найти лазейку. Кафе выглядело так, будто посетители в спешке его покинули – опрокинутые стулья, два полных стакана с мутной жидкостью на столе. В аптеке все лекарства оставались на своих местах, хотя витрины были разбиты. А детская площадка с раскачивающимися сами по себе качелями в полном безветрии заставила его поспешно вернуться в бункер. Дни сливались в одно бесконечное кошмарное полотно. Лололошка просыпался от собственного крика, вцепляясь в края койки, чувствуя, как пот стекает по спине ледяными ручейками. Генераторы гудели где-то в глубине сооружения, их монотонный рокот превратился в звук его собственного безумия. Иногда ему казалось, что в этом гуле есть ритм – будто кто-то стучит по трубам, передает сообщение. Но стоило прислушаться, и звук снова становился просто звуком. Он непривередливо ел консервы, от которых уже начинало тошнить. Металлическая ложка звенела о жесть банки, и этот звук разносился эхом по пустым коридорам. Все имело одинаковый привкус тлена. Он научился растягивать удовольствие, лизать крышки от банок, выскребать каждую крошку. Он искал людей. Каждые несколько дней облачался в скафандр – этот проклятый кокон из резины и металла, который скрипел на каждом движении, натирал кожу до крови, но спасал от радиации, витающей за стенами. Выходил на поверхность, в этот странный, изуродованный мир, где здания дышали, а воздух мерцал ядовитым маревом. Заходил в дома, кричал в пустоту, проверял радиочастоты. Он начал разговаривать сам с собой, точнее – с воображаемым Джоном, вспоминая их прошлые приключения. Сначала просто бормотал себе под нос. Потом начал вести полноценные диалоги. Сажал воображаемого Джона напротив, ставил перед ним банку консервированного супа, – хотя, он бы явно со своим вкусом его не оценил, – рассказывал о том, что видел. О пустом городе. О странных логических цепочках. О том, как небо иногда меняет цвет с желтого на гнилостно-зеленый. Джон смеялся над ним, спорил, иногда злился, но всегда помогал каким-то дельным советом. Он находил доказательства. В бункере был компьютер с тупым искусственным интеллектом, в городе – библиотека. А еще он нашел газету. Выцветшую, полуистлевшую. Заголовки гласили что-то о войне… А в этом говорится о фолианте, похожем на тот, который они оставили у особняка эльфов! Это был его мир. Тот самый Архей. Только... Он вымер. В одночасье вымер. Все бесследно исчезли… Никого не осталось. Сначала отказали вкусовые рецепторы – еда стала безвкусной. Потом начались галлюцинации: тени в углах бункера шевелились, когда он не смотрел. Иногда он видел Смотрящего. По ночам слышал, как кто-то ходит по коридорам, останавливается у его двери, дышит. Однажды проснулся от того, что его рука легла на холодный металл дверей бункера. Он был без скафандра… И хотел выйти даже проснувшись. Он хотел сдаться. Лололошка стоял у железной стены без защиты. Радиация пела ему колыбельную, обещала, что больно не будет. Что он просто растворится, как все остальные. Но не сделал этого. Потому что если он умрет – некому будет помнить. Некому будет рассказать, что Архей когда-то был живым. И поэтому он продолжал жить. Даже когда жить было невыносимо. Ему было одиноко… Чертовски одиноко. Будь в этом мертвом мире хоть кто-то… Хоть кто-то, с кем можно поговорить. Не его воображение, не тупой искусственный интеллект, а настоящий, живой… Да хоть кто! Лололошка не расист, если выбора не будет – и с гноллом поговорит. Мир хотел его смерти. Не просто так, не случайно – а с холодной, методичной жестокостью. Архей, когда-то такой знакомый, теперь охотился на него, как живой организм отторгает инородное тело. Радиация была первой. Она просачивалась сквозь малейшие микротрещины в скафандре, оставляя на его коже зудящие красные полосы, будто невидимые когти медленно вспарывали плоть. Иногда по ночам он просыпался от жжения – казалось, будто под кожей ползают тысячи муравьев, и нет сил их стряхнуть. Он скребся до крови, но облегчения не наступало. Воздух снаружи был тяжелым. Если долго стоять под открытым небом, он начинал давить, проникая даже сквозь фильтры скафандра. Дышать становилось тяжелее, тело ломило, а в ушах звучали голоса – шепчущие, зовущие, обещающие, что стоит только снять шлем, и все это закончится. "Открой лицо, подыши. Разве ты не устал?" Дома предавали его. Он заходил внутрь в поисках еды, медикаментов, хоть каких-то следов жизни – и двери захлопывались сами, будто невидимые руки решали пошутить. Однажды целое здание сложилось, как карточный домик, едва не похоронив его под обломками. Он выбрался, царапая руки о битое стекло, и тогда впервые закричал – не от боли, а от ярости. А потом еще и музей. Сначала он не понял, что случилось. Просто щелчок – едва слышный, механический, как звук срабатывающего замка. Потом – оглушающий сигнал тревоги. Музей защищал свои сокровища даже после конца света. Железные завесы упали, отрезая пути к отступлению. Ноги отказались держать. Лололошка бессильно рухнул вниз, ударившись спиной о металл. Воздух вырвался из легких с хриплым всхлипом. В глазах поплыли темные пятна, но он тут же вскочил, бросился искать выход. Скафандр начал пищать. "Заряд батареи: 15%" Лололошка бил кулаками по дверям, пока суставы не начали кровоточить. Кричал, надрывая горло, но знал – никто не услышит. Никто ему не поможет… Лололошка медленно сполз на пол, прислонившись к стене. Все. Он закрыл глаза. Мысли текли медленно, как густой сироп. Так вот как это заканчивается. Не в бою, не с оружием в руках. В темноте. В одиночестве. Он почти рассмеялся… И рассмеялся бы, если бы не предательская гипервентиляция. Грудная клетка вздымалась слишком быстро, слишком резко. Каждый вдох был короче предыдущего, как будто кто-то сжимал его легкие в кулаке. Голова закружилась – мир поплыл, края зрения подернулись серой пеленой. Пальцы онемели, начали покалывать, будто тысячи игл впивались в кожу. Сердце колотилось как бешеное, пульс отдавался в висках, в горле, даже в глазных яблоках. Дыхание вырывалось само, короткое, поверхностное, как у загнанного зверя. Тошнота подкатила волной. Он попытался прижать ладони ко рту, пытался… Но чертов скафандр не дал это сделать! Лололошка уже и сам не понимал, он задыхается от переизбытка кислорода или от его недостатка. Темнота по краям зрения сжималась. Умирать страшно… И тогда – вспышка. Ослепительная, белая, как молния, но без грома. Лололошка зажмурился. Когда он снова открыл глаза, перед ним стояла девушка. Она сняла железный занавес… Что-то говорила про глупость и… Лололошка не особо слушал. Очередная галлюцинация или действительно кто-то живой, кроме него? Он не мог в это поверить… А ведь его спасли! Он и правда спасен! И не может задать вопросы, потому что скафандр садится… Но главное – он не один! Значит, кто-то живой все же остался… Но как она дышит без… Да хоть какой-нибудь защиты от радиации? Это Лололошке еще предстояло выяснить. А пока пора обратно в бункер…