Замершая мечта

Бункер гудел. Не просто гудел, а вибрировал каждой металлической пластиной, каждой ржавой трубой, каждой потускневшей лампочкой. Гудел самой своей сутью, защищая от концентрированного времени, которое, казалось, просачивалось сквозь стены, словно яд, медленно, но неуклонно пожирающий рассудок. Лололошка был готов поклясться, что чувствовал это всем своим существом – тягучую, липкую энергию, стремящуюся растворить его в вечном ничто. Редкие разговоры с Лайей – это она вытащила его из музея – помогали сохранять рассудок… Но вопросов становилось все больше. Он закрыл глаза, пытаясь воспроизвести в памяти их последний разговор. «Ты не должен отвязаться», – повторяла она она. Но почему? По рассказам Лайи он понимал, что организация плохая… Понимал, что отвязка необратима… Но она бы решила целый ряд его проблем! Нет… Так нельзя. Он уже согласился работать с Организацией… Уже водит ее за нос и получает ответы. Пока этого достаточно. Лололошка повернулся к железной, бездушной стене. Он помнил день, когда Архей еще был живым. Солнце, падавшее на траву. Смех друзей, который теперь казался чужим, нереальным. Если он отвяжется – останется ли он тем же человеком?.. Нет, он уже другой… Тот Лололошка навсегда похоронен в песках времени. А этот… Этот, как всегда, разгребает проблемы. Что с ним будет, если он отвяжется? Умрет ли из-за того, что он мироходец? Он сжал кулаки. Его мысли уже были искажены последствиями одиночества… Деятельность просто тормозила процесс схождения с ума, но не останавливала. Задумываясь над этим, Лололошка понимал, что забывает слова, лица, даже в собственном имени уже не уверен! Может, Малецки был прав? Может, лучше отсечь гниющую часть, чем медленно сходить с ума? Что он потеряет в отвязке, кроме жизни? Важна ли вообще жизнь, когда все вокруг мертво? Почему он вечно пытается всех спасти, но никто никогда не спасает его? Почему на него валятся все проблемы Вселенной с ее проклятым порядком? Он ведь просто обычный человек… Он мало знает о мирохождении, а о способностях Первых – еще меньше. И Вальдхар ничего не рассказывает… На секунду Лололошка задумался о Тадмавриэле. Для него смерть ветки практически никак не сказалась… Эльф, который пережил гибель целого мира, но остался собой – самовлюбленным подонком. Но Тадмавриэль – не человек. Его и эльфом с натяжкой назвать можно! Его душа не связана оковами смерти. А Лололошка? Концентрированное время убьет его быстрее, чем он перечислит имена всех знакомых ему автоматонов! Я помню, как болели ноги, когда я бежал по Пустоши…. Я помню, как пахло кровью, когда Эграссель умирал. Я помню, встретил первый рассвет в этом Архее. Если я откажусь от Времени – останется ли что-то от этого? Будут ли эти воспоминания так же ценны? Отвязаться от Времени. Звучит заманчиво, как избавление от мучений. Но в то же время – как предательство самого себя. Время, пусть и концентрированное, искаженное, безумное, – это то, что связывало его с миром, с прошлым, с теми крупицами воспоминаний, которые он бережно хранил в своем израненном сознании. А если это единственный способ узнать правду? Тадмавриэль выдает информацию по крупицам… В океане пустот его познаний мироходцу они казались еще меньше тех крупиц скинта, которые он обменивал на рассказы старого нарцисстичного маразматика. Организация знала, почему Время умирает. Она буквально сама уничтожает ветки. У них есть информация практически обо всем, доступ к любой временной точке… А Лололошка вынужден сидеть в четырех железных стенах, собирая картину по песчинкам. Он долго сомневался… Он часто думал об этом… Но когда это решение стало единственным, когда он сам к нему пришел, Лололошка испугался. Испугался судьбы, предоставившей ему выбор без выбора, испугался Организации, испугался… Снова все потерять. В последний момент Лололошка запаниковал. Он не готов. Его практически силой уложили на кушетку. Вокруг сновали фигуры в белых халатах, их движения были выверены и точны. После введения ингибитора Лололошка чувствовал, будто проваливается… В бездну. В ледяную, обжигающую бездну. Она, как вода, щекотала пузырьками, но больно колола, разрезая тело. Холод пронизывал каждую клетку, замораживая память о прожитых днях. Лололошка почувствовал, как воспоминания, словно осколки льда, начали отслаиваться от его сознания. Нет, нет, нет! Нельзя терять воспоминания! Ни за что! Лололошка видел вспышки света перед глазами – обрывки памяти, ускользающие в никуда. Той самой, что, казалось, к нему уже никогда не вернуться… И он не мог их поймать, не мог ухватиться за них. Не мог вспомнить. Лололошка замер. Тишина, звенящая в ушах, была оглушительнее любого грома. Привычный ритм мира, гул цивилизации, шепот ветра – все словно выключилось, оставив его одного в пустоте. Он попытался вдохнуть, но воздух не наполнял легкие. Мироходец ощутил на себе дыхание небытия – чудовищную, кристально ясную перемену. Время покидало его, как вытекающая из раны жизненная сила. Оно уходило не украдкой, а с хирургической точностью – его вырезали из ткани реальности Лололошки по кусочкам. Началось все с малого: легкое онемение, словно иголочки покалывают кожу. Это был первый признак, что что-то ломается. Тончайшие связи со временем пошли в ход. Они отрывались одна за другим, отсчитывая секунды… Сотни тысяч секунд единовременно. Тик… Так. Тик… Так. Затем – невыносимая ясность. Звуки мира стали резче, краски – кричащими, как будто кто-то выкрутил все настройки на максимум. Лололошка видел каждую пылинку в воздухе, слышал каждое биение своего сердца, – единое с Временем, бьющееся в такт каждого тика, – чувствовал, как по венам течет кровь. Слишком много, слишком ярко, слишком… Реально. Время покидало его, как сломанные шестеренки в сложном механизме. Он понимал, что происходит, ощущал каждую поломку, каждый сбой. И осознание этого было мучительнее любой боли. Тело стало восприниматься как чужое, словно скафандр, который вот-вот треснет под давлением. Он чувствовал тяжесть каждой кости, натяжение каждой мышцы. Движения стали неестественными, словно кукольные, подчиняющиеся неведомой силе. Он больше не был связан с прошлым или будущим. Он был заперт в вечном настоящем, в бесконечном моменте умирания, который никак не заканчивался. Было страшно… Лололошка не был готов жертвовать, чтобы спасти всех... Боль. Обжигающая боль. Миллиарды огненных игл лезут под кожу, царапают кости, вонзаются в грудь. Чувствовал ли он что-то подобное раньше…? Откуда это странное чувство дежавю от секундной боли?.. Бесконечный бой часов смолк. Лололошка ничего не ощущал, ничего не чувствовал… Кроме потери. Словно у него украли что-то очень ценное… По щекам без контроля текли слезы. Всего раз… Он хотел, чтобы всего один-единственный раз спасли его.

***

Тело горело, потом леденело, кожа покрывалась мурашками, будто десятки ядовитых змей впивались в нее одновременно. Он сжался в комок, пытаясь удержать хоть каплю тепла, но его руки были чужими – деревянными, негнущимися. Дышать было тяжело. Вдох – слишком долгий, выдох – слишком резкий. Сердце колотилось, как загнанный зверь, то замирая на несколько секунд, то бешено ускоряясь, будто пытаясь вырваться из груди. Он не чувствовал времени. Но чувствовал, как оно уходит – уносит с собой ритм, порядок, саму пульсацию жизни. Мысли расплывались, как чернила в воде. Он пытался вспомнить, кто он. Лололошка? Да, вроде бы. Мироходец? Возможно. Человек? Этот вопрос повис в пустоте. Потому что люди дышат. Люди чувствуют. Люди помнят. А он – ничего. Из груди вырвался беззвучный измученный стон. Больно. Страшно. Одиноко. Все приходят в этот мир в одиночестве… И в одиночестве его покидают. Никто не может разделить страх перед смертью… Никто не утешит. – Тш-ш…Держись... Все прошло хорошо. – Тихий, нежный голос, казалось, звучал над самым ухом. Лололошка не знал, чей он. Может, это был бред. Может, последний крик умирающего разума… Но он цеплялся за него, как за спасительную нить. – Ты не один. Лололошка зажмурился… Это были те самые слова, которые он так желал услышать… Ему хотелось верить этому странному голосу, хотелось его почувствовать. Это точно игра рассудка… Жестокая игра… Воплощая его не высказанные желания, чьи-то руки коснулись щеки человека. Легкие, нежные, будто сотканные из весеннего ветра. Они поглаживали, касались его лба, подбородка, щек, ушей… Холодок прикосновений скользнул по шее перед тем, как созданный сознанием призрак убрал руки. Затем приятный махровый холод повторил ранее проложенный маршрут. Как… Хорошо… Боль отпустила. Дыхание выровнялось, а безумное сердце успокоилось, выровняв пульс. Впервые за долгие годы Лололошка почувствовал себя достаточно спокойным… Достойным немного отдохнуть. Он все чувствовал – уже не время, не страх, просто ласку. Успокаивающую, родную… Лололошка поддался, закрыл глаза. Он уснул – глубоко, без снов, без кошмаров, – как ребенок. Как тот, кого наконец-то спасли.