Замершая мечта

У Лололошки было столько проблем: Стелла, Лайя, Вальдхар, Тадмавриэль, Организация, конец времени, распавшийся на множество Смотрящий… А он просто сидел рядом с Эграсселем, положив голову ему на плечо, и смотрел, как тот заполняет документы. Эграссель отличался от того эльфа, что был в воспоминаниях… Даже Междумирец запомнил его другим. Разница была едва уловима… Но имея столько воспоминаний с таким разным, но всегда одним и тем же Эграссой, подсознательно улавливались перемены. Человек прекрасно понимал, что его изменила Пустота… Оставшись в ней в одиночестве, ты просто начинаешь медленно – капля за каплей – терять рассудок. Если сравнить Эграссу с ним, то эльф еще неплохо держится! – Ты не спишь там? – Послышался обжигающий шепот над самым ухом. Лололошка вздрогнул. Казалось, между ритмом собственного сердца он слышал каждый звук – как шелковые волосы Эграсселя скользнули по спине, как тот дышал, как гудела настольная лампа… – Нет, не сплю… – Лололошка поднял голову, встречаясь с болотными, покрасневшими от долгой работы глазами. – Тебе нужно отдохнуть. – Не беспокойся обо мне, я в порядке, – Эграссель улыбнулся, прикрывая усталые глаза. Он никогда не умел отдыхать… – Тогда отвлекись на меня. – Не унимался Лололошка. – Нам бы решить, что делать с выжившими в этой ветке… Сейчас это моя головная боль номер один. Эльф откинулся в кресле, измученно потирая глаза. – Ты постоянно взваливаешь на себя ответственность за других… – Пробубнил он себе под нос. – Кто, если не я? – Меланхолично отводя взгляд, ответил человек. А ведь действительно – никто. Междумирец научил его быть нужным… Вернее даже обязал. Чувство бесполезности для Лололошки все равно, что пытки одиночеством. – Раз уж мы договорились делить ответственность до конца, то теперь мы вдвоем… – Эграссель взъерошил каштановые кудри. Лололошка невольно поддался на этот жест, возвращая голову на чужое плечо. Приятно было чувствовать, как тонкие пальцы путаются в волосах, задевая кожу на затылке, а следом поглаживая ее. – На тебе и без того целая организация, Эграсса… Просто скажи, что делать с ними. Если они – команда, то роль "исполнителя" ему подходила больше всего… Привык уже, а менять что-то слишком поздно. – Лайя вернется, Стелла тем более… – Начал перечислять эльф через несколько секунд. – Вальдхар не будет рад встрече со мной, уж лучше и дальше мертвым считает, а отец… Я был бы бесконечно благодарен, если бы ты выполнил свое задание. Убить Тадмавриэля… Вот как… Лололошка должен был за эти несколько дней привыкнуть, что находится рядом с действующим директором Организации и ее создателем. Той самой организации, которая была жестока и милостива одновременно. В их последнюю встречу… Когда эльф принял решение умереть… Тогда Эграссель был готов убить своего отца, чтобы остановить заражение, но почему он хочет этого сейчас, когда у него не осталось сил? Этот вопрос Лололошка озвучил. – Выжившие в мертвых ветках создают парадоксы в живых из-за испускаемых вибраций, – как можно проще ответил Эграссель. – Дай угадаю, продолжительность жизни на это тоже влияет? – Сложив в голове слова Малецки и только что полученную информацию, уточнил Лололошка. – Верно. Жизнь – это время. Искра – это время. Поэтому чем дольше ты живешь, чем сильнее твоя искра, тем сложнее отвязаться от времени. Эльф не стал продолжать тему. Видимо, эта информация досталась Организации с немалым количеством жертв. Лололошка вздохнул. Вроде он не работал, а голова все равно гудела… Но рядом с Эграссой было так спокойно. Само Время терялось, когда они просто были рядом – не важно что при этом делали, разговаривали ли или просто сидели вот так в тишине… Человек понимал, что он слишком быстро привязался. Но прекрасно знал, что сделал это сам. Ему не требовалось много времени, чтобы начать доверять незнакомцу, а здесь речь идет о его лучшем друге… Да, из забытого прошлого. Да, за это время эльф изменился, но ведь и он тоже стал другим. Они оба были покалечены временем. – Ты продолжишь убирать ветки? – Этот вопрос даже обдуматься толком не успел в пустой голове, как уже сорвался с губ. – Только те, где последствия парадоксов разрушительны, – Голос Эграсселя был очень тихим, далеким, но для Лололошки он звучал громче набата. – Почему этим не занимается Смотрящий? – Он создает древо времени, окутанное нитями переплетающихся судеб. – Эльф вяло поднял руку, выводя в воздухе магией древо, полностью состоящее из тонких нитей. – Когда ветка заболевает и отмирает, он не может ее убить или закончить… Время триедино. Оно есть прошлое, настоящее и будущее одновременно. Если Смотрящий уничтожит большую ветку, пострадает все древо – от корней до самых далеких почек. Лололошка с восхищением наблюдал, как искусно тонкие пальцы выводят тончайшие узоры из магии, наглядно демонстрируя твои слова… И не мог не думать о том, что эти же пальцы побывали в нем. Он с трудом оторвал взгляд от легкого сияния магии, чтобы посмотреть на то, как оно ложится на прекрасного эльфа. Отвернись. Это навязанные памятью ощущения. Но Лололошка не слушал собственные мысли. – Я бы хотел попробовать все сначала… – Неожиданно сказал он. Эграссель, до этого смотрящий каким-то слишком тоскливым взглядом на переплетение судеб в древе времени, моргнул несколько раз, словно пробуждаясь, а затем развеял магию, поворачивая голову к человеку. – Хочешь стать Междумирцем? – Испуганный голос эльфа звучал чуть громче обычного. Его золотистые брови подпрыгнули вверх, а болотные глаза непонимающе смотрели на мироходца. – Нет. – Категорически ответил он. – Хочу побыть Лололошкой, чтобы прожить все самостоятельно. Понять, чего я сам хочу больше – быть твоим другом или возлюбленным. Казалось, эти слова застали Эграсселя врасплох. Он несколько раз открывал и закрывал рот, пытаясь найти подходящие слова. – Я рад это слышать, – в конце концов произнес он. Лололошке было очевидно, что у Эграсселя есть к нему чувства… И он не хотел ранить их, путаясь в своей памяти. Он знал, что Эграссель примет любой ответ, что не будет навязываться в случае отказа… Но, во-первых, неизвестно, сколько у них осталось до абсолютного конца, во-вторых Лололошка вроде как для себя определил, что ему дорога Окетра… А теперь, имея память, он понимал, что это не идет ни в какое сравнение с тем, что было когда-то с Эграссой. Хотелось отмотать время вспять, прожить все заново, не стирая память, не ошибаясь, без постороннего вмешательства. Быть Лололошкой от начала и до конца. Его голова тяжело лежала на плече эльфа, словно наполненная не мыслями, а свинцом. Пустота. Не та, что приходит после бури эмоций, а странная, бездонная – будто кто-то выскоблил изнутри все до последней искры. Руки лежали на коленях, пальцы слегка подрагивали, вырисовывая в воздухе бессмысленные фигуры – лишь бы как-то их занять, куда-то деть. Дыхание ровное… Слишком ровное. Поверхностное. Словно он боялся лишний раз полной грудью ощутить тот самый тонкий шлейф благоухающего эльфийского дерева. Эграссель не шевелился, позволяя ему просто спокойно использовать свое плечо. Лололошка закрыл глаза, пытаясь прислушаться к собственным чувствам. Ну вот и кем я должен быть для него? Другом? Но тогда что означали эти обрывки воспоминаний, где их губы сливались в поцелуях, а руки искали друг друга в темноте? Возлюбленным? Но как можно любить, как быть с тем, что они друг другу совершенно чужие? Он почувствовал, как Эграссель осторожно поворачивает голову, и его волосы слегка коснулись его лба. – Эй, Ло, – Осторожно позвал обеспокоенный эльф, явно не в первый раз. – Ты в порядке? – Его голос прозвучал тише шелеста страниц, как будто он боялся отвлечь его от важных размышлений. Лололошка не ответил. Он просто прижался сильнее, как будто в этом прикосновении могла скрываться разгадка. Может быть, ему не нужно было выбирать. Может быть, можно было просто остаться здесь – в этой тишине, где не было ни прошлого, ни будущего, ни необходимости решать. Только плечо Эграсселя под щекой. Только их дыхание, постепенно синхронизирующееся. Только этот странный покой, который не был ни дружбой, ни любовью, а чем-то более глубоким, для чего в языке не находилось слов. И когда эльф осторожно обнял его за плечи, Лололошка наконец перестал думать. Он принял решение.

***

В бескрайней Пустоте, где время теряет всякий смысл, а пространство вовсе исчезает, голос живого существа прорезал тишину острым клинком. Гость, осмелившийся проникнуть в этот запретный уголок бытия, знал, что не один. – Смотрящий. – Эхо разнеслось, резонируя с самим отсутствием. Под ногами нет ни песка, ни камня, ни даже абстрактной поверхности. Стоит потерять решительность, как отправишься в бесконечное падение в никуда. – Я знаю, что ты меня слышишь. Бесполезно притворяться, что тебя здесь нет. Попытки гостя обратить на себя внимание продолжали быть безуспешными. – Я уничтожу все известные ветки, если ты не появишься! Мне плевать, сколько парадоксов это вызовет! И вот, разрывая границы Пустоты, ощутился взгляд. Холодный, пронзительный, всевидящий – взгляд Времени. – Спасибо… И прости, я не хотел тебе грубить. Проницательный гость Пустоты почувствовал на себе понимающий взгляд. Он сделал несколько шагов вперед, предпочитая не стоять на одном месте. – Я хочу заключить сделку.

***

Солнце сочилось сквозь тонкую ткань занавесок, окрашивая комнату в багряные тона уходящего дня. Пылинки, словно золотые искры, танцевали в его лучах, беззаботно кружась в преддверии ночи. На кресле-качалке сидел он, неподвижный, словно изваяние, выточенное временем и тоской. В глазах – отблеск бесконечных лет, в которых, казалось, затерялась его душа. Веками он жил среди них, среди стремительно меняющегося мира, среди существ, чьи жизни вспыхивали и гасли, как поденки. Он наблюдал, учился, притворялся, но никогда не принадлежал. Его сердце, выкованное из ожидания, билось в унисон с течением времени, с каждым годом приближая его к той самой дате, к тому самому моменту, который определял его существование. Любовь… Она была одновременно его проклятием и его даром. Любовь, столь всепоглощающая, что ради нее они оба были готовы на отчаянный шаг – заключить сделку с самим Временем. Коснуться этой хрупкой ткани, сплетенной из мгновений и возможностей, было безумием, почти богохульством. Но когда любовь возносится до таких вершин, когда она становится единственным смыслом, разве остается место для благоразумия? Время… оно было жестоким и милосердным одновременно. Оно забрало одного, оставив другого ждать. В Пустоте, где эхо вечности разносило лишь отголоски его надежды, он ждал. Веками. Пока не настал час вернуться в мир, где изменилось все, и одновременно ничего. Но даже тогда ожидание не закончилось. Он продолжал жить, вплетаясь в ткань нового общества, наблюдая за его взлетами и падениями, за его суетой и радостью, оставаясь при этом невидимым, неприкасаемым. Он словно был призраком прошлого, застрявшим в настоящем, привязанным к одной единственной цели. К одной замершей мечте. Каждый год, в один и тот же день, в один и тот же час, он приходил туда. На то место, где надежда переплеталась с отчаянием, где реальность граничила с иллюзией. Под палящим солнцем или проливным дождем, смывающим последние капли сил… Он всегда был там и ждал. Он ждал его. Того, кто был его светом, его смыслом, его единственной любовью. Того, чье возвращение он оплатил веками одиночества и тоски. Того, кто мог и не помнить, кто мог и не прийти. Уверенность… Ее не было. Лишь глухая надежда, тлеющая в глубине сердца, последним угольком в остывшем костре. Он не знал, узнают ли его. Не знал, сохранятся ли воспоминания о той любви, что была сильнее времени. Не знал, будут ли взаимны его чувства. Но он продолжал ждать. Год за годом. День за днем. Минута за минутой. Капля за каплей. В этом ожидании и заключалась его жизнь, его единственная цель. Он был обречен на вечное ожидание, обречен на любовь, обречен на надежду, даже если она была пустой. Ветер шептал ему слова утешения, солнце согревало его озябшую душу, дождь смывал накопившуюся боль. Они жалели бедного участника и свидетеля вечной истории, написанной на песке времени. Бывало, он замечал его мимолетно в толпе, бросался на поиски, но тщетно. Иногда казалось, что он ждет напрасно… В такие моменты одиночество ударяло особенно сильно. Ему снились сны. Чаще, конечно, кошмары. Прошло много лет, сменились столько поколений… Что отчаяние слушала голос лукавого, позволяя сознанию вредить себе, напоминать, что живой. На самом краю напоминать, что есть смысл жить. Очередное 2 мастоса заканчивалось, вот-вот угрожая передать права третьему. Звезды проклевали темное покрывало неба, украшая ночной купол над Архея серебристым сиянием. Ночь была особенно теплой… Хотелось задержаться еще немного. Прогуляться по изученным вдоль и поперек тихим улочкам, взять кофе и посидеть на скамеечке в сквере. Бесцельно наблюдать, как облачко пара от горячего кофе танцует, растворяется прямо перед лицом. И в этом облачке увидеть желанный силуэт. Белая кофта, неизменно голубой клетчатый шарф и… Стаканчик с напитком падает на брусчатку, расплескивая содержимое. Однако, владельца это уже не волновало. Он подбежал к человеку, нерешительно замерев всего в нескольких шагах. А тот лишь покачал головой. Засмеялся. Сделал оставшиеся шаги, заключая эльфа в долгожданные объятия. – Я вернулся, – просто известил Лололошка. Глубина этих слов не достигла Эграсселя, который уже успел расплакаться от чувств. Ему было все равно, что скажут дальше. Все равно, если отвергнут… Главное, что он здесь. – Эграсса? – Позвал человек, успокаивающе поглаживая эльфа по спине. Тот отозвался коротким мычанием. Он все слышит. Он готов. – Ты все еще… – Лололошка запнулся, пытаясь подобрать слова. К его счастью, Эграссель прекрасно понимал, что он хочет сказать. На столько, что озвучил все варианты, перебираемые мироходцем в голове. – Я все еще люблю тебя, хочу быть с тобой, хочу просыпаться и засыпать вместе, готов путешествовать в любые миры, какие скажешь, готов… – Кхм… Достаточно… – Прервал его воодушевленную речь человек. На улице было темновато, но Эграссель заметил, как Лололошка покраснел. – Тогда… Давай попробуем. – Мироходец снял солнцезащитные очки. – Давай попробуем найти наше счастье друг с другом, а не друг в друге.