«След на коже»

Ланда, уткнулся в телефонную трубку, с типичной для него вежливой, но отстраненной сосредоточенностью выслушивал тревожный лепет миссис Эберхардт. Альдо тем временем рыскал по кухне. Голод и усталость окончательно вывели Альдо из себя. Пока Ланда, стоя у телефона, с неестественной нежностью в голосе обсуждал с миссис Эберхардт план «стерилизации, как только Луна закончит кормить», Альдо громко роется в холодильнике. Ганс благополучно не замечал вопросы Альдо о еде, поэтому сам виноват. Рейн находит остатки холодной курицы, сыр и бутылку пива. Усевшись за кухонный стол с этой добычей, он начинает есть. — ...да, я понимаю, что это естественно, миссис Эберхардт, — говорил Ланда, отвернувшись к стене, — но мы должны думать о её здоровье. Неограниченное размножение... это путь к вырождению. Да, именно.. Альдо откусил кусок курицы, громко чавкая, и не выдержал. Голос с сильным чисто амереканским южным акцентом прозвучал громко и ясно в тишине квартиры: — Можно вывезти фашиста из Рейха, но Рейх из него – никак. Прям евгеника для кошек. Мастер расовой гигиены блядь. В трубке – мёртвая тишина. Ланда замер, его спина сразу напряглась, он слышал, как дыхание миссис Эберхардт с другой стороны стало резким и прерывистым. — Миссис Эберхардт? — быстро, с внезапной тревогой в голосе, произнес Ланда. — Извините, это... это мой друг. Он у меня в гостях. Офицер... Вернулся с тихоокеанского театра. У него... проблемы с головой. Посттравматический синдром. Говорит всякий вздор. Прошу вас, не обращайте внимания. Альдо, услышав это, чуть не подавился пивом. «Проблемы с головой»! Он закашлялся, но промолчал, наслаждаясь зрелищем, как Ланда лихорадочно выкручивается. Из трубки донесся тихий, дрожащий голос. Ланда слушал, его лицо стало каменным, но в глазах промелькнуло что-то похожее на... стыд? Или попросту расчёт, как лучше сгладить ситуацию. — Нет, нет, миссис Эберхардт, он не это имел в виду, — говорил он, голос стал ещё мягче, почти ласковым. — Он имел в виду... жестокость природы. Да.. Война его изменила. Он видит врагов везде. Даже в... в персидском коте. — Он бросил убийственный взгляд на Альдо, который лишь злорадно отхлебнул пива. — Я приду завтра утром, заберу Луну и... её потомство. Да, большое вам спасибо за заботу. Вы — ангел. Извините ещё раз за беспокойство. Спокойной ночи. Он медленно повесил трубку и обернулся. Его лицо было бледным, а глаза горели холодным, бездонным гневом. Но не на Альдо. Скорее, на ситуацию. На собственную оплошность. — Альдо, она еврейка, — тихо сказал он, как бы самому себе. — Её семью... Я не знал, что она так остро... Слова «Третий Рейх», «фашист»... для неё это не шутка. Альдо отставил бутылку. Злорадство мгновенно улетучилось, сменившись тяжёлым, неприятным осадком. Он хотел уколоть Ланду, а не травмировать какую-то старушку, которая просто любила кошек. — Ну сорри, — хрипло ответил он. — Я не знал. — Разумеется, не знали, — отрезал Ланда, его голос снова стал ровным и безэмоциональным. — Потому что вы не думаете. Вы просто стреляете словами, как из дробовика. — Он подошёл к столу и сел напротив. — Теперь, благодаря вашему остроумию, мне придётся завтра играть роль сочувствующего друга, который ухаживает за безумным ветераном, чтобы не потерять единственного человека в этом городе, которому я могу доверить ключ от своей квартиры и свою кошку. Альдо не нашёлся, что ответить. Он снова всё испортил. Но уже по-крупному. Ланда был прав — он не думал. — Ладно, — пробормотал он, отодвигая тарелку. — Извинение бабуле передашь? — Мои извинения ей не нужны, — сухо сказал Ланда. — Ей нужна уверенность, что её сосед — не нацистский выродок, а просто несчастный человек с невезучими друзьями. Завтра я эту уверенность ей предоставлю. — Он вздохнул и потёр переносицу. Внезапно он выглядел смертельно усталым. — А сейчас, капитан, если вы закончили свой набег на мои продовольственные запасы, я предлагаю нам обоим лечь спать. У меня две спальни. Вы можете выбрать любую. Только, ради всего святого, не курите в доме. Луна и так теперь, наверное, ненавидит запах табака. Он встал и вышел из кухни, оставляя Альдо одного с чувством вины, которое было хуже многого. Ланда, не сказав больше ни слова, развернулся и направился по коридору, явно намереваясь умыться ледяной водой и привести мысли в порядок. В его движениях была автоматическая расслабленность человека, долгое время жившего в одиночестве. Он толкнул дверь в ванную, но не закрыл её — старый рефлекс, когда в квартире никого нет, а кошка любит сидеть напротив ванной как охранник. Альдо, всё ещё кипя от собственной оплошности и необходимости действовать, через минуту двинулся следом. Ему нужно было умыться, смыть с себя пот и пыль этого бесконечного дня, запах страха и библиотечной пыли. Он не постучал. Просто толкнул дверь, которая не была заперта. И замер на пороге. Ланда стоял спиной к нему, уже сняв пиджак и жилет, его руки были подняты, чтобы снять рубашку через голову. Ткань задралась, обнажая спину. Это своеобразная карта войны, не той, что велась на полях. Через всю спину, от правой лопатки до поясницы, тянулся длинный, толстый, страшный шрам — заживший, но неровный, бугристый, явно от глубокого и грязного ранения. Похожего на пулевое или осколочное, но… обработанного кое-как, без должного ухода. Рядом виднелись ещё несколько более мелких, старых следов. Но это был не главный шок. Главным было то, что покрывало кожу вокруг основного шрама и на боках, ниже рёбер. Это были следы от ударов. Не от осколков. От чего-то гибкого и тяжёлого. От плети, или, что более вероятно, от резиновой дубинки. Они образовали жутковатый, перекрывающийся узор синевато-багровых и белесых полос — старых, заживших, но навсегда вписанных в плоть. Не были раны, полученные в бою. Это скорее следы наказания или допроса. Ланда услышал шаги и быстри обернулся, всё ещё с застрявшей на половине рубашкой. Его лицо, обычно такое контролируемое, на секунду исказила паника. Он рывком стянул рубашку вниз, скрывая спину, и повернулся к Альдо уже полностью одетым, если не считать расстёгнутого ворота. — Дверь, капитан, — его голос был низким, хриплым, в нём не было ни капли обычной иронии или превосходства, только сдавленная ярость. — В цивилизованном мире для её использования существует два варианта: постучаться или закрыть её с другой стороны. Альдо не отводил взгляда. Шок от увиденного пересилил и злобу, и смущение. — Это что… это от кого? — глупо спросил он, не в силах выбросить из головы жутковатый узор. — Это не ваше дело, — отрезал Ланда, его глаза стали узкими щелочками. — Выйдите. Или войдите и закройте за собой, если вам так уж не терпится составить каталог моих старых травм. Альдо вошёл и захлопнул дверь. Тесное пространство ванной наполнилось напряжением. — Это американцы? — не унимался он. — После того как ты сдался? Они тебя так… «допрашивали»? Ланда резко повернулся к раковине, плеснул себе воды в лицо. — Не все ваши соотечественники, капитан, были столь же благородны, как вы, ограничиваясь художественной резьбой по лицу и... ну вы помните, — выдохнул он с нескрываемой печалью. Его руки слегка дрожали. — Некоторым требовались более… осязаемые доказательства. Или просто хотелось выместить злобу. Считайте это моим личным Нюрнбергом, проведённым в подвале полевого штаба. Теперь, если вам не нужна ванная, освободите её. Но Альдо не уходил. Картина битого, изувеченного Ланды, которого он всегда представлял себе неуязвимым пауком в центре паутины, не складывалась в голове. — И ты… просто так это стерпел? Ланда наконец посмотрел на него в зеркало. В его отражении было что-то сломленное и в то же время бесконечно опасное. — Что вы предлагаете, капитан? — спросил он с ледяной вежливостью. — Чтобы я им рассказал о своих правах? Или чтобы я, как вы, начал вырезать свастики на их лбах? Нет, я стерпел. Потому что это была цена за жизнь. За возможность оказаться здесь. И это, — он резко ткнул пальцем в сторону своей спины через ткань рубашки, — …это ничто по сравнению с тем, что я готов был стерпеть, чтобы выжить. Теперь вы всё знаете. Вы удовлетворены? Можете добавить этот пункт в своё досье на «фашистского ублюдка». Альдо долго молчал. Ненависть, злорадство — всё это куда-то утекло, оставив после себя тяжёлый, неудобный осадок. Он видел перед собой уже не просто врага, он лицезрел пред собой и жертву, и палача в одном истерзанном, немолодом теле. Для Рейна было невыносимо сложно понять все, когда одним глазом он уже спал. — Ладно, — буркнул он, отводя взгляд. — Ванная твоя. Я… подожду на кухне. И, Ланда… — он запнулся, но всё же выдавил: — …насчёт кошки. Про бабку. Я… сорян. Это было тупо. Он вышел и плотно закрыл за собой дверь. В коридоре он прислонился к стене, пытаясь перевести дух. В голове, поверх планов о бриллиантах, миссис Эберхардт и полиции, теперь навязчиво стоял жуткий узор из рубцов на бледной коже.