Глава 2
18 марта 2025 г., 23:05
Когда я достиг восемнадцати лет и окончил нежно любимый Хогвартс, мои родители решили определить меня в университет города Ингольштадта, находящегося в Верхней Баварии – для завершения моего образования отец счел необходимым, чтобы я ознакомился с иными обычаями, кроме отечественных. Уже назначен был день моего отбытия и куплен портключ до ворот самого университета, но, прежде чем он наступил, в моей жизни произошло первое несчастье, словно предвещавшее все дальнейшие.
Но для начала я поделюсь теми изменениями, что произошли в нашей семье. Однажды, на исходе четвертого года обучения, мы с Гермионой прощались на перроне, обещая непременно писать друг другу летом, а моя мать, всегда желавшая иметь прелестную девочку, не смогла пройти мимо девочки из маггловской семьи, к тому же весьма бедной, когда увидела нас вместе. Они уже были во всем знакомы заочно, из моих рассказов, так что мама была рада наконец ее увидеть. Во всем она напоминала ей ее саму в ранние годы – тот же пытливый живой ум, доброе сердце и впечатляющие способности к магии. Но родители девочки не могли даже встретить ее в городе, а потому мама попросила отца трансгрессировать ее до отчего дома. Однако прожила Гермиона там совсем недолго. Поговорив серьезно дома с отцом семейства, Лили получила разрешение и уговорила крестьян отдать ей их дорогого ребенка. Они любили прелестную Гермиону, ее присутствие казалось им небесным благословением, но жестоко было бы оставить ее в нужде, когда судьба посылала ей таких богатых покровителей. Они посовещались с деревенским священником, и вот Гермиона Грейнджер стала членом нашей семьи, моей сестрой и даже более – прекрасной и обожаемой подругой всех моих занятий и исследований. Гермиона была общей любимицей. Я гордился горячей и почти благоговейной привязанностью, которую она внушала всем, и сам разделял ее. А годом позднее погиб один из ближайших друзей моего отца, Ремус Люпин, со своей женой Нимфадорой, оставив после себя лишь старый домик на краю Запретного леса и малького метаморфомага Тедди. Родни со стороны отца у него не осталось, а та, что была со стороны матери, ни за что на свете не стала бы позорить себя и обременять свою репутацию полукровкой, к тому же сыном отщепенца-оборотня, так что мой отец из самых благородных побуждений взял мальчика на свое воспитание. Таким образом у меня, наконец-то, появились, столь долгожданные сестра и даже маленький брат, оба горячо любимые мной и моими родителями.
Вернёмся же к моменту моего отбытия. К осени Гермиона, проживавшая в нашем доме к тому моменту уже как три года, серьезно заболела. Болезнь охватила ее внезапно и была совершенно неизвестна местным лекарям. Она была похожа на ту же драконью оспу, что поразила моих родных семь лет назад, но совершенно не поддавалась лечению теми зельями и чарами, что уже были изобретены опытными зельеварами и проверены на многих больных.
Все пытались убедить мою мать остерегаться заразы. Сперва она послушалась наших уговоров, но, услыхав, что ее любимице грозит нешуточная опасность, не смогла удержаться. Она сама стала ухаживать за больной и варить ей зелья, пробуя все новые рецепты. Спустя месяц ее неусыпная забота победила злой недуг – милая Хёмайни, как ее называли в семье, была спасена, но ее спасительница жестоко поплатилась за неосторожность. На пятый день, как Гермиона смогла вставать, моей матери вдруг сделалось дурно; появились самые тяжёлые симптомы, и по лицам колдомедиков из Святого Мунго можно было понять, что дело идёт к роковому концу. Тонкая траурная вуаль будто бы колыхнулась над нами. Но и на смертном одре стойкость и большая сила духа не изменили этой женщине. Она вложила руку Гермионы в мою.
“Дети, – сказала она, – я долго мечтала о вашем союзе. Теперь он должен служить утешением вашему отцу. Хёмайни, любовь моя, ты сильная девочка, и теперь тебе придется сменить меня и стать хозяйкой в этом доме. Будь опорой и поддержкой его обитателям. О, как мне тяжело расставаться с вами! Я была счастлива и любима – каково мне покидать вас! Но это недостойные мысли; я постараюсь смириться со смертью и утешиться надеждой на встречу с вами в ином мире”.
Кончина ее была спокойной, и лицо ее даже в смерти сохранило свою кротость. Не стану описывать чувства тех, у кого беспощадная смерть отнимает любимое существо; пустоту, остающуюся в душе, и отчаяние, написанное на лице. Немало нужно времени, прежде чем рассудок убедит нас, что та, кого мы видели ежедневно и чья жизнь представлялась частью нашей собственной, могла уйти навсегда, – что могло навеки угаснуть сиянье любимых глаз, навеки умолкнуть звуки знакомого, милого голоса. Таковы размышления первых дней; когда же ход времени подтверждает нашу утрату, тут-то и начинается истинное горе. Но у кого из нас жестокая рука не похищала близкого человека? К чему описывать горе, знакомое всем и для всех неизбежное? Наступает наконец время, когда горе перестает быть неодолимым, его уже можно обуздывать; и, хотя улыбка кажется нам кощунством, мы уже не гоним ее с уст. Мать моя умерла, но у нас оставались обязанности, которые надо было выполнять; надо было жить и считать себя счастливыми, пока у нас оставался хоть один человек, не сделавшийся добычей смерти.
Мое отбытие в Ингольштадт, отложенное из-за этих событий, было теперь решено снова. Но я выпросил у отца пару недель отсрочки. Мне казалось кощунственным так скоро покинуть дом скорби, где царила почти кладбищенская тишина, и окунуться в рутинную суету университетских дней. Я впервые испытал столь большое горе, и оно испугало меня. Мне не хотелось покидать тех, кто оставался в этом доме, и прежде всего хотелось хоть сколько-нибудь утешить мою дорогую Гермиону, которая полюбила Лили как собственную мать.
Правда, она скрывала свою печаль и старалась быть утешительницей для всех нас. Она смело взглянула в лицо жизни и мужественно взялась за свои обязанности. Она посвятила себя тем, кого давно звала дядей и братьями. Никогда не была она так прекрасна, как в это время, когда вновь научилась улыбаться, чтобы радовать нас. Стараясь развеять наше горе, она забывала о своем.
Наконец день моего отбытия наступил. Драко провел с нами последний вечер. Он пытался добиться от своего отца позволения ехать вместе со мной и поступить в тот же университет, но напрасно. Отец его был истинным Малфоем, а Драко был единственным наследником, а потому обязан был для начала изучить множество наук навроде политики и экономики, чтобы уметь правильно управляться с делами своего рода, когда его отец уйдет на покой. Драко глубоко страдал от невозможности получить высшее образование в области магических наук вместе со мной, но его отец уже приготовил для него место в престижном университете Лиона, так что выбора у него не оставалось совсем.
Мы засиделась допоздна. Нам было трудно оторваться друг от друга и сказать “прощай”. Но наконец слово было сказано, и мы разошлись, якобы на покой; но я был уверен, что не только я, но и все мои близкие тоже не могли сомкнуть глаз этой ночью. Когда на утренней заре я вышел во двор, чтобы задействовать портключ, все собрались снова: отец – чтобы ещё раз благословить меня, Драко – чтобы ещё раз пожать мою руку и обнять на прощание, моя Хёмайни – чтобы повторить свои просьбы писать почаще и ещё раз окинуть своего друга заботливым женским взглядом.
Окинув всех последним взором, я сжал в руке монету, и меня тут же затянула воронка пространства и магии. Путь в Ингольштадт был быстр и совсем нетяжел, до того мне уже доводилось путешествовать портключами, и я знал, как нужно правильно приземляться, чтобы не травмироваться. Наконец моим глазам предстали высокие шпили города и красная башня крейцтора. Меня провели на мою одинокую квартиру, предоставив провести время до обеда как мне заблагорассудится.
После обеда я вручил мои рекомендательные письма и сделал визиты некоторым из главных профессоров. Случай – а вернее злой рок, Дух Гибели, взявший надо мною полную власть, едва я скрепя сердце покинул родительский кров – привел меня сперва к господину Кремпе, профессору теории магических искусств. Это был грубоватый человек, но большой знаток своего дела. Он задал мне несколько вопросов, с целью проэкзаменовать меня в различных областях знаний. Я отвечал ему небрежно, с некоторым вызовом упоминая моих алхимиков в качестве главных авторов, которых я изучал. Профессор широко раскрыл глаза:
– И вы в самом деле тратили свое время на эту чепуху?
Я ответил утвердительно.
– Каждая минута, – с жаром ответил профессор Кремпе, – каждая минута, потраченная вами на эти книги, целиком и безвозвратно потеряна. Вы обременяли свою память старыми опровергнутыми теориями и ненужными именами, о, Мерлин! На каком же необитаемом острове вы жили, если никто не сообщил вам, что этим сказкам, которые вы так жадно поглощали, тысяча лет и что они успели заплесневеть? Вот уж не ожидал в наш просвещенный век встретить ученика Парацельса и Агриппы. Вам, сударь, придется заново начать все ваши занятия.
Мне хотелось возмутиться и высказать ему все мои домыслы по поводу его узколобости и ограниченности разума, но я подавил в себе это неразумное желание, ибо я и сам, как я уже говорил, давно считал бесполезными осуждённые профессором книги, и только юношеский максимализм противоречия говорил во мне.
Профессор составил мне список книг, с которыми требовалось ознакомиться, и отпустил меня, сообщив, что со следующей недели начинает читать курс общей теории магии, а его коллега, профессор Гонт, по другим дням недели будет читать лекции по углубленному зельеварению и алхимии.
Господин Кремпе произвёл на меня не самое благоприятное впечатление; он был приземистым человеком с резким голосом и уродливой внешностью, но даже личность профессора никоим образом не расположила меня к его науке. В общем, так сказать, философском смысле я уже говорил, к каким заключениям пришел в юности относительно этой науки. Моё ребяческое любопытство не удовлетворялось результатами, какие сулили современные достижения волшебных наук. В моей голове царила полная путаница, объясняемая только крайней молодостью и отсутствием руководства; я прошёл вспять по пути науки и открытиям моих современников предпочёл грёзы давно позабытых алхимиков. К тому же я чувствовал презрение к утилитарности современной науки. Иное дело, когда учёные искали секрет бессмертия и власти; то были великие, хоть и тщетные стремления; теперь же всё обстояло иначе.
Так размышлял я первые два – три дня по прибытии в Ингольштадт, которые я посвящал главным образом знакомству с городом и с новыми соседями. Затем я вспомнил о лекциях некоего господина Гонта, которого упомянул профессор Кремпе, и решил послушать, о чём будет вещать он.
Частью из любопытства, а частью от нечего делать, я пришёл в аудиторию, в которой преподавал господин Гонт. Кажется, я даже припоминал такую фамилию в справочнике старых английских семейств, и Гонты, если мне не изменяет память, были потомками Слизеринов. Мне было любопытно на него взглянуть, и я пришел чуть загодя, надеясь увидеть профессора до прибытия остальных студентов и ожидая увидеть такого же старца с искаженным чертами; однако этот профессор совершенно не был похож на свою коллегу. Ему на вид было не более сорока, и лицо его было в пример утончённее и благороднее лица господина Кремпе. Волосы его были совершенно черны, а кожа столь бела, что не оставалось ни малейших сомнений в благородном происхождении профессора. Роста он был среднего, но гораздо выше меня, и держался необыкновенно прямо и уверенно, а такого благозвучного голоса я ещё никогда не слышал. Свою лекцию он начал с обзора истории зельеварения и алхимии и сделанных в них открытий, называя имена наиболее выдающихся учёных. Затем он вкратце осветил современное состояние этих двух наук и разъяснил основные термины из алхимии. Показав насколько предварительных опытов, он в заключение произнёс речь, которую я никогда не забуду.
– Прежние преподаватели этой науки, – сказал он, – обещали невозможное, но не свершили ничего. Нынешние обещали очень мало; они знают, что истинная постоянная трансфигурация металлов немыслима, а эликсир жизни не способен сделать вас истинно бессмертным, он лишь продлевает срок вашей жизни. Но именно эти учёные, которые, казалось бы, возятся в грязи и корпят над тигелем, именно они и совершили истинные чудеса. Они прослеживают природу магии в её сокровенных тайниках. Они подымаются в небеса; они узнали, как обращается в нашем теле кровь и из чего состоит воздух, которым мы дышим. Они приобрели новую и почти безграничную власть; они повелевают небесным громом, могут воспроизвести землетрясение и даже бросают вызов невидимому миру.
Таковы были слова профессора, вернее, слова судьбы, произнесённые на мою погибель. По мере того, как он говорил, я чувствовал, что его слова пленяют меня; он затрагивал одну за другой сокровенные фибры моей души, заставляя звучать струну за струною, и скоро я весь был полон одной мыслью, одной целью. Если столько уже сделано, – восклицала моя душа – я сделаю больше, много больше; идя по проложенному пути, я вступлю затем на новый, открою неизведанные ещё силы и приобщу человечество к глубочайшим тайнам магии.
В ту ночь я не сомкнул глаз. Всё в моей душе бурно кипело; я чувствовал, что из этого возникает новый порядок, но не имел сил сам его навести.
Казалось, а что если…? Всю ночь меня терзали страшные, будоражащие мысли и всё моё существо идеи, за одно только обсуждение которых можно было навсегда остаться заклеймённым витающим в облаках мечтателем и фантастом. Трижды я порывался написать отцу или вернуться в родной дом, чтобы исполнить свой замысел, и трижды возвращался в остывшую постель. Сон снизошёл до меня лишь на рассвете. Когда я проснулся, ночные мысли представились мне каким-то сновидением. Осталось только решение возвратиться к прежним занятиям и посвятить себя науке, к которой я имел, как мне казалось, врождённый дар.
В тот же день я посетил профессора Гонта. В частной беседе он показался мне ещё обаятельнее, чем на кафедре. Фрак профессора был небрежно перекинут через зелёную софу, жилет – расстёгнут на все пуговицы, а рукава его рубашки были закатаны по локоть, что придавало профессору некоторого студенческого бунтарства и домашней расслабленности. Он сидел в таком же зелёном кресле с книгой в руках, и вид имел несколько уставший, однако любезно согласился выслушать меня.
Я рассказал ему о своих занятиях почти то же, что уже рассказывал его коллеге. Он внимательно выслушал мою краткую повесть и лишь снисходительно улыбнулся при упоминании о Корнелии Агриппе и Парацельсе, однако без того презрения, какое я обнаружил в господине Кремпе.
– Неутомимому усердию этих людей современные ученые обязаны многими основами своих званий. Они оставили нам задачу более легкую: дать новые наименования и расположить в строгом порядке факты, впервые обнаруженные с их помощью. Труд гениев, даже ложно направленный, почти всегда в конечном итоге служит на благо человечества, – сказал мне он.
Я выслушал эти замечания, высказанные без малейшей аффектации или самонадеянности, и сказал, что его лекция уничтожила мое предубеждение против современных зельеваров; я говорил сдержанно, со всей скромностью и почтительностью, подобающей юнцу в беседе с наставником, и ничем не выдал, стыдясь проявить свою житейскую неопытность, энтузиазма, с каким готовился взяться за дело. Я спросил его совета относительно нужных мне книг, и пока изящное изумрудное перо под диктовку профессора записывало для меня нужные наименования, я решился задать свой главный вопрос, мучавший меня всю сегодняшнюю ночь.
– На самом деле, профессор, я пришел не только затем, чтобы рассказать вам об Агриппе и Парацельсе, которых мне довелось изучать ранее, но и дабы задать вопрос, который терзает острыми кинжалами мою бедную душу. Я в полной мере осознаю, что вы можете сказать на мои рассуждения и даже можете проклясть или выставить меня вон, вопреки нашему предыдущему разговору; но я просто обязан узнать ваше мнение по этому вопросу, иначе в моих душевных муках не будет никакого смысла.
– Признаться, мне стало любопытно, – слегка улыбнулся профессор, разглядывая мое лицо, пока я в нерешительности мялся, не зная, с чего начать столь деликатный разговор.
– Могут ли волшебники одолеть смерть? Вот вопрос, что терзает меня уже несколько лет, – признался я, опустив взгляд. – В школьную пору то было лишь любопытство экспериментатора, подзуживаемое страстями юности и мечтами о бессмертной славе, но теперь умерла моя мать, и вопрос этот стал глубоко личным. Я понял, что не могу оставить это на волю судьбе, пока я жив, и пока разум мой служит мне доброй службой, я непременно обязан изучить всецело этот вопрос и дать отпор смерти, что ранее казалась неприступной.
При моих словах взгляд и выражение лица господина Гонта исказились и стали будто бы острее и опаснее, его цепкий и хищный взгляд теперь напоминал мне взгляд быстрого коршуна, нашедшего свою добычу; враз мне стало жарко и душно, и какая-то неведомая сила захлестнула меня, но через миг тут же отпустила, давая проход воздуху.
– Не послышалось ли мне, мистер Поттер, – вкрадчиво начал профессор, отойдя в окну, – что вы вознамерились бросить вызов самой смерти?
– Это так, профессор Гонт.
– И к чему же конкретно вы стремитесь? Обладать бессмертием и воскрешать мертвых?
Расспросы профессора смутили меня – я вовсе не ожидал, что он хотя бы воспримет их всерьез, не говоря уж о том, чтобы подробно расспрашивать меня об этих планах.
– Я хотел бы оживить мою мать, – признался я. – Она была нежно любима мной и всем нашим семейством, но черная вуаль трагедии нависла над нашим домом теперь, когда ее не стало. Ранее уже погибли отец и мать моего родителя, а ещё прежде моя сестра вышла мертвой из чрева моей матери – я не хочу более знать смерть в лицо, и чтобы моим родным ещё хоть раз довелось встретить ее на своем жизненном пути, а потому умоляю вас помочь в этом нелёгком деле!
После столь утомительной ночи мое сознание начало меня подводить, и чувства переполняли мой разум – я уже был готов броситься на колени, дабы вымолить у профессора хоть каплю сострадания, но этого не потребовалось. Какое-то время он стоял ко мне спиной у большого окна, выглядывающего во двор университета и наблюдал за все реже проходящими студентами и профессорами; но вскоре повернулся ко мне и сказал:
– Вы выбрали не самую лёгкую цель для ее исполнения, мистер Поттер. Избери вы ею хотя бы бессмертие, она была бы не столь сложна для достижения, но вы, я вижу, не размениваетесь по мелочам.
Он вновь замолчал, будто раздумывая над моей просьбой.
– И все же, – продолжил он спустя время, – я помогу вам.
Полагаю, не стоит и говорить о том, сколь много счастья и надежды он подарил мне этими словами. Весь мой дух будто воспрял, приготовившись покорять горы и обращать реки вспять.
– Но я настаиваю, – вновь продолжил профессор, – что отныне, все сказанное в этой комнате и в любых других местах, по поводу нашего… исследования… останется в тайне только между нами. И тайна эта будет скреплена Нерушимой клятвой, которую вы принесёте мне.
Разумеется, я был на все согласен. Я был ослеплён своим безумием и словами господина Гонта, осчастливившими меня настолько, что я более не мог думать ни о чем другом. Я принес ему магическую клятву, и он удовлетворился этим.
– Теперь же, когда вы сказали слова клятвы, я откроюсь вам. Признаюсь, я тоже давно борюсь со смертью, но пока нашел лишь способ отсрочить ее. Но я не ищу, как вы, способов оживить умерших – мне это ни к чему, и воскрешать мне некого, но я сам стремлюсь к истинному бессмертию; тому, что не позволит ни яду, ни проклятью, ни годам, ни огню покорить мое тело и мой дух, – по мере того, как профессор говорил, голос его то утихал, то возвышался, и я снова почувствовал невероятное давление его магии на себе. – Я противник смерти и ее злых замыслов, и я помогу вам при условии, что и вы поможете мне обрести вечную жизнь. Вместе мы одолеем ее, и каждый получит то, что заслуживает.
Я смотрел на профессора широко раскрытыми глазами и соглашался с каждым его словом, он вдохновил меня на такие свершения, о которых я прежде мог только робко мечтать. Но от меня не укрылась и другая сторона моего нового учителя: стоило нам заговорить о бессмертии, как тот весь преобразился, и от благожелательного и обходительного господина Гонта не осталось и следа – все его тело будто наполнилось темной, давящей магией, уверенностью и первобытной дикостью, которая проникла и в меня, заразив своим безумием.
– Я счастлив, – сказал господин Гонт, чуть умерив свой пыл и магию, окутавшую весь его кабинет, – что приобрел такого ученика, и если ваше прилежание равно вашим способностям, то я не сомневаюсь в успехе. В алхимии, как ни в одной другой из волшебных наук, сделаны и еще будут сделаны величайшие открытия. Вот почему я избрал ее, не пренебрегая вместе с тем и другими науками. Плох тот алхимик, который не интересуется ничем, кроме своего предмета. Если вы желаете стать настоящим ученым, а не рядовым экспериментатором, я советую вам заняться всеми магическими науками, не забыв и об арифмантике, древних рунах, зельеварения, высших чарах и даже темных искусствах.
Затем он провел меня в свою лабораторию и объяснил назначение различных приборов; сказал, какие из них мне следует достать, и пообещал давать в пользование свои собственные, когда я настолько продвинусь в науке, чтобы их не испортить. Он вручил мне также список книг, весьма и весьма расширенный после нашего разговора, о котором я просил, и я откланялся.
Так окончился этот памятный для меня день; он решил мою судьбу.
