Глава 3
26 марта 2025 г., 02:13
С того дня магические науки и особенно алхимия, в самом широком смысле слова, стали почти единственным моим увлечением. Я усердно читал талантливые и обстоятельные сочинения современных ученых, слушал лекции и знакомился с университетскими профессорами, и даже в господине Кремпе обнаружил немало здравого смысла и знаний, правда сочетавшихся с отталкивающей физиономией и манерами, но оттого не менее ценных. По понедельникам и четвергам я также дополнительно посещал лекции господина Дагворта по арифмантике, в среду у меня было сдвоенное занятие по рунам, а в субботу профессор Гонт занимался со мной Темными искусствами, без которых наше тайное и опасное предприятие не было возможно.
В лице господина Гонта я обрел истинного друга и наставника. Он заботливо относился ко мне и моей неопытности в рамках нашей работы, но на на общих семинарах и коллоквиумах требовал с меня вдвойне, со всей строгостью спрашивая по пройденному материалу. Обучение мне давалось легко и непринужденно, но на наших занятиях он бесчисленными способами облегчал мне путь к знанию и самые сложные понятия умел сделать легкими и доступными. Мое прилежание, поначалу неустойчивое, постепенно окрепло, и вскоре я стал работать с таким рвением, что утренний свет, гасивший звезды, часто заставал меня в лаборатории.
При таком упорстве я, разумеется, сделал большие успехи. Я поражал студентов своим усердием, а наставников – познаниями. Профессор Кремпе не раз с лукавой усмешкой спрашивал меня, как поживает Корнелий Агриппа, а господин Гонт выражал по поводу моих успехов самую искреннюю радость. Так прошло два года, и за это время я ни разу не побывал дома, всецело предавшись занятиям, которые, как я надеялся, приведут меня к научным открытиям. Только те, кто испытал это, знают неодолимую притягательность научного исследования. Во всех прочих занятиях вы лишь идете путем, которым до вас прошли другие, ничего вам не оставив; тогда как здесь вы непрерывно что-то открываете и изумляетесь. Даже человек средних способностей, упорно занимаясь одним предметом, непременно достигнет в нем глубоких познаний, так я считал. И, поставив себе одну-единственную цель и полностью ей отдавшись, я добился таких успехов, что к концу второго года придумал некоторые усовершенствования в алхимической аппаратуре, завоевавшие мне в университете признание и уважение. Вот тогда-то, усвоив из теории и практики алхимических искусств все, что могли мне дать ингольштадтские профессора, я решил вернуться в родные места; но тут произошли события, продлившие мое пребывание в Ингольштадте.
Одним из предметов, особенно занимавших меня, было строение человеческого и вообще любого живого организма. Где, часто спрашивал я себя, таится жизненное начало? Вопрос смелый и всегда считавшийся загадкой; но мы стоим на пороге множества открытий, и единственной помехой является наша робость и леность. Размышляя над этим, я решил особенно тщательно изучать физиологию. Если бы не моя одержимость, эти занятия были бы тягостны и почти невыносимы, сколько раз мы с профессором препарировали мышей и прочую живность – не сосчитать! Для исследования причины жизни мы вынуждены обращаться сперва к смерти. Я изучил анатомию вдоль и поперек, но этого было мало; необходимо было наблюдать процесс естественного распада и гниения тела. Воспитывая меня, отец принял все меры к тому, чтобы в мою душу не вкрался страх перед потусторонним, а видя всякие ингредиенты для зелий в лаборатории матери, запечатанные в прозрачных колбах или засушенные в коробках, я избавился ещё и от брезгливости, лишь любопытство играло во мне в то время. Я не помню, чтобы когда-нибудь трепетал, слушая суеверные россказни, или страшился призраков, лишь убедившись в Хогвартсе в своей правоте, ведь в абсолютном своем большинстве они были даже приятными собеседниками. Боязнь темноты была мне неведома, а кладбище представлялось лишь местом упокоения мертвых тел, которые из обиталищ красоты и силы сделались добычей червей. Теперь мне предстояло изучить причины и ход этого разложения и проводить дни и ночи в склепах. Я сосредоточил свое внимание на явлениях, наиболее оскорбительных для наших чувств. Я увидел, чем становится прекрасное человеческое тело; я наблюдал, как превращается в тлен его цветущая красота; я увидел, как все, что радовало глаз и сердце, достается в пищу червям. Я исследовал причинные связи перехода от жизни к смерти и от смерти к жизни, как вдруг среди полной тьмы блеснул внезапный свет – столь ослепительный и вместе с тем ясный, что я, потрясенный открывшимися возможностями, мог только дивиться, почему после стольких гениальных людей, изучавших этот предмет, именно мне выпало открыть великую тайну.
Напомню, что эта история – не бред безумца. Все, что я рассказываю, так же истинно, как луна и солнце. Быть может, тут действительно свершилось чудо, но путь к нему был вполне обычным – цена ему была лишь множество безумных дней и бессонных ночей нечеловеческого труда и усилий. Изумление, охватившее меня в первые минуты, скоро сменилось безумным восторгом.
Чего мы только не перепробовали за эти два года с профессором! Все его теории мы рассмотрели заново, потому что мой ещё не закостенелый и гибкий разум мог заметить или придумать что-то, что опытному профессору могло бы и не прийти в голову. Мы даже отыскали господина Фламеля во Франции, но он отказался поделиться с нами рецептом своего чудодейственного камня, и лишь намекнул на некий миф о ханаанских письменах.
– Всем известно, что ханаанские письмена – лишь пустые детские сказки, – скептично возразил мой профессор, недовольный тем, что старый господин Фламель отказался поделиться своим секретом.
– Если так рассуждать, то всё на свете – сказки. Что еще есть в мире, кроме сказок? Сказки – вот единственная правда, – философски ответил маг.
Мы ушли оттуда тотчас же. Господин Гонт был крайне недоволен таким раскладом, хотя и понимал, что господин Фламель навряд ли согласился бы доверить кому-то столь ценный секрет. Однако он все же глубоко уважал этого старца за все сделанные им открытия, а потому не стал нападать на него, как мне сначала показалось, он захочет сделать. Я с облегчением выдохнул тогда.
Но лишь спустя пару дней я понял истинное значение слов господина Фламеля. Осененный этой безумной догадкой, я вернулся в Париж, чтобы уточнить свою мысль, но на прежнем месте не нашел ни Фламеля, ни его чудной лаборатории. Тем не менее, начало было положено, и я отправился в ближайшую книжную лавку, чтобы приобрести сборник сказок барда Биддля, которые отец иногда рассказывал мне в детстве.
Сказку о трёх братьях я прочитал на том же месте, не отходя далеко от лавки. И уже спустя пару минут бежал по длинным коридорам университета, окрылённый своей лучшей догадкой за последнее время. Я абсолютно точно был уверен, на что именно намекал господин Фламель!
Это же я пытался объяснить профессору Гонту, который с очень мрачным лицом пролистывал очередной трактат.
– И вы туда же, Поттер? Кажется, я уже высказал свое мнение относительно детских сказок этому старому глупцу!
– Но, профессор, на этот раз я практически абсолютно уверен, что это правда! Я могу доказать вам это! – я упирался до последнего, зная, что профессор не поверит мне без доказательств.
Тем же вечером я упросил отца в письме отправить мне родовой артефакт Поттеров – Мантию-невидимку, которая хранилась в нашем поместье. В детстве мне не позволялось часто баловаться с нею, но я и сам понимал важность столь древнего артефакта, так что не просил отца часто показывать ее мне, а позже, с поступлением в Хогвартс, как будто бы и вовсе о ней позабыл. Теперь же в памяти восстановились обрывки воспоминаний о гладкой холодной материи в моих маленьких детских руках, и теперь я всячески умолял отца отправить ее мне. Оставалось найти Бузинную палочку и Воскрешающий камень. Этим-то я и занялся – начал изучать всякую информацию о волшебных палочках и даже посетил господина Олливандера – лучшего мастера на всем Туманном Альбионе. О Бузинной палочке он не мог рассказать мне многого, потому как сам считал ее почти что мифом, однако вспомнил, что мастер палочек Грегорович некогда по секрету сообщил ему, что раздобыл весьма интересную и уникальную палочку, но отказался ее показать.
За сим я отправился обратно в Европу, чтобы найти этого прославленного мастера. Господин Олливандер порекомендовал мне искать его в Болгарии. Туда я и отправился. Несмотря на то, что лавка мастера была расположена в Софии, самого мастера мне пришлось искать в Варне. И после недели поисков, я-таки его нашел, большей частью благодаря слухам и большой известности самого мастера, нежели моим талантам и магическим искусствам.
Господин Грегорович встретил меня с суровым лицом и сорвавшимся с палочки заковыристым проклятьем. Лишь благодаря моей врождённой хорошей реакции ловца (я пошел весь в отцовскую породу, думалось мне), я успел увернуться от него. Дуэль наша была быстрой и короткой. Мастер всю жизнь посвятил изучению волшебных палочек, но мастерства в дуэльном искусстве оно ему не принесло, к тому же он был довольно стар и неповоротлив, а я юн и быстр, поэтому скоро одолел господина Грегоровича. И несмотря на все мои заверения, что я не желаю ему зла и хочу лишь разузнать о некоей уникальной палочке, мастер отказывался говорить со мной, и едва не захлопнул перед моим носом дверь.
Однако, я, должно быть, был большим любимцем Фортуны, потому как тут же на пороге из темноты появился мой мрачный профессор. Он взглянул на меня коротко и почти добродушно приказал мне ждать его у входа. Меня, признаться, немало поразило его присутствие здесь, ведь он вовсе не желал, чтобы я занимался столь бесперспективным, по его мнению, делом. И тем не менее, он был здесь, и вышел из старого дома мастера уже через десяток минут после того, как зашёл. Я смиренно ожидал его у двери.
– Неплохо, мистер Поттер, – профессор коротко улыбнулся и подал мне руку в жесте для совместной аппарации. Я не раздумывая схватил ее, и невидимый крючок аппарации с лёгкостью подхватил меня в районе кишок, чтобы тут же выплюнуть на территории нашего университета уже в Ингольштадте. Аппарация на такое большое расстояние удивила меня не меньше, чем сам профессор в Варне, но я решил промолчать, потому что все ещё чувствовал лёгкую тошноту после совместного перемещения.
Профессор сказал мне следовать за ним в его кабинет, и я подчинился. После двух лет совместных исследований и работы, несмотря на всю мою упертость в некоторых вопросах, я привык беспрекословно подчиняться профессору в остальном. Мы в молчании прошли все коридоры темного университета, почти пустого в такой поздний час, и лишь когда дверь закрылась за мной, профессор позволил себе расслабиться.
– Я был приятно удивлен вашими успехами, мистер Поттер, – сказал он, садясь за свой рабочий стол. По велению взмаха его руки (даже без палочки, а ведь это было невероятно сложно и считалось высшей степенью мастерства в использовании магии), из шкафа вылетело две колбы с ингредиентами, которые профессор тут же смешал в бокале и протянул мне. – Выпейте, вам полегчает.
Я послушно принял бокал из его рук и залпом опустошил его, не совсем прилично заваливаясь в кресло перед столом. Однако по выраженному послевкусию я узнал в нем имбирный отвар, и мне стало ощутимо легче, тошнота начала отступать.
– Итак, я и не ожидал, что вы способны быть настолько… целеустремлённым, — “упёртым как стадо баранов” читалось в его насмешливом взгляде, – но я все же рад, что вы ослушались моего приказа и продолжили это дело. Это предприятие начинает вызывать во мне интерес. И даже если ваша задумка окажется ложной, возможность заполучить сильнейшую палочку в мире я не упущу.
– Вы что-то узнали, профессор? – в нескрываемым воодушевлением я вскочил со своего кресла, боясь узнать способ, которым профессор выманил у мастера палочек информацию. Несмотря на всю свою видимую добродушность, я как никто другой знал, каким зловещим, жутким и яростным он может быть.
– Да, и не смотрите на меня так, будто я запытал его Круциатусом, я всего лишь применил к нему леггилименцию, – профессор посмотрел на меня прямо, будто даже сквозь меня, отчего мне сделалось слегка неуютно, – но для начала скажите мне, почему вы так упрямо продолжаете идти этим путем? Ведь вы, вопреки вашим устремлениям, вовсе не тот мечтательный юноша, которым вас многие считают. Вы учёный, а значит, за этой теорией что-то есть. Покажите мне. Докажите, что этот стоит того, и я помогу вам.
Я согласился. Прежде я хотел обождать до тех пор, пока не заполучу в свои руки хотя бы два из трёх Даров смерти, но раз профессор настаивал, я больше не мог ее скрывать.
– Вам придется подождать, я принесу её из моей квартиры.
Профессор Гонт согласился подождать, и я вышел во двор, чтобы аппарировать в свою квартиру. Я вернулся в кабинет профессора совсем затемно, когда на небо уже взошла луна, поспешившая скрыться за облаками от моего пристального взгляда, и не встретил ни единой души по пути. Профессор все также сидел за столом и молча смотрел в окно.
– Это Мантия-невидимка моего отца, она очень давно передается в моей семье, и теперь мой отец отдал её мне. Вы не хуже меня знаете, что мантии-невидимки недолговечны и их чары не столь сильны, чтобы скрывать ото всех обнаружающих чар, но эта превосходит их всех, – я достал Мантию из мешочка ишачьей кожи, чувствуя на руках ее прохладную гладкость и развернул её на столе. Она была тонкой, старого покроя, но по виду совсем новая, тёмная, украшенная вышивкой из лун, звёзд и созвездий. Одним своим видом она внушала мне трепет перед своей тихой молчаливой силой, сохранившейся сквозь года и столетия.
Профессор, судя по всему, тоже был весьма впечатлён. Он провел ладонью над Мантией, не касаясь ее, затем, спросив моего дозволения, проверил палочкой несколько диагностирующих чар. Он сообщил мне, что хотел бы провести с ней ещё несколько опытов, и заверил, что они никоим образом не повредят её саму или её чары.
– Разумеется, я собираюсь проводить их вместе с вами. Вы мне понадобитесь — будете вести ход экспериментов. И к тому же часто такие родовые артефакты бывают довольно сильно привязаны к своему владельцу или роду, поэтому я не могу с точностью утверждать, как она поведет себя, если я посмею отнять её у вас насильно.
Я согласился с этими доводами и убрал Мантию обратно в кошель. Тогда профессор сказал мне:
– То, что я узнал от господина Грегоровича и радует, и одновременно огорчает меня, ведь с одной стороны я почти наверняка знаю, кто сейчас является владельцем этой палочки, но с другой стороны, этот человек ни за что не расстанется с этой ней, и отнять её силой нам скорее всего не удастся.
Эти слова повергли меня в шок и одновременно раздули мое любопытство ещё сильнее. Профессор Гонт отошёл к окну и сцепил руки за спиной, продолжая свой рассказ.
– Грегорович действительно некогда владел этой палочкой, но это было давно, больше пятидесяти лет назад. Однажды к нему забрался вор и украл эту палочку, но мастер увидел его лицо и запомнил его. Тогда это был просто неизвестный юноша, дерзкий любитель приключений и опасных авантюр, но затем, спустя годы, он стал известен всему миру как Темный Лорд Гриндевальд.
За окном на улице начался дождь; его капли с силой били по стеклу, и ветер начал завывать где-то вдалеке – зачиналась первая в этом году гроза, и её злобные раскаты лишь добавляли страшного смысла словам моего профессора.
– Тёмный Лорд? – с лёгкой хрипотцой повторил я почти бесшумно.
– А вас разве так пугают Тёмные Лорды, мистер Поттер? – слегка усмехнулся профессор Гонт, поворачиваясь ко мне.
– Нет, – поспешно, но вполне искренне ответил я. – Но я был бы глупцом, если бы не опасался их, и не понимал всей их силы, ведь звание Тёмного Лорда не дадут всякому тёмному магу.
– Хорошо, что вы это понимаете, – коротко улыбнулся профессор Гонт, но тут же слегка помрачнел. – Но это ещё не вся история. Как вы помните из уроков истории, ещё до вашего рождения по всей маггловской Европе прогремели Наполеоновские войны, и в это же время Гриндевальд начал свою войну. Его остановил, сошедшись с ним в последней дуэли, наш многоуважаемый директор Дамблдор. И даже несмотря на то, что директор пощадил его жизнь, оставив навсегда гнить в тюрьме, созданной им самим же, он победил в этой схватке, а значит палочка Гриндевальда перестала ему принадлежать, и ее хозяином стал господин директор.
Осознание обрушилось на меня с раскатом грома, но профессор всё продолжал.
– И я не сторонник различных слухов, но, говорят, что Дамблдор и сам в юности искал Дары смерти, надеясь, что, отыскав их, сделается самоличным Повелителем Смерти, и сможет вернуть к жизни свою сестру Ариану.
Это повергло меня в ещё большее удивление.
– Откуда вы столько знаете про директора Дамблдора?
Но этот вопрос профессор оставил без ответа, позволив мне теряться в домыслах и догадках.
– Пытаться отнять палочку силой бессмысленно, ведь директор весьма силен магически, да к тому же является публичной персоной и Верховным магом Визенгамота, а нам ни к чему всякая огласка нашего дела. Меня директор невзлюбил с самого моего детства, а потому я не могу этого сделать, так что придется этим заняться вам.
Меня охватило неудержимое волнение.
– Я готов, – согласился я. – Но почему вы говорите, что директор невзлюбил вас? И вы говорите про директора Дамблдора так, будто с ним знакомы. Вы тоже учились в Хогвартсе?
– Известно, как всякий англичанин, родившийся в Англии, я учился там же, где и вы. И несомненно, принадлежал к тому же дому, что принадлежали вы, ведь я являюсь последним потомком великого рода Слизерин.
Я замолчал, однако буря в моей душе и за окном не утихала.
Всю следующую неделю вне занятий я обдумывал, каким образом смогу осуществить наш план и раздобыть Старшую палочку, не выдав притом своего плана и секрета моего профессора.
С директором Дамблдором я не был знаком слишком близко. Мне доводилось появляться в его кабинете несколько раз по некоторым вопросам, в том числе касающимся моей семьи, но, разумеется, мы никогда не имели с ним близких и доверительных бесед за чашечкой чая и парой лимонных долек, которые, по слухам, так любит мой бывший директор.
В Хогвартс я явился аккурат перед окончанием учебного года, в мае, когда дни стали настолько жаркими, что было очень тяжело и практически невыносимо сидеть в плотной школьной мантии, когда раскалённое весеннее солнце завлекало на зелёные свежие лужайки, а Чёрное озеро ослепительно сияло в его лучах, маня окунуться в свои бездонные недра.
Я заранее договорился с директором о своем визите, хотя не совсем тактично умолчал о причине своего приезда. Признаться, когда я переступал порог столь же величественного Хогвартса, каким я его и запомнил, я все ещё не знал, каким образом смогу убедить директора в своей просьбе. У ворот меня встретил вечно угрюмый мистер Филч, он-то и довел меня до кабинета директора на восьмом этаже, хотя я ещё прекрасно помнил эту дорогу.
Занятия ещё не окончились, и в коридорах царили пустота и тишина, изредка прерываемые голосами, доносящимися из учебных классов. Когда мистер Филч оставил меня у кабинета и произнёс секретное слово, громадная горгулья пришла в движение, отрезав мне последний шанс на отступление. Директор Дамблдор сидел в своем кресле за большим директорский столом и, по всей видимости, изучал какой-то артефакт, похожий на большое кольцо с вырезанными на нем рунами и символами, каких я прежде не видел.
– Добрый день, директор Дамблдор.
– А, мистер Поттер, добрый день, проходите, – директор радушно улыбнулся, предлагая мне присесть. – Как ваши дела?
– Все хорошо, спасибо. Как ваши?
– О, тоже вполне неплохо. Чаю?
Я не стал отказываться, напрасно надеясь оттянуть роковой момент как можно дольше. Я ожидал, что его подадут домовики, но директор Дамблдор сам взмахнул палочкой, и из небольшого буфета рядом со столом вылетели пара чашек с блюдцами, чайник, сахарница и вазочка с лимонными дольками.
– Итак, зачем вы пожаловали? В своем письме вы лишь вскользь упомянули, что хотели бы поговорить о чём-то, так что я терялся в догадках всю неделю, что же могло вам здесь понадобиться? Может, вы хотите место преподавателя? – директор лукаво улыбнулся, разливая чай. – Я слышал, вы достигли больших успехов в Ингольштадте.
Я был впечатлён осведомленностью директора, хотя и постарался скрыть своё удивление.
– Ну что вы, нет, я бы не осмелился просить вас о такой услуге, ведь мне ещё не достает ни опыта, ни знаний для такого ответственного дела. И к тому же я считаю, что ещё сам не окончил свое обучение в Ингольштадте. По своей натуре я более исследователь, нежели преподаватель, поэтому убеждён, что непригоден для обучения юных умов, уж не обессудьте.
Директор понимающе покивал головой, но казался слегка опечаленным.
– Что ж, если когда-нибудь вам доведётся переменить свое мнение, двери моего кабинета всегда для вас будут открыты, – улыбнулся он и отхлебнул чаю, закусывая лимонной долькой.
Пока мы пили чай, пауза немного затянулась, и я понял, что дальше откладывать некуда. Настал мой черед говорить.
– Причина, по которой я сюда приехал…, – я отложил чашку на стол, боясь, что от нервов она начнёт дрожать в моих руках, – ее не так просто объяснить, и я надеюсь, что вы отнесётесь ко мне с пониманием и хотя бы выслушаете меня, а не станете сразу прогонять с проклятьями…
– Признаться, вы очень заинтриговали меня, мистер Поттер.
– Как вы уже знаете, я теперь учусь в Ингольштадте, изучаю магические искусства, науки, алхимию в том числе, она мне очень интересна. С самого своего детства я был очарован теми процессами, которые происходят в котле, как изменяются материи, как происходит волшебство даже без волшебной палочки, и теперь эта наука стала моей стезёй. Я занимаюсь неким исследованием, которое большинству волшебников может показаться смехотворным, но я искренне убеждён, что я прав, и я смогу отыскать способ прийти к верному результату, чего бы мне это ни стоило, – я вздохнул и набрал в лёгкие больше воздуха, как бы набираясь смелости, чтобы признаться наконец в причине своего визита, – но для этого мне требуется ваша палочка, сэр! – выпалил – и замолчал, обуреваемый страхом от своей дерзости. Хотелось зажмурить глаза, но это было бы совсем по-детски, так что я просто стиснул на коленях холодные сырые ладони.
Директор какое-то время молчал, словно изучая меня.
– Могу я поинтересоваться, каким именно исследованием вы занимаетесь? – спросил он осторожно.
Я пару секунд раздумывал, но все же решил, что быть честным и искренним – единственный способ для меня добиться успеха в этом нелёгком деле, ибо ко лжи и притворству я был не приучен и презирал их всей душой; к тому же профессор Гонт предусмотрительно позволил мне – в рамках нашей клятвы – честно говорить об этом с директором Дамблдором, потому как тот был талантливым легилиментом, и все равно мог узнать о наших планах, поэтому лучше было быть с ним откровенным.
– Как вы должно быть слышали, моя мать умерла два года тому назад, а в год моего поступления в Хогвартс погибли мои дедушка с бабушкой – и ещё много волшебников из разных семей – от драконьей оспы. И я твёрдо намерен добиться своей цели – я уже бросил вызов смерти и неколебимо намерен воскресить мою почившую мать. Я не боюсь осуждения или насмешек, ибо я исследователь, а им всегда доводится с ними встречаться, ведь обыватели не понимают величия наших замыслов, но вы тоже исследователь, и я искренне надеюсь на ваше понимание.
Директор слегка нахмурился, но совсем не выглядел злым – скорее опечаленным и разочарованным.
– Ваш профессор из Ингольштадте прислал вас ко мне?
– Да, – я решил быть честным во всем.
– Это он хочет овладеть моей палочкой? – ещё более разочарованно спросил он.
– Да.
– Вы поразительно честны и прямолинейны как для представителя вашего факультета, мистер Поттер, – заметил он, – порой, во время вашего обучения, мне казалось, что ваше место в доме Гриффиндора.
– Во время распределения, – послышался старый скрипучий голос откуда-то сверху, – я предложила мистеру Поттеру все четыре факультета, профессор Дамблдор; этот юноша – редкий экземпляр, и он бы подошёл им всем.
Я поднял свой взор выше и увидел на книжном шкафу Распределяющую шляпу, все такую же затёртую и потрёпанную.
– Спасибо вам, – я кивнул в знак благодарности.
– Не стоит, юноша, ведь я говорю лишь чистую правду. В вас есть достаточно благородства и смелости, чтобы идти к своим целям, вы бы отлично подошли Гриффиндору, но ещё в вас есть честность и трудолюбие, подходящие для Хаффлпафа, незаурядный ум и смекалка – для Рейвенкло, а также решительность, амбициозность и находчивость – всё, что так ценится в Слизерине.
– Вот оно как, – Дамблдор задумчиво погладил свою бороду, – благодарю вас за пояснение. Но, мистер Поттер, – он снова повернулся ко мне, – прошу меня простить за столь дерзкие слова, но возможно профессор Гонт – не лучшая компания для вас. Я помню Тома ещё со школьных времён, он всегда был очень скрытным ребёнком, сначала держался обособленно ото всех, но затем что-то произошло на факультете, и за ним потянулись люди. Притом это были те же самые отпрыски знатных семейств, что поначалу не хотели принимать его на своем факультете. Я знаю, он умеет завладевать людскими умами и сердцами, а потому искренне прошу вас отказаться от его планов, пока они вас не погубили. Хотя я, признаться, был несколько удивлен выбранному им пути, ведь я ожидал… неважно…
– Директор Дамблдор, профессор Гонт никоим образом не принуждал меня к этой затее! – горячо возразил я и тут же устыдился собственной несдержанности. – Прошу меня простить, но профессор Гонт тут практически не при делах. На самом деле это я пришел к нему первым со своей амбициозной целью, и именно я предложил ему эту идею. Да, профессор бывает одержим своими мыслями, и мысль обладать Старшей палочкой ему пришлась весьма по душе, но я прошу её не для него, а для себя – для своего исследования и лишь на время. Я готов принести вам Непреложный обет, что верну её через год, добьюсь я результатов или нет!
– Гарри, мальчик мой, боюсь вас разочаровать, – произнес директор с горечью, – но сколь бы ни была сильна моя палочка, она не умеет воскрешать мёртвых, ей это не под силу.
– Она одна – может быть и нет, – ответил я твердо. – Но если собрать все три Дара вместе…
– Гарри, неужели вы хотите собрать вместе все Дары смерти?
– Именно это я и делаю, директор. Я знаю, что прежде вы тоже искали их, и вы должны были иметь свою причину для этого, поэтому можете понять меня и моё стремление оживить мою несчастную мать.
Взгляд директора смягчился, и он встал из-за своего стола.
– Пойдёмте, я покажу вам кое-кого, – он спустился по маленькой лестнице почти к самой двери и остановился у большого портрета юной скромной девушки в голубом платье. – Это моя сестра Ариана. В шесть лет её побили соседские мальчишки из-за того, что она колдовала на заднем дворе, и после этого она замкнулась в себе и перестала колдовать вовсе. Магия, запертая в теле маленькой девочки, начала сводить её с ума. Она стала обскуром и в одном из приступов убила нашу мать. После смерти матери мне стоило заботиться о ней, но Геллерт и его идеи вскружили мне голову, так что за сестрой присматривал мой младший брат. Однажды ему надоело это терпеть, и он высказал нам всё, что думает по этому поводу. Геллерт ответил заклятьем, а я вступился за брата. Между нами завязалась нешуточная схватка, и под одно из заклятий случайно попала Ариана. Она умерла, а я до сих пор не знаю, чьё было то заклинание.
Дамблдор повернулся ко мне и серьезно посмотрел мне в глаза.
– На самом деле это и не важно, даже знай я наверняка, что это был Геллерт, не чувствовал бы меньшей вины в случившейся трагедии. — Дамблдор вернулся на свое место, — Мы с Геллертом и ранее искали Дары смерти, но лишь за тем, чтобы добиться небывалого ранее величия, но затем я продолжил свои поиски в одиночку – в большей степени затем, чтобы найти Воскрешающий камень. Успеха я так и не добился, и хотя Бузинная палочка теперь принадлежит мне, я стал другим человеком и отказался от старых идей, и вам советую поступить так же.
Директор снова взглянул на меня изучающим внимательным взглядом из-под своих очков-половинок.
– Гарри, смерть – вовсе не противоположность жизни, а ее естественная часть. Вскоре вы поймёте это. Я безмерно сочувствую вашей утрате, но таков порядок вещей, и никакая магия не может его изменить. Простите старику эти нравоучения, но вам до́лжно смириться с этим и отпустить бедную душу вашей матери, чтобы она была спокойна на том свете.
Я слушал директора, но во мне, казалось, вскипала буря. Да как смел он, отказавшийся от своей мечты, советовать и мне подобное?! Я был упрям и горд, не желал слушать доводы директора и мудрого голоса разума — чувства обуревали мое нутро, обжигая горячей яростью.
– Вы ошибаетесь, – проскрежетал я зубами, – теперь я вижу, что убеждать вас бесполезно, но будьте уверены, я напрягу все свои усилия, и даже если это считается невозможным, я добьюсь своей цели. Я полагал, что вы поймёте меня, но ошибся. Моя цель для вас ничего не значит. Согласен, что я не должен был тревожить вас, но она – единственная страсть моей души. И теперь ярость моя невыразима, когда я думаю, что вы, имеющий ту же цель, так просто отступились от нее. Вы отказываетесь удовлетворить мою просьбу, и на этом я вынужден откланяться, дабы более не смущать вам ум своими речами.
Произнеся эти слова, я весь дрожал; в моих речах сквозила дерзость безумия и, вероятно, нечто от надменной суровости, которой отличались, говорят, мученики былых времён.
Я выбежал из кабинета директора раздражённый и взволнованный и удалился, чтобы придумать иные способы достижения своей цели.
