Тот, кто владеет Зверем

Он проснулся внезапно. Без причины. Без снов. Просто открыл глаза — и мир снова стал реальным. Слишком настоящим. Воспоминания всплывали в голове, как ржавые гвозди, пробивая внутреннюю тишину. Комната была тихой. Утренний свет пробивался сквозь шторы, ложился мягкими полосами на постель. Он чувствовал тепло рядом. Дженсен. Его дыхание было ровным, спокойным. Его рука всё ещё лежала на талии Джареда, будто боялся отпустить. И это было хуже любой боли. Хуже побоев. Хуже рёва толпы. Потому что было настоящим. Джаред смотрел на него. На его лицо, уткнувшееся в подушку. На волосы, растрёпанные, на губы, чуть приоткрытые во сне. И всё внутри сжималось в один тугой, едкий узел. Как он может быть здесь? После крыши. После Джеймса. После того, кем Джаред стал — снова. Он не должен был остаться. Не должен был заботиться. И уж точно не должен был целовать. Он медленно вывернулся из-под руки, почти не дыша. Встал. Босыми ногами ступил по холодному полу, нашёл свитер и натянул его поверх майки. Пачка сигарет на подоконнике. Зажигалка рядом. Он вышел на балкон. Захлопнул за собой стеклянную дверь, как точку. Как крик — тихий, но безвозвратный. Ветер бил в лицо. Утро было серым, город — пустым. Он закурил. Глубоко. До самого дна лёгких. Словно дым мог выжечь всё внутри. И тогда пришло первое воспоминание. Он помнил, как пах тот номер: дешевым одеколоном, пылью и потом. Джеймс лежал на кровати, раздетый, с запавшими глазами и всё той же выжидающей улыбкой. — Покажи, на что ты способен, зверь, — прошептал он, раздвигая ноги. — Я всё выдержу. Джаред подошёл. Схватил его за волосы. Развернул. Согнул. Не был грубым. Был пустым. Холодным. Двигался быстро. Резко. Глубоко. Руки Джеймса дрожали, но он стонал, как будто это была молитва. Тело под ним царапалось, билось, сжималось. Но Джаред не останавливался. Джеймс шептал: «Ещё. Сильнее. Не жалей меня». И он не жалел. После — Джеймс лежал с кровью на губах и улыбкой. — Ты учишься быстро. Я знал, что ты сможешь. Это был первый раз, когда Джаред почувствовал власть. И не заметил, как сам же ей подчинился. Рука Джареда дрожала. Сигарета догорела. Он зажёг новую. Подвал. После боя. Кровь засохла на коже. Руки всё ещё тряслись. Джеймс пришёл, как всегда — точно вовремя. Встал на колени. — Я твой. Всегда был. Всегда буду. Джаред схватил его за лицо. Резко. Грубо. — Заткнись. Просто рот открой. И Джеймс подчинился. Он трахал его, стоя. С яростью. С ненавистью. Хватал за волосы, бил бёдрами. Джеймс задыхался, давился, но продолжал. Под ними — пол в слюне, в поте, в крови. И взгляд снизу — восхищённый. Влюблённый. Болезненный. Вот тогда Джаред понял, что такое зависимость. Когда тебя не держат цепи, а держит собственная пустота. Он докурил. Выбросил сигарету, не заметив ожога. А потом пришло последнее воспоминание. Крыша. Перед боем. Последний раз. Джеймс стоял близко. — Прощальный вечер? Дай мне его почувствовать. Он расстегнул Джареду штаны. Медленно. Как будто знал: тот не оттолкнёт. И Джаред не оттолкнул. Развернул его. Согнул через перила. Взял с яростью. Без смазки. Без слов. Джеймс кричал. Лицо билось о металл. Кожа рвалась. — Вот такой ты и есть, — выдыхал Джеймс. — Вот что ты любишь. Вот кто ты. И Джаред кончил с таким звериным рыком, что сам себя испугался. Потом он смотрел на Джеймса. Раздвинутые ноги. Заплаканные глаза. Сломанное тело. И понял — он снова стал тем, кого всю жизнь пытался убить в себе. Балкон. Воздух тяжёлый. Серый свет. И сзади — дыхание Дженсена. — Ты опять убегаешь от меня, — тихо сказал он. — Нет. От себя. — Я хочу знать. Всё. Про него. Про тебя. — Это не изменит ничего. — Изменит. Потому что я не могу быть с кем-то, кто прячется в темноте. Он молчал долго. Потом бросил окурок. — Мы трахались. Жёстко. Грязно. Без любви. Всё, что между нами было — это власть и боль. Я рвал его, потому что иначе не мог жить. Он знал, как гасить меня. Как сделать так, чтобы я верил: я ничего не стою. Только ярость. Только контроль. Только секс. Он закурил новую. — Он просил пощёчины. Просил боль. И я давал. Без остановки. Без нежности. Это было животное. Это был я. — А на крыше? — прошептал Дженсен. — Я был тем, кем он меня сделал. Он предложил тело. И я взял. Развернул его. Согнул. Трахал, пока не кончил. Не глядя в лицо. Дженсен побледнел. — Я не жертва, — добавил Джаред. — Я сам туда шёл. Сам делал выбор. Он повернулся. Взгляд прямой. — Хочешь уйти — иди. Я не буду просить. Я не знаю, умею ли быть другим. Но с тобой… я не трахал тебя, чтобы исчезнуть. Я держался. Как за спасение. И это делает всё только хуже. — Я хочу убить его, — выдавил Дженсен. — Поздно. Я уже убил себя. — Нет. — Он подошёл ближе. — Ты всё ещё жив. Просто не веришь в это. Пауза. — Я не знаю, кто я. Не знаю, кем быть. Я разрушал. Всю жизнь. Себя. Людей. Отношения. — Я знаю, — кивнул Дженсен. — Но я также знаю, кем ты был для меня. — Когда? — Когда ты держал мою голову у себя на плече. Когда не сбежал, когда я был пьян. Когда попросил присмотреть за Мэг. Когда смотрел на меня, думая, что я не замечаю. Тогда — ты был настоящим. Он подошёл. Взял его за руку. — Ты думаешь, что был со мной иначе? Нет. Я чувствовал. Ты держался. Ты дрожал. Ты сжимал меня, будто я мог исчезнуть. Это не был секс. Это была жизнь. — А если я и тебя сломаю? — Тогда я напомню тебе, кем ты был рядом со мной. Я не спасу. Но я удержу. Если ты позволишь. Джаред не ответил. Просто уткнулся лбом в его плечо. Обнял. Словно выдыхал свою вину. Словно признавал поражение. — Ты не знаешь, как больно быть со мной… — А ты не знаешь, как больно — без тебя. Они стояли на этом балконе. Выжженные. Голые внутри. Но всё ещё живые. Потому что вместе.