Приходи ко мне слушать старые пластинки

Соня, вроде как, никогда и ни о чем не жалела, шла по жизни с девизом чётким: "все случилось так, как должно было случиться". Она так себя с юности приучила, и следовала такому правилу, даже если что-то не получалось, даже если больно было. На Нечаевой же произошёл сбой, и все её былые постулаты перестали иметь в себе хоть какую-либо силу. Она сначала думала, что все в порядке, но как только начала привыкать к Ксюше, наряду с тем понимая, что так нельзя - не к Нечаевой ей привыкать, нет, - стала ужасно жалеть. Сбой был конкретный такой, затрагивающий все от и до - пострадало, неизбежно с границ отлаженной системы вырвалось и кредо её жизненное, и чувства. Их много. Слишком. И оттого они способны сломать. Во-первых, Соня жалела, что позволила себе открыться, что когда-то там предложила Нечаевой этот блядский чай выпить. И пила ведь, хлестала кружку за кружкой, горло обжигала себе. У неё чай простой был, чёрный с разными ароматизаторами - она ничего увеселительного туда не подмешивала, но обеим настолько он нравился, что казалось, в нем какой-то усилитель вкуса есть - выпить бы ещё чашку, посидеть бы ещё на кухне, лишние 10 минут под любым предлогом. В целом, не было страшным, да и не должно было таковым являться, просто сидеть на кухне, невинно гложить чаи, множить чашки в раковине - их, к слову, Нечаева каждый раз предлагала помыть - на деле, то был повод остаться наподольше - но Соня, как хорошая хозяйка, не позволяла, - курить вдвоём - каждая свое, - и кашлять безбожно оттого, что к ночи после подобных чаепитий вся кухня была прокуренная, и сизый дым так и витал по комнате, и потом расходиться спокойно. А вот в факте того, что Ксюша согласной была оставаться - и ведь оставалась каждый раз, - пугающее уже находилось. Посиделки на кухне, как бы того не хотелось обеим, не могли быть вечными. Несмотря на то, что уезжать Ксюше уже не надо было - ей ведь теперь разрешили остаться, все равно прерывать разговоры, оставлять чайник остывать было как-то... Не то чтобы грустно, не сказать, что совсем печально - скорее, неприятно тоскливо, потому что с Соней хотелось остаться. Прям совсем остаться, быть еще ближе. Но Сонечка указывает на диван в гостиной и выдает чистое постельное белье - за неимением альтернативы, Ксюше выпадает честь спать на кремовых простынях в вытветшую клеточку, - а потом отирается у косяка, царапает дерево ногтем - к слову, вполне удачно, потому что следы после её ногтей остаются почти, как от когтей кошки, - сопит, раз через раз даже фыркает самой себе, пока Нечаева легко - если честно, ей не было легко, но показывать то, что внутри неё играло, было немыслимо, - управляется с простынями-наволочками. - Спасибо. Вроде как, Ксюша говорит это уже дважды за вечер, но сейчас ей просто необходимо заполнить тишину. И, если честно, она действительно хочет сказать спасибо. Нечаева благодарит не только за простыни, конечно, но и за все, что сейчас с ней - и с ними, да, - происходит - за то, что она начала оживать, за то, что вспомнила, что такое искренне улыбаться. Ксения не могла как-то ясно выразить это чувство живости, которое в ней с каждым визитом к Соне расцветало - она будто подхватывала это с Сони, заражаясь улыбками её простыми и почти беззаботными, и глазами, которые всегда смотрели открыто и искренне. Ксюша ощущала, как с каждой кружкой чая - температура его, кстати, была совсем неважна, был нужен лишь факт наличия его и Сонечки, - таяло что-то внутри, как с треском надламывались глыбы льда, которые, вроде как, уже давно казались несокрушимыми никакими ледоколами. Только вот, лопасти зверских машин не таять бы заставили - если бы получилось что-то, то только в крошку перемолоть. И то, эта крошка бы потом замёрзла по новой. А вот у Сонечки вышла разморозка - и такая, что Ксюша даже не сетовала на идиотский принт клеточки на простынях. Молчать им тоже, конечно приходилось, потому что даже у вечно болтающей Сони темы иногда заканчивались. Только на кухне тишина была приятной, не давящей, её прерывать не хотелось совершенно - все еще было спокойно простым фактом, что они рядом, что все это знакомое и привычное, - а вот в такие моменты слова - видимо, те самые, несказанные, которые обе запрещали себе даже мысленно, - царапали глотку. К хорошему отношению к себе привыкаешь быстро, совсем незаметно - раз, и ты уже, уже ждёшь к себе этого тепла, - и Нечаевой теперь хотелось не просто остаться, а быть еще ближе к Соне. Впрочем, девушке в свою очередь хотелось ровно того же. - Не за что. Вместо того, что так желалось, Соня все еще говорила заученное. Потому что переходить черту казалось чем-то страшным - зачем оно вообще нужно, для чего, если и без того все, вроде как, очень даже нормально. Нормально, но не идеально - так было бы, если бы ближе стали. И Ксюшино терпение сдается первым. Оно вообще было не таким хорошим, как Сонино, и держать себя в руках она не может и не хочет, как только Соня, в очередной раз оказываясь на подоконнике, вздыхает как-то печально - по-крайней мере, это Нечаевой так кажется, это она видит грусть в одном только жесте. А ещё, она не была настолько сдержанной. Соня жалеет окончательно, что предложила остаться, что простыни Ксюше давала, что у косяка возилась, что чаи с ней пила в тот момент, когда Нечаева говорит тихо и осторожно, будто признается в чем-то: - Холодно мне, - Она сидит на своем месте, молчит с пару секунд, а потом подходит ближе и прижимается к Соне. Тесно так прижимается, тело к телу, почти чувствуя, как у Сони сердце бьётся, и обхватывает руками за талию, носом проводит по скуле. Целует - нет, Соня тогда еще не знала, но Нечаева не целуется, - просто губами касается щеки, как-то так робко и аккуратно, будто боится, что девушка её оттолкнет. Ксюша ненадолго останавливается, замирает над ней. Выжидает. Но Соня, вопреки Ксюшиным страхам, от себя отталкивать, отгонять даже не думает - наоборот, она и сама к ней как-то инстинктивно телом подаётся. И Нечаева кивает самой себе, мол, зелёный свет дали, потом ведёт своими губами дальше, облизывает чужие - обводит каждую губу девушки по контуру, - и прикусывает нижнюю. Снова смотрит за реакцией. Снова не отталкивают. - Я могу согреть. - Соне в моменте, конечно, мозг совершенно отшибает от всех этих действий, внутри сигнал тревоги орёт и руки, как заведенные, трястись начинают, но она правда может. Все может. Когда рядом с ней Нечаева, когда эта Ксюша пускается в такое, нечто непонятное, но до жути, как оказалось, желанное - точно может и обнять - ужасно смущенно и неумело, - в ответ, и своими губами в виску припасть. И согреть за всем этим, конечно же. Ксюша останавливается. Ловит моторчик, обещающий через пару залпов остановиться, в грудной клетке в кулак. Решайся - других шансов не будет. Кажется, что дальше, если она сейчас переступит через эту грань, вообще ничего не будет, все, что раньше было, существовать вмиг перестанет, и останутся только они на этой холодной кухне. И, если честно, против такого исхода Нечаева ничего не имеет. Сейчас Ксюша смотрит на Соню, и думает про себя, что как-то все само по себе совпадает - она не планировала, честно - ни того, что сейчас делает, ни приближаться к Соне и оставаться у неё - только чай же изначально был в планах. Впрочем, ориентиры меняются, и планы - им впринципе было свойственно курс свой вечно менять, - тоже. - Согрей. - Шепчет, - Пожалуйста. Секунда остаётся. До взрыва, до сбившегося тяжёлого дыхания. Её минуют, и воздух тут же принимается царапать глотку от непонятно чего под острым соусом из Сониных чувств, концентрат которых стекает по Ксюшиным пальцам, от её стонов, громких и высоких, от которых закладывает уши - что у Сони самой, что у Нечаевой. Ксюша тогда еще не знала, что Соня не будет сдерживаться - с ней уж, так точно, - не будет молчать, руки держать при себе. Сейчас, вот-вот, и узнает. Она узнает, какая Соня нетерпеливая - не хочет и не может ждать, просит Ксюшу, как только та белья касается, сразу войти; она узнает, что Соня зрительный контакт не выдерживает - это отвлекает её, - и девушка предпочитает глаза закрывать, пока Нечаева над ней измывается - приятно так, что горло сводит, - но все же измывается, да. И Соня об этом - о том, что Ксюша узнавала ее со временем, изучала с неподдельным любопытством и каждый раз непритворно удивлялась её чувственности, - тихо, про себя жалела. Потому что с каждой встречей хотелось большего, но претендовать на это призрачное и, вероятно, несбыточное "больше" она просто не могла. Потому что видела в Нечаевой какую-то неприступность, даже несмотря на то, как она касалась её, как губами одними, пока ещё одежда на них обеих была, заласкивала до иступления - и ведь выходило, получалось у Ксюши даже без пальцев внутри, её выводить на стоны, на то, чтобы Соня вслепую хваталась за все вокруг. Тело ведь проще всего взвести, вывести из-под контроля, и Соня знала, что контроль этот у Ксюши тоже утерян, потому что просто так, в шею, вроде как, не хнычат. А Нечаевой, вот, хотелось хнычить, хотелось скулить от чувств внутри, потому что ей этим желанием, этой Соней, притягательной, на все отвечающей, хотелось упиться. Но Соня сама все ещё не понимала, имеет ли она права хотя бы заикнуться, хотя бы пискнуть о том, чего так сильно хотела и о том, почему так сильно жалела, что все происходящее между ними имеет место быть здесь и сейчас. Девушка разговоров на тему того, что между ними происходит и насколько это Ксюше нужно, боялась, не думала, что эту инициативу поддержат, и потому молча продолжала издеваться над собой, пока ждала ответного сообщения на свое "встретимся?". На деле, она знала, что да, они встретятся, потому что пересечься в метро и отправиться пить чай, было традицией. Якорем спокойствия. Но ей безумно хотелось, чтобы Нечаева сама и словами через рот об этом сказала, чтобы даже про метро это чёртово заранее договорилась - мол, привет, да, давай мы встретимся. Чтобы прямо - не взглядом, не жестом, а в чётких выражениях, - сказала, что она хотела бы увидеться, хотела бы потом поехать к Соне и чаи пить вместе, разговаривать подолгу, хотела бы дальше остаться с ней, касаться её, быть с ней. Тут же, попутно своим мыслям, Соня успевала проникнуться к себе самыми неприятными чувствами - едва ли не ненавистью. Потому что шавкой хозяина ждать и не иметь возможности - она-то была, только вот желания ею воспользоваться отсутствовало, - от ноги его дёрнуться - это предел. Хотя на деле, ну по идее-то, все было замечательно - Ксюша, такая откровенная, такая внимательная, - рядом была и говорила с ней о многом - все ещё рассказывала о прошлом своём, о первом начальнике, который её работой закидывал, а она, дура слабохарактерная, боялась и слово против сказать, потом Нечаева рассказывала тревожности своей и о периодически наведывающихся кошмарах. Но ведь о большем, об отношениях их, она не говорила никогда. Увы, до Сони, у которой загонов в голове было немеренно, не доходило, что для Ксюши это большее и так произошло, она уже и так сказала гораздо больше, чем говорила кому-либо вообще. И Соня снова жалела обо всем и сразу - раз Ксюша дальнейших шагов не предпринимала, значит, для неё все так - мелочь, шутка. Шутка? Соне было несмешно. Ей горьковато было - ещё более гадко, чем после сигарет, - потому что она жалела, что позволила себе связаться с ней, хоть и предупреждали её постоянно, Инга сама не один раз её науськивала, отговаривала ошиваться у кабинета нечаевского, кофе ей таскать. - Ты же, - говорила ей как-то Инга за очередной сигаретой в туалете, - Уже не её ассистентка давно. Что ты вокруг неё бегаешь, с кружками у её кабинета стоишь? Уже, небось, выучила, что она любит американо? - Инга говорила ей об этом уже в который раз, по кругу, только разными словами, - Ты, Сонь, не обижайся, но ты очередной... хочешь быть? У неё ведь много таких было, крутились рядом, а потом она новых находила... Эй, Сонь, ты меня вообще не слушаешь сейчас? Соня почти не слушала и не верила тогда, вначале ещё. А потом да, она именно, что не слушала. Потому что самым ужасным, сводящим скулы страхом было то, что Ксюша могла такое же проворачивать и с другими, что Соня для неё - одна из многих, а не единственный экземпляр. Потом причины к Инге не прислушиваться были проще: Ксюша любила не американо, а эспрессо - и как этот чрезмерно просто факт не выучила секретарша, Соня не понимала. И вообще, Ксюша, оказывается, больше по чаям была - с перцем ей особенно нравился, добавлял пикантности и терпкого послевкусия простому чёрному. А ещё, Соня Ингу слушать даже не пыталась, потому что совершенно не хотела вдаваться в подробности - да и не смогла бы такое объяснить в словах, - не хотела впадать в какие-то сказки или сочинения сопливого подростка, говоря, как по скрипту, что Нечаеву невозможно оторвать от себя; что, пусть с ней и сложно, без неё - вообще никак; что только от Ксюшиных касаний, от её объятий, от неё рядом в целом хочется жить снова. Не пытаться свести уровень своего существования к чему-то более-менее допустимому, а именно, что жить. Эйфория только от такой "жизни" весёлой отступала сразу, как Нечаева очухивалась, вспоминала, что нежность - это ненадолго, и переставала водить губами по молочной Сониной коже - мол, хватит, пора и к делу приступать. А дело было простым, механически каждой понятным. Ксюша, например, уже точно знала, что входить можно сразу - Соня всегда рядом с ней была мокрой, готовой к каждому вклочиваемому пальцу. Она податливо двигала бедрами, стонала, и еще более громко хныкала, когда Нечаева поднимала её ноги к себе на плечи. Ксюша это выучила и делала так каждый раз, чтобы девочке своей удовольствия побольше отдать. А Соня в свою очередь знала, что Нечаева не умеет - или просто не любит целоваться, - иногда, правда кусает губы, может даже до крови, если забудется. Соня знала, что Нечаева после секса имеет привычку разговаривать - рассказывает о своём прошлом, так, вскользь, потом вовсе пускается в какие-то пространные монологи. Соня знала, что Ксюша не любит, когда на неё смотрят во время того, как она одежду по комнате собирает, ищет - всегда просит отвернуться. Смешно, конечно - к чему Соне вообще отворачиваться, если она каждую родинку на теле Ксюшином пару минут назад успела разглядеть и при желании может составить карту созвездий, - но она слушалась, не решалась спорить, хоть и хотелось. Скворцова жалела, что знает обо всем этом, потому что эти знания стоили ей нервных клеток и гордости. Её, гордости, и так-то в Соне почти что не имелось, не разглядеть таковой было за её прыгающей походкой, чуть сутулой спиной и извечным стеснением, так после Ксюши этой - вообще все остатки испарились. Выкурились терпким ароматом крепкого чая и дымом сигарет. Откуда взялся вопрос о гордости, Соня не думала, но отчего-то ей казалось, что она отчаянно в ней страдала за тем, что Ксюша никогда не говорила о характере их взаимоотношений. Потому что за отсутствием этих разговоров Соне автоматически думалось, что для Нечаевой все ничего не значит. Вот так себе Соня и решила, и убивалась себе радостно. А Ксюше же было вполне нормально и так, без объяснений. Ей было, можно даже сказать, очень и очень хорошо. Она в отсутствии чёткости ужаса для себя как такового не видела, и оттого обходилась без неё спокойно. Потому что с Соней ей действительно нравилось, Соня была удивительной для неё, интересно, красивой и мягкой, тоненькой и складной. Робкой, правда, чрезмерно, но это не отталкивало - в целом, Ксюша тоже могла быть такой - нежной и аккуратной, - пусть и давалось ей это не так легко, как Сонечке. Нечаевой виделось, что все идёт своим чередом, что отношения их расцветают постепенно, и она события старалась не торопить, хоть и не всегда получалось. Тянуло к Соне потому что, и временами настолько сильно, что было невозможно держать в руках себя, свое желание касаться Сони, как можно больше, как можно глубже проникать пальцами, и свои чувства. И в какой-то из таких дней, когда Нечаевой так и хочется Соню ближе к себе, это желание, эта тяга, заводит - скорее, заносит, - их в какой-то в отель. Потому что до конечной, до Сониного дома, доехать кажется нереальным. Ксюша смотрит в потолок, безостановочно - уже у самой ком в горле от курения, - тянет свою новую электронку, которую ей Соня на днях подарила. Она сам под из рук теперь вообще не выпускает - он красивый, увесистый, с градиентом от серого к чёрному, с какими-то режимами и с индикатором заряда по процентам от 1 до 100. Подаренная жидкость же была, вроде, и вкусной, но при этом очень сладкой, и Ксюша подумывала, что надо купить другую заправку, чтобы не так отвратительно приторно во рту было. Но об этом она Сонечке, конечно не скажет, не за чем ей малышку свою обидеть. А еще, попутно своим размышлениям о покурилках, о приторности жидкости для сигареты, Ксюша жалеет, что они до дома не дотерпели, потому что заниматься сексом в первом попавшемся отеле кажется моветоном. По-крайней мере, в случае с Соней. - Ксюш, - Шепчет девушка и тянется к кружке чая - заварили в той, что была в гостиничном номере. Чай, если честно, больше не был главной целью, и признание того было в том, что они даже и глотка не сделали, сразу к делу приступив. - А уйду я или ты? Соня просто знает, что кому-то на этот раз точно придётся, потому что подобное - быть вдвоём где-то, что не Сонина квартира, - они ещё не практиковали, и не желает себя мучить ожиданием, думать, анализировать вздохи, касания или их отсутствие, складывать все в единую картинку. Она понимает, что ситуация сейчас вышла внештатной, и оставаться здесь им обеим попросту нельзя, но объяснять себе, почему нельзя, Соня не торопится - просто делает такой вывод, даёт себе первое пришедшее на ум объяснение, вроде, ситуация нестандартная, и верит в него всей душой. Вообще-то, Ксюша бы с ней поспорила, прям хорошо так, аргументов бы накидала кучу, к себе бы прижала, успокоила и ни за что бы не отпустила, если б только знала, с каким посылом девушка её выгоняла сейчас. Но она не знает. Ксюша просто думает, что, раз Соня сама заикнулась о том, что кто-то должен уйти - ей так будет спокойно и комфортно, а потому даже слова поперек не вставляет. - Я. Ты оставайся. - Отвечает она сдержанно, и трогает губами острое плечо, прикусывает, зализывает, ведёт языком до ключиц и мычит самой себе от удовольствия - Соня нравится, так сильно нравится. - Тебе ж отсюда до работы будет ближе. - Ксюша говорит так просто, что у Сони внутри все сводит от горечи блядского чая, от нечаевских прикосновений, от холода с окна - подуло, вдруг, зараза. Или подуло где-то в груди, но об этом Соне не думается в тот момент, когда Ксюша продолжает, - Все в порядке? Нечаева не тупая, она замечает перемены в настроении, в общей атмосфере, повисшей во внезапной тишине, и ей надо убедиться в том, что все хорошо. - В порядке. Но Соня не хочет говорить правду, не хочет сознаваться в том, что её мысли о Ксюше почти не сходятся с реальностью. Ну, если бы она была одной из многих, стала бы Ксюша в такую нежность пускаться? Но Соня боится начать разговор, а Ксюша не хочет давить и выпытывать. Соня жалеет до безумия, до слез с обиды на себя, до выжранного в одну харю бутылки виски и последующей рвоты от алкогольного отравления на всю эту блядскую ситуацию, на с Ксюшей вкусный - когда одна пила, казалось, что он слишком горький, слишком крепкий, - чай, на Нечаеву, которая была не менее крепкой, и на весь мир в целом, что не останавливает - ни поцелуи, ни их историю, ни саму Ксюшу, которая спокойненько встает уже через пару минут. Все было слишком странно, слишком непонятно и для Сонечки запутанно. Как может сочетаться та, некогда виданная в Ксюше нежность в этих её "цаганских" поцелуях, с тем, что сейчас она просто взяла и ушла? Очень просто, на деле - Соня сама ведь кашу с этим уходом и заварила неосознанно. Но до этого мысль не доходит. Потому что себя понимать Соня никогда особенно не умела, и не знала, как чувства и мысли свои по папочкам разложить, как сортировать их, как их с действиями своими сложить. А теперь точно не знает. Правда вот, ночами Соня абсолютно не понимает, чего она вообще жалеть о Ксюше удумала, потому что, когда Нечаева оставалась у неё, спали они обязательно вместе - в плане, в одной кровати, под одним одеялом сны лицезрели. Нечаева ей даже на утро притворно недовольно высказывала то за то, что Соня у неё одеяло отбирала, то за то, что Соня слишком громко во сне болтала. - Ксень, выключи свет. Я уже не встану.  - Сонно бормочет Соня в очередной раз, сладко потягивается, вытягиваясь на простынях струной, почти как это делают кошки, и ныряет под одеяло, мол, я в домике. - А я, значит, встану? Бессовестная..., - Бурчит Ксюша. Соне, вылезая из-под одеяла лишь головой, показывает язык - все-таки, мозг у неё уже засыпает, раз она так дурачится рядом с ней. Нечаева на подобное цокает, но все же, повздыхав, послушно встаёт, свет выключает, и сразу же ложится обратно. Ксюша во сне закидывает на девушку ногу. Потом ещё рукой может привалить - видимо, для надёжности. И Соне с таким прекрасно, просто замечательно ей спать тогда, когда и дыхание чуть спирает, и двинуться с места если не невозможно, то архисложно. Но Соня правда не жалуется, и что ночью, что на утро не понимает, о чем вообще жалеет временами. Ксюша по утрам совсем смешной выходит. - Со-о-оньч, - Сквозь сон тянет она и рукой прижимает к себе ещё крепче. - Спи пока. Рано ещё. Соня знает, что уже не рано. Соня знает, что все это - ловушка, и Нечаева, как только поймёт, сколько времени, будет носиться по квартире, как подстреленная лань, и собираться наскоро. - Ксюш, ну, вставай... Уже восемь. Нам потом ванную делить как-то надо... Соня искренне пытается Ксюшу разбудить. И вскоре у неё это получается, потому что Нечаева сначала лицо морщит, потом разлепляет один глаз, и, наконец, второй. Смотрит, пытается в себя прийти. - Сейчас, секунду подожди. - Бурчит Ксюша охрипло, - Загрузка мозга. Скорее всего, Ксюшино "секунду подожди" растянется минут на 15, и они все-таки будут слегка опаздывать. Скорее всего, Ксюша даже не успеет позавтракать - лишь кофе в себя залпом зальет, и будет вполне рада. А ещё, вероятно, Ксюша спионерит у Сони белую футболку. Но Соня такие моменты правда очень любила, и никаких опозданий и футболок ради Нечаевой ей было не жалко. Единственное, что все-таки, ближе к полудню уже, заставляло Соню вспомнить о привычных самоистерзаниях - Ксюша на работе вела себя, как обычно. В смысле, вообще, как обычно - как Нечаева. Холодно, скупо, спокойно. Почему-то до Сони искренне не доходило, что это вполне логично - Ксения Борисовна не будут у всех на глазах в МПП пускаться в нежности - ну, не хватало ей обвинений в харассменте, - но все же Соня начинала тихонечко жалеть, думая, что все, что там между ними было - не по-настоящему. - Софья Андреевна, - Нечаева листает отчётность, хмурит брови. Взгляд сосредоточенный недолго держится на документах, и Ксюша поднимает глаза, - У тебя все нормально? А у Ксюши, между прочим, эмпатия тоже на уровне, и какие-то изменения в настроении девушки она вновь замечает - с утра-то веселенькая была, ластилась под руку, улыбалась, а тут хмурая ходит, походя не на солнышко, а, скорее, на тучку. - Нормально, Ксения Борисовна. - Буравит взглядом Нечаеву. Почти пытает глазами, но Ксюша молчит, не поддается на провокации и начинает улыбаться, мол, ну, говори-говори, что ты, как не родная. Соня вздыхает, сдаётся, - А т-вы вечером... - Да. - Сходу. - Чай. И такие моменты Соню уже отчасти успокаивали. Потому что, вроде, в глазах Ксюшиных она видела, что да, та хочет - и вечеров этих, и чай. И её в целом - тоже да, тоже хочет. А через время поезда вообще перестают быть константой их встреч, почти исчезают из их жизни и из личного расписания Нечаевой, потому что вместе них для Ксюши уже Соня становится слабостью. Девушка впервые садится в салон Ксюшиного автомобиля, который, как оказалось, у неё вообще имеется, и чувства срывает у обеих. Соня задыхается, хватается за чужие плечи, ерзает на коленях, пытаясь устроиться, а потом прыгает на чужих пальцах и до туповатой боли бьётся головой о крышу машины. Очень скоро такая поза приедается - и самой Соне по ощущениям, и Ксюше, у которой затекает рука, - и девушку на сидения кидают, чтобы хоть отчасти комфортнее им обеим было, и ноги её на плечи к себе закидывает. Нечаева хочет Соню безумно, жутко - так, что в глазах нещадно темнеет, а голова кругом идет. Очертания Сониного тела плывут перед ней, её стоны в воздухе - жарком, душном, пропитанным её ароматом, - застревают, остаются там, фантомно продолжая слышаться - все так же высоко и звонко. Контроль выходит из рук Ксюшиных, вместо него в руках лишь желание, и оно зудит ладони, пальцы покалывает. И не отвечать на его зов в их случае было бы, наверное, самой большой глупостью, которую Нечаева вообще могла бы совершить, и потому она продолжает толкать в Соню пальцы ещё сильнее, ещё грубее, вводит третий. Стальные, они погружаются в девушку полностью, Ксюша попутно сдувает свои волосы, которые ей отвратительно лезут в лицо и мешают на Соню смотреть - на то, как она извивается под ней, вытягивается струной, подаётся бедрами, голову назад откидывает, - и держит то за резинку трусов - снимать не было временем, - то за талию. Для удобства. После Соня сидит, оперевшись на стекло автомобильной двери, бездумно рисует на стёклах какие-то узоры - они перестарались, и те запотели. И она снова жалеет. Потому что трахаться в машине - даже на заднем сидении и при том, что передние они сдвинули на максимум вперёд, - оказалось как-то уж совсем грязно и неудобно; потому что от внезапно грубых толчков Ксюшиных пальцев все свербит и неприятно колит, и если слизистую она спасёт дома мирамистином, то вот нечто в груди, что так ужасно жжёт сейчас, вообще ничего спасти будет не в силах. - Я была... это было..., - Нечаева делает вдох, глубокий такой, медленный - все, как учила, чтобы не задыхаться от волнения, которое сейчас в груди бушует штормом. И, наконец, выдыхает, - Это было грубо? - Ксюша, распластавшаяся на кресле, крайне неуверенно, ужасно пристыженно за свою несдержанность косит взгляд на Соню, которая только кивает ей в знак согласия. Да, грубой. Непривычно грубой. Нечаева, конечно, и раньше не то чтобы была особенно робкой, но всегда действовала аккуратнее. Впрочем, жалеть обо всем дальше ей не представляют возможным, потому что Нечаева сразу укладывается головой к ней на колени, жмется к животу. Через пару минут от такой извращенской позы может заклинить шею, и Ксюшиной участью будет пару дней ходить и стонать о своей ужасной доле больного человека. Но это, возможно, будет вполне заслуженным, так что Нечаева должна - она хочет, - сейчас хоть как извиниться - и не только в словах, но и в жестах, в лёгких касаниях губ, просто мажущих по коже. - Прости. - Шепот тишину режет. - Хотелось тебя слишком. Я в следующий раз иначе буду. Ксюша правда извиняется. Ей действительно жаль, что она девочке своей больно сделала - она ведь того не хотела. И Соня ей кивает, дрожит под губами, которые над животом её танцуют. В этот момент она уже и правда почти не жалеет. Почти, потому что Сонино умение, как она это сама называла, "напридумать хуйни" было выше её, сильнее всей той нежности, которую так старательно Ксюша потом - в следующие разы, как и обещала, - ей старалась дать. Встречи, их частота и продолжительность, растут. Остаются чаи на Сониной кухне и долгие поболталки, и Соня бы сказала, что непозволительно частят они, но ей, в целом, нравится, что Ксюша держится к ней так близко. Соня уже почти не жалеет о том, что она позволяет это делать - ещё бы Нечаева словами сказала, что ей так нравится быть рядом, и было бы совсем хорошо. Но Ксюша другой породы зверь, она предпочитает действия и совсем не любит в лирику. Она, на деле, словами-то и не умеет, или умеет, когда попросят. А Соня-то не просит. - Ты опять сигареты? - Спрашивает Нечаева, снова наблюдая за девушкой, которая старательно чиркает несчастной зажигалкой. Несчастная она по причине того, что через пару скромных искорок её выкидывают в окно и матюками провожают. Просто потому что топливо в ней, оказывается, закончилось, и огня оттого она не даёт, собака такая. - Да. - Просто отвечает Соня, хмурит брови. Нечаева тоже хмурится - непривычно ей видеть в Соне какую-то грубость, которую она разглядела в злостном, отчасти даже дерганном и каком-то нервном жесте с зажигалкой, - Дай, пожалуйста, спички, они... - В ящичке под плитой. - Заканчивает за неё Ксюша, сразу встаёт и тянется выдвинуть эту полочку, - Помню. В выдвижном ящичке под плитой у Сони ещё валяются - читать: располагаются в известном лишь Соне порядке, - всякие кухонные мелочи по типу губок, запаса полотенцев для рук и геля для мытья посуды. Это тоже Ксюша помнит, пока роется во всем этом безмерно нужном бытовом хламе, пытаясь найти среди него коробок со спичками. Губки, какие-то салфетки, снова губки, даже листы наждачки разной жесткости - откуда они вообще у Сони взялись? - и ни одной, даже случайно завалявшейся, спички. - Я переложила. - Соня отрывается от созерцания того, как Нечаева с тихим шипение пытается отыскать нужное. Соня говорит тихо, почти пристыженно и виновато, смотрит грузно, тяжко. - Они теперь над плитой. Ксюша с секунду молчит. Поджимает губы. Но говорить ничего не решается - кто она такая, чтобы учить Соню - так-то, хозяйке квартиры, - что и где лежать должно на её кухне. Но мимоходом все же обижается - могла бы Соня и сказать, вообще-то. Могла бы предупредить - чай, не последний человек Ксюша для неё. Ведь так? Но ладно, это правда мелочи, потому что спички находятся довольно скоро в полке над плитой, и Нечаева подходит к девушке ближе, устраиваясь у её колен. Достает спичку из коробка и, когда Соня к ней тянется, мол, отдай, шикает ей почти недовольно: - Я сама хочу. - Конечно, захотела Соня у неё хлеб отобрать. Сейчас, угу. Быстрым движением руки Ксюша поджигает спичку, а Соня тем временем зажимает сигарету между зубов и чуть вперёд подаётся, к огоньку. Когда тот захватывает нужную часть сигареты, девушка довольно мычит, втягивая в себя дым. А Ксюша все ещё не отходит. Ксюша любуется. Всё никак не может прекратить, да и в целом не видит в том необходимости. Она смотрит, как по Соне бегут мурашки, потому что девушка мёрзнет под сквозняком, который по-хозяйски захаживает в квартиру; смотрит, как едва заметно девушка от порывов ветра передергивается, чуть морщит нос от дыма сигарет и продолжает курить. Соня кажется очаровательной даже вместе с той неловкостью, с которой она пытается зубами достать еще одну сигарету - это не получается так матеро, как, возможно, Сонечка бы хотела, - вместе с той робостью, с какой она просит у Ксюши спичку, и, наконец, даже вместе с этими сигаретами. Неясно Ксюше, что Соня нашла в именно в курении сигарет. Да, Соня уже объясняла свою позицию, но это ведь немыслимо, курить такую гадость, когда рядом есть что-то гораздо вкуснее и гораздо проще - можно спокойно курить электронные сигареты, не мерзнуть у окна, не ощущать горький вкус во рту. Для Нечаевой обычные сигареты - это про однозначно ужасный запах, напоминающий Ксюше раннее детство, когда бабка, к которой её жить спихнули, курила в туалете, как паровоз. Бабка Ксюшу не особо любила - конечно, дочка-скотина и эгоистка полная подсунула обузу на старости лет, и свинтила с мужем в закат, а ей возиться, - и каждый раз, когда девочка кашляла, заходя в уборную, только махала на неё рукой, мол, ничего, это же бабушка твоя родная курит, у неё ноги слабые, до балкона-то дойти, так что ты потерпишь. Но это пережитки прошлого, это лирика и воспоминания, ассоциации, не самые приятные и почти болезненные. Были ещё причины недолюбливать обычные сигареты - у них ведь просто ужасный вкус, который постоянно дерет горло и обещает в следующий раз выкашлять легкие. Ну, и кому такое понравиться может? Но теперь все ассоциации становятся не такими горькими и терпкими, потому что Соня курит что-то лёгкое, что, видимо, не царапает гортань, да и пахнет не так отвратительно, и выходит, что более-менее приятный ароматизатор, какой-то лёгкий - ягодный, кажется, - почти затмевает тот самый запах, который напоминает о не самом весёлом детстве. - Дай попробовать. - Решается Ксюша. Соня сначала не замечает или просто делает вид, но через время игнорировать Нечаеву кажется наглостью - Соня и так о многом уже жалела, не хочет жалать и об этом. - Ты же не любишь? Ксюше хочется озвучить первую, какую-то ужасную, совершенно бредовую, мысль, посетившую её, видимо, ни в каком смысле не светлую голову: да, Ксюша не любит - никогда вообще-то не любила, - сигареты, а вот Соню, кажется, любит. Женщина смотрит на неё, ждёт, и, вроде как, отвечать не собирается - достаточно того, что попросила, - и девушка, так и не выпытав ответа, тянет сигарету к её губам. Ксюша чуть подаётся назад. - Не так. - Соня на такое только непонимающе хмурит брови, а Ксюша сразу ей поясняет, - Цыганский поцелуй. Слышала? Соня не слышала, но сердце у неё в груди начинает заходиться быстрее, трепыхается там что-то, бесится, никак не успокаивается. Потому что название это звучит явно интересно. - Нет. - Мотает головой отрицательно. И Нечаева ей рассказывает: - Сначала делаешь затяжку, а потом дым выдуваешь, но не в воздух, а мне в рот. А я выдуваю уже... ну, просто. Ну, в воздух. Ясно? Если честно, то у Ксюши внутри все тоже будоражится, её пронзает неясным трепетом к Соне, к тому, как курит она, к тому, как её пальцы сигарету держат. Она все ещё очаровывается, и очарование это мозгом полностью управлять начинает, потому что пояснение у Нечаевой получается до ужаса скомканным, каким-то неясным и несуразным. Вообще, она просто не знает, как слова правильно подобрать - кажется, весь словарный запас испарился сейчас, а остался в голове лишь скудный набор из пары банальных слов. Соня, хоть и кивает сразу же, мол, да, конечно, ясно, все же вначале не совсем её понимает, но старается действовать четко по данной инструкции. Сделать затяжку? Это она умеет - Соня вбирает легкими дыма, и старается как можно больше. Видимо, чтобы наверняка получилось. И кашляет закономерно - переборщила со стараниями. - Не торопись. - Тихо говорит Ксюша, проводит пальцами по линии подбородка, - Не на поезд же опаздываешь. Следует сначала одна кривая усмешка - Ксюшина, потом вторая, уже Сонина. Девушка кивает. Глаза слезятся от кашля, от дыма этого и от чувств, которые кружат внутри от Ксюшиной близости. Нечаева терпеливо ждёт, пока Соня снова делает затяжку - уже не такую долгую, - и тянется вперёд, к Ксюшиным губам. Как и сказано было, дым выпускает. Нечаева ловит её губы своими, плотно смыкает, вдыхает дым в себя и пропускает несколько сердечных ритмов. Молчит сначала. - Вкусно. - Выдаёт вердикт. - Если вот так курить, то вкусно, Сонь.