Второй шанс из могилы (a second chance from beyond the grave)

Квакити стоял перед раковиной и тёр руки. Он вздохнул, когда пятна всё ещё не исчезали после нескольких минут мытья. Может, ему нужно было купить мыло получше? Маленькие мыльницы в форме уток, которые любила покупать его мама, были милыми, но в конечном счёте бесполезными для мытья рук. -- Первое, что сделал Пурплед, когда узнал Квакити, это ударил его кулаком прямо в лицо. С криком он отлетел назад, больно ударившись о землю, а затем со стоном поднялся, зажимая ноющий нос. — Ладно, — сказал он, — я это заслужил. — Я мог бы пнуть тебя между ног, но решил быть вежливым. В конце концов, ты так одержим своим наследием. — Спасибо за мои яйца, — сказал Квакити, и Пурплед с отвращением посмотрел на него, скрестив руки на груди. — Если ты хочешь снова взорвать мой дом, так и быть. У меня есть страховка, и с сегодняшнего дня ты будешь числиться подозреваемым. Я даже навещу тебя в тюрьме. Один раз. — Я не хочу взрывать твой дом, — вздохнул Квакити. Чёрт. Он понятия не имел, как это сделать. — Мы можем поговорить? — Я бы предпочёл, чтобы акула откусила мне руку, но, конечно, — Пурплед прислонился к стене и выжидающе посмотрел на него. — Подожди здесь, — прокричал Квакити и огляделся в грязном переулке, куда он последовал за Пурпледом, когда узнал его в «La Bruja» и проследил за ним до менее людного места. Он знал, что Пурплед не обрадуется, увидев его снова. Конечно, бывший наёмник понял, что за ним следят, и привёл Квакити в самый тёмный, холодный и отвратительный переулок на свете. После этого разговора он примет горячий, долгий душ и сожжёт всю свою одежду. Он понятия не имел, что это были за пятна на его рубашке, и хотел, чтобы так и оставалось. Ему отчаянно нужно было вымыть руки, иначе он закричит. — Я не хочу проводить с тобой больше времени, чем необходимо, — сказала Пурплед и ударила его ногой в живот. — Э-э-э, ладно, ладно, чёрт с тобой! — Квакити отполз подальше от зловещей ухмылки Пурпледа. — Я просто хочу поговорить, клянусь! Никаких коварных планов, никаких уловок, никаких манипуляций, обещаю. — Тогда говори. У меня нет всего дня на тебя. И он заговорил. О том времени, когда он был у Шлатта, о полной беспомощности, которую он чувствовал каждый день. О жестоком обращении и насилии, и о том, как он поклялся сделать всё, чтобы никогда больше не чувствовать себя так, и, пытаясь обрести как можно больше контроля, он настолько утратил человечность, что даже не узнавал себя. Жалкие нападки на других изгоев, таких же, как он, чтобы заставить их почувствовать то же, что и он, чтобы они поняли, насколько жесток мир. Чтобы они присоединились к нему. Он рассказал ему о своих последних мгновениях с Яйцом, о том, как он был одержим и снова беспомощен, когда его телом управляли против его воли. Он рассказал ему о своей жизни в этом новом мире, о том, как он родился в большой и скромной семье, где все его любили, где любовь не была условной. Где ему не нужно было контролировать. Он рассказал ему о работе в ресторане, которым владели его родители, о том, как он и его братья и сёстры когда-нибудь возглавят его, как он был счастлив этому наследию. Пурплед застонал, и Квакити поднял взгляд, когда его прервали. Подросток всё ещё стоял, прислонившись к стене и засунув руки в карманы фиолетовой куртки. — Чёрт, только не говори мне, что это «La Bruja». Только не говори мне, что мне придётся искать другой мексиканцкий ресторан, который так же хорош. — О, спасибо… — Это был не комплимент, придурок. — …но ты можешь остаться. Знаешь что, я угощу тебя пятнадцатью обедами за счёт заведения, ну, знаешь, за твой космический корабль. — Его родители поняли бы, если бы он немного приукрасил правду и сказал, что Пурплед был просто бедным, невезучим парнем, который ничего не мог себе позволить. Если бы он не пришёл в одежде Supreme, всё было бы в порядке. — Сделай так, чтобы было двести, и мы будем квиты. Квакити проглотил свой испуганный возглас. — Ты дорогой ублюдок! — Это был дорогой космический корабль. Который ты взорвал. У меня на глазах. — Пурплед пристально посмотрел на него. — Да, да, конечно! Вот что я тебе скажу: ты получишь двести бесплатных обедов, если скажешь маме, что ты бедная сиротка, которая каждый день ложится спать голодной. Пурплед пожал плечами. — Конечно. Ого, вся эта речь о том, что ты изменился, а теперь ты хочешь, чтобы я солгал твоей матери. Тупое решение. — Что… нет, подожди, я… — он запнулся, подбирая слова, прежде чем заметил озорной блеск в глазах собеседника. — Ладно, справедливо. Но я действительно изменился. В старом мире я так отчаянно искал смысл жизни, мне нужно было оставить след, что я решил сделать всё возможное, чтобы оставить после себя наследие. И это желание разгорелось с такой силой. Иногда я до сих пор спрашиваю себя, какого чёрта я сделал всё это дерьмо, всё это поганое дерьмо. Я совершил столько отвратительных поступков, Пурплед. Пурплед некоторое время смотрел на него, и Квакити сделал все возможное, чтобы ответить ему взглядом, не отводя глаз. Затем подросток кивнул. — Хорошо, — просто сказал он и, оттолкнувшись от стены, вышел из переулка. — Что-о-о, хорошо?! Это всё, что ты можешь сказать после всего этого? С губ подростка сорвался раздражённый вздох, когда он оглянулся через плечо на Квакити. — Жди меня завтра. Я закажу самое дорогое блюдо в твоём меню. Я, чёрт возьми, разорю твою семью. Квакити оживился, и в его груди зародилась надежда. Пурплед не избил его и не убил, даже не оскорбил, выслушал, как Квакити рассказал ему всю свою историю, и, кажется, хорошо отреагировал на его извинения. Первоначальная враждебность сменилась раздражённым принятием, и он не хотел, чтобы Квакити полностью исчез из его жизни. Ему дали шанс исправить то, что он разрушил в своей первой жизни. — Кстати, я бы поскорее прибрался. Кажется, вчера пьяного парня стошнило прямо там, где ты сейчас лежишь. — МАТЬ ТВОЮ… -- Даже когда он усердно тёр, пока его руки не покрылись волдырями от горячей воды, они всё равно оставались грязными. Ворча, он решил купить более качественные губки. Эти были ужасны. -- Первое, что сделал Фулиш, когда узнал Квакити, — ударил его прямо в лицо. Застонав, он приподнялся на локтях и посмотрел на него. — Да, — прохрипел он. — Это тоже заслуженно. — Квакити?! — удивлённо вскрикнул Фулиш, прежде чем встревоженно оглядеться. Его коллеги смотрели на него в шоке, и, чёрт возьми, может, ему не стоило связываться с этим парнем на работе. Отлично. Он уже облажался. Удар, вероятно, был молниеносной реакцией на его лицо, и если это не говорит о том, что другие думали о нём в старом мире… Фулиш схватил его за грудки и потащил по нескольким коридорам, пока они не подошли к двери с именем Фулиша на ней. Фулиш Тотем. Даже в этой второй жизни ему постоянно напоминали о его геноциде в качестве бога возрождения и смерти. Бывший бог открыл дверь с помощью ключ-карты, и ему пришлось сделать несколько попыток, прежде чем она сработала, потому что его пальцы слишком сильно дрожали. Он поспешил внутрь, и они оба расслабились, только когда оказались вдали от любопытных глаз. — Чего ты хочешь? — спросил он, стараясь говорить холодно, но вышло ещё более испуганно. Квакити неловко потёр шею. Он чувствовал себя очень неуютно в своих спортивных штанах, шапочке и кроссовках в этой современной, опрятной комнате. На столе Фулиша было разбросано несколько бумаг. Рядом с первым столом стоял ещё один, вертикальный, чтобы пользователю не приходилось наклоняться во время работы, и расположенный так, чтобы он мог сидеть спиной к двери и смотреть в окно во время работы. К нему была прикреплена большая бумага, а на краю лежали две линейки. — У тебя… хороший офис? — Фулиш уставился на него, скрестив руки на груди, с таким же озадаченным выражением лица. — Я имею в виду, что это логично, что ты стал архитектором. — Мило. — Что, ты здесь не для того, чтобы назвать мои постройки бесполезными? Чтобы оскорблять и унижать меня и смотреть, как меня убивают, только для того, чтобы я впал в божественное неистовство? Квакити кашлянул, засунув руки в карманы. — Ну, видишь ли… Я вообще-то пришёл извиниться. Если это было возможно, то Фулиш выглядел ещё более подозрительно. — …в чём подвох? То, что все сразу подумали, что извинение было частью плана, красноречиво говорило о его прежней жизни. — Никакого подвоха. Обещаю. Я хочу извиниться перед всеми, кого обидел, и если ты захочешь, я уйду из твоей жизни навсегда. Так что… Прости. За то, что не вмешался раньше, когда тебя убили. И все то, что я сказал. Фулиш вскинул голову, на мгновение забыв о подозрениях. — Здесь есть и другие? Кого ещё ты нашёл?! — Только Пурпледа, — признался он, и плечи Фулиша опустились от разочарования. — Но я уверен, что здесь есть и другие! Я нашёл тебя, покопавшись в архивах, так что я уверен, что смогу найти и других из нашего старого мира. Фулиш кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Тогда я принимаю твои извинения. И ценю это. Но я не думаю, что хочу когда-либо снова иметь с тобой что-либо общее. Ты позволил мне умереть, просто чтобы подчеркнуть свою правоту- ты- ты хотел заставить меня стать тем, кем я больше никогда не хотел быть. Я просто хочу уйти из того старого мира сейчас. Квакити кивнул и принял это, и ещё один груз свалился с его плеч. — Спасибо, — сказал он с неуверенной улыбкой. — Мы можем обменяться номерами на случай, если я найду кого-то другого. Обещаю, я не буду писать тебе ни о чём другом. Фулиш кивнул, и Квакити почувствовал, как ему стало стыдно за облегчение, которое он увидел в глазах собеседника. -- Движения, с которыми он тёр руки, были такими же привычными, как и скучными. Однажды сестра с отвращением спросила его, что он делает в ванной целых тридцать минут, и не поверила, когда он просто ответил, что моет руки. — Угу, — сказала она. — Это новый эвфемизм? — Я тебя ненавижу, — пробормотал он и почесал пятна под ногтями. — Мы работаем в ресторане, и мои руки всегда такие грязные. Так чертовски неприятно выводить пятна. — Ты, придурок, работаешь в грёбаных перчатках! Решив, что хватит, он прыгнул на неё и начал щекотать, пока она не рассмеялась так сильно, что стала обзывать его, а потом они оба смеялись, лежа на полу и переводя дыхание. -- Первое, что сделал Сэм, узнав Квакити, это ударил его кулаком прямо в лицо. Люди на тротуаре вокруг них издали шокированные возгласы, а некоторые остановились как вкопанные. На этот раз он остался лежать на земле, хрипя. — Ладно, — прохрипел он. — Не думаю, что я это заслужил. Двигайтесь дальше, жители Нью-Йорка, все хорошо! — Люди уже проходили мимо них, не заботясь о том, что бедняга все еще лежит на земле. Придурки. — Чёрт, прости, — поспешил сказать Сэм, стоя на коленях рядом с ним и волнуясь. — Это был рефлекс! — Обычно люди реагируют совсем по-другому, когда видят моё прекрасное лицо. — подмигнул Квакити. Эффект был сильно смазан горячей жидкостью, которая, как он уже чувствовал, стекала по его лицу и теперь уже трижды сломанному носу. Сэм поджал губы и посмотрел на Квакити с плохо скрываемым подозрением. — Вижу, ты не изменился. Чего ты хочешь? И Квакити вдруг выпрямился, забыв о боли. — Я изменился! Это заняло несколько лет, но я изменился! И поэтому я ищу всех, кому причинил боль в прошлом, и хочу извиниться. Взгляд Сэма стал любопытным, и он протянул Квакити руку, которую тот с радостью принял, хотя у него и дрожали колени. Трижды получить по морде за одну неделю — это не очень хорошо для мозга. — Кого ты нашёл? — пробормотал он, сразу же отпустив руку Квакити, как только тот выпрямился. — Только Пурпледа и Фулиша, — вздохнул он. — Хотя, должен признаться, я искал в интернете только тех, кого мог бы узнать. Никого не нашёл, но думаю, что Уилбур Сут тоже может быть здесь. — Что заставляет тебя так говорить? — Ну, ты слышал о пьесе под названием «Гамильтон»? -- Они обнаружили, что сидят в кафе, спрятавшись в дальнем углу, подальше от любопытных ушей. Двое мужчин, которых когда-то сломил безжалостный мир и которые отдали свои души, заново учились быть людьми, проживая вторую жизнь. Квакити рассказал Сэму историю своей жизни, о своих открытиях и сожалениях, рассказал о кошмарах и пролитой крови, в которой они оба были виноваты. В свою очередь, Сэм рассказал ему о своей жизни в этом мире. О том, как он вырос в семье жестоких родителей, постепенно отделяясь от личности надзирателя. О том, как он оказался на противоположной стороне от человека, помешанного на власти, как ему пришлось забрать своего младшего брата и бежать, как с тех пор ему приходилось обеспечивать их обоих, как маленькая семья, которую они создали, сделала его самым счастливым человеком на свете. Он рассказал ему о том, как доволен своей жизнью, несмотря на поступки, совершённые в старом мире, рассказал о роли надзирателя, на которую его заставили согласиться. Как эта власть развратила его, пока он не перестал узнавать себя. Как он держал единственного заключённого в бесчеловечной камере, как он позволил подростку умереть от рук насильника, потому что, если бы у Дрима был хоть малейший шанс сбежать, его роль надзирателя не была бы идеальной. Как он позволил пытать человека, которого когда-то считал почти младшим братом, близким другом, и одолжил для этого своё оружие. Как, когда после нескольких лет в этом мире к нему наконец пришло осознание, ему показалось, что его голову вытащили из ведра с ледяной водой, и он был вынужден продолжать жить с осознанием того, что он сделал. — Квакити, и я говорю это как твой бывший союзник и враг, — голос Сэма был серьёзным, когда он смотрел на него сверху вниз. Под глазами у него были тёмные мешки, а усталость окутывала его, как плащ. — Мы не просто облажались. То, что мы сделали, не было ошибкой. Тратить деньги на дорогой чайный сервиз, когда у тебя не хватает на оплату счетов, — это ошибка. Случайно назвать кого-то не тем именем — это ошибка. Неправильно питаться и страдать от этого — тоже ошибка. Пытать кого-то три месяца после того, как он уже провёл несколько месяцев в Хранилище Пандоры, — это не ошибка. Это не было провалом. Это не было случайностью. Это не было промахом. Это был тщательно спланированный ад. Если бы они бросили нас в камеру рядом с Дримом, они бы поступили правильно. Квакити сглотнул, чувствуя во рту неприятный привкус. Он думал о том же, но услышать это вслух было совсем другое дело. Это делало его действия реальными, осязаемыми. Конечно, он знал, что поступал неправильно. Пытка Дрима не давала ему почувствовать себя правым. Он начал называть его злодеем в надежде забыть его имя, забыть, что он человек. Всё это время он сам терял человечность. Но он знал это, знал, что его не спасти, и именно поэтому он отдалился от Сапнапа и Карла, погрузился в азартные игры и алкоголь, в новый проект, в роль очередного злодея. — С тех пор, как ко мне вернулись воспоминания, я всегда задавался вопросом, заслуживают ли такие люди, как я, еще одного шанса. Дрим был злодеем. Он делал дерьмовые вещи. И я использовала это как оправдание, чтобы не чувствовать себя плохо всякий раз, когда он умолял меня остановиться. Я использовал это как оправдание, что поступаю правильно. Я знаю, каким долбанутым куском дерьма я был. Но, Сэм… — И Квакити постарался, чтобы его голос звучал как можно искреннее, когда он посмотрел Сэму в глаза и сказал: — Я сожалею. О том, что манипулировал тобой, чтобы получить доступ к Дриму. О том, что сделал тебя соучастником пыток, которые я совершал. О том, что сделал тебя злодеем наравне со мной. Не думаю, что я когда-нибудь смогу стать хорошим человеком после всего, что я сделал. Дрим творил ужасные вещи, но то, что сделал я, было бесчеловечным. Но это то, с чем я должен справиться сам. Это были мои действия и только мои действия, и я хочу освободить тебя от чувства вины. Это была не твоя вина. Это я держал в руках оружие. — А я был тем, кто дал тебе его, — сказал Сэм, и напряжение, читавшееся в каждой черте его лица, делало его намного старше и уставшим. — Не то чтобы я был хорошим человеком до твоего появления. Чёрт, я отрубил руку человеку, которого любил, потому что он украл грёбаные ключи. Потому что я боялся, что он попытается проникнуть внутрь и моя работа надзирателя окажется под угрозой. Я угрожал подростку смертью, потому что он хотел снова почувствовать себя в безопасности. Я оставил его с его обидчиком, потому что не хотел рисковать и выпускать Дрима. Это не ты развратил меня, Квакити, а тюрьма. Это сделала власть. Она проникла мне в голову, заставила меня делать то, от чего меня тошнит каждый раз, когда я вспоминаю об этом. Теперь у меня есть младший брат, и даже если он делал всё то же дерьмо, что и Дрим, я не могу представить, что буду пытать его, заставлять его проходить через то же, через что мы заставили пройти Дрима… Я просто не могу. Не то чтобы его ад начался с твоего прибытия. Хранилище Пандоры не было создано для искупления. Оно не было создано для того, чтобы держать заключённых и выпускать их лучшими людьми. Оно было создано с единственной целью — наказывать. Ломать. Невыносимо жаркая камера. Вокруг тебя лава. Полная изоляция. Никаких занятий, никаких контактов и только несколько сырых картофелин в пищу. Он уже жил в камере пыток задолго до твоего приезда. И меня не волновало, что моему когда-то самому близкому другу пришлось пройти через все это. Я стал адвокатом по уголовным делам в этом мире, понимаешь? В этом мире есть система защиты преступников, и хотя она не идеальна, она работает. Ни один человек не имеет права быть судьей, присяжными и палачом одновременно, и каждый преступник получает справедливое судебное разбирательство для определения своего наказания. И ни один преступник, которого я защищал, не получил даже малой доли того наказания, которое мы вынесли Дриму, думая, что мы были правы. Когда я отобрал у него право на еду, перестал менять ему часы и установил диспенсер, потому что хотел как можно меньше с ним общаться, когда я забрал у него кровать и заставил спать на холодном обсидиане, когда я не остановил его, когда он начал бросаться в лаву, чтобы спастись от голода, когда я отдал тебе своё оружие, снова и снова впускал тебя и закрывал на это глаза… это были мои действия и только мои. Мы не злодеи, Квакити. Это не история с героями и злодеями, это реальная жизнь, и наши действия повлияли на других. Мы не трагически погибшие герои, ушедшие на путь зла, мы просто преступники. Мучители. Сэм откинулся на спинку стула и рассеянно провёл пальцами по волосам, снимая напряжение. Его взгляд был устремлён вдаль, он погрузился в воспоминания, а затем резко поднял голову и посмотрел на Квакити с такой яростью, что тот выпрямился. — Ты не можешь избавить меня от этого чувства вины, потому что не тебе меня прощать. И я не думаю, что мне следует быть прощённым. То, что мы сделали, Квакити, будет вечно преследовать нас. Наши души навсегда запятнаны нашими поступками. Я не знаю, почему Бог решил дать нам ещё один шанс, но я готов воспользоваться им и творить добро сейчас, и я надеюсь, что Дриму была уготована та же участь. Квакити нахмурился. Сегодня он впервые задумался о том, что Дрим, возможно, тоже оказался в этой вселенной. Когда он составлял список людей, перед которыми хотел извиниться, Дрим даже не был в этом списке. В конце концов, как можно начать отплачивать человеку, которого ты месяцами мучил? Какими словами можно уравнять чаши весов? И всё это ради чего? Ради дурацкой книги. Ради дурацкой книги, которая дала бы ему контроль, который он отчаянно искал в том грёбаном мире. — Если честно, я надеюсь, что он не переродился. Чтобы чувак продолжал жить после всего, что я сделал… — Квакити облизал пересохшие губы и сделал глоток горячего какао. Оно уже остыло. — Я надеюсь, что его душа сейчас отдыхает. Что где-то там нет десятилетнего ребёнка, которого заставляют заново переживать недели пыток. Квакити нервно рассмеялся, не заботясь о том, как, должно быть, безумно он выглядит. Широко улыбаясь, он дёргал себя за волосы, пока в уголках его глаз не выступили слёзы, и он не захлебнулся рыданиями. Его руки были в крови, и сколько бы он ни тёр их, сколько бы ни держал под горячей водой, кровь не смывалась. — Сэм, — выдавил он, стиснув зубы. — Сэм, что… что мы наделали? -- Он тер их до тех пор, пока не сошёл первый слой кожи на его руках, пока боль не превратилась в тупую пульсацию под струёй воды. Эти руки, которые лучше знали, как держать ножницы, чем нежные прикосновения другого человека. Эти руки, которые рвали, царапали и терзали другого, пока на земле не остался лишь хнычущий окровавленный скелет, в котором едва можно было узнать человека. Ему было легче делать всё, что он делал, когда он заставлял себя забыть, что Дрим был человеком. Пар затуманил зеркало, и он наконец смог поднять голову. Его отражение представляло собой мешанину цветов, в которой он не мог себя узнать. Ему казалось, что по щекам у него течёт призрачная кровь, заливая его и стекая вниз, оставляя за собой горячие следы. Он подумал о том, чтобы окунуть голову под горячую воду. Пятна всё ещё были там, въевшись в его кости, и ему нужно было лишь немного потереть, совсем немного… — Милый? О-о-о, — его мать стояла в дверях ванной, прикрыв рот рукой, когда увидела, в каком он состоянии, и её глаза светились жалостью. — О, моё сердце. Медленно подойдя к нему, словно к бешеному зверю, она осторожно забрала у него из рук губку и выключила кран, а затем повернулась к нему, поднесла руки к его щекам и вытерла слезы, которые он даже не заметил, текущие по его щекам. — Мама, — выдавил он, и она прижала его к себе, как будто он был маленьким ребёнком не выше её на голову. И он сломался, рыдая и цепляясь за неё, хныча, пока его руки пачкали её кофту. — Мама, это не проходит, это не… И она обнимала его, пока не прекратились слёзы, а он не обессилел настолько, что не мог стоять на ногах, гладила его по волосам и шептала слова утешения. — Всё будет хорошо, дорогой. -- Первое, что сделал Чарли, когда узнал Квакити, — поднял руки и воскликнул: — О чёрт, это ты! — и обнял его с радостным криком. О. — Ты тоже здесь! — закричал Чарли, крепко обнимая его. Удивлённо моргая, Квакити неуверенно поднял руки, пока не решил осторожно положить их на спину своего бывшего союзника, уткнувшись лицом ему в шею. Было странно обнимать кого-то, кто не был членом его семьи. Но Чарли был тёплым и крепким, в отличие от холодного желеобразного тела его предшественника. Он никогда бы в этом не признался, но он скучал по слизняку. Он был единственным, кто действительно хотел быть в компании Квакити, единственным, кто не смотрел на него как на отбросы общества. Даже после того, как он чуть не убил его, даже после того, как он узнал о его планах по уничтожению. Он был единственным, кому Квакити не причинил вреда. — Смотри, Квакити! Я совсем как человек! Настоящий человек! — сказал Чарли, выпуская Квакити из слишком коротких объятий, размахивая худыми руками и демонстрируя их, шевеля всеми пальцами. Затем его улыбка померкла, и он вдруг засомневался. — Прости, я больше не могу быть для тебя шпионом, как человек. Закатив глаза, Квакити притянул его обратно в свои объятия, положив подбородок ему на плечо, и на этот раз не отпустил. Он просто наслаждался теплом, ощущением чужих рук вокруг себя, чувством доверия и любви, которые постоянно исходили от Чарли. — Как насчет друга? Чарли ахнул и крепче прижал его к себе, слегка подпрыгнув от волнения, и Квакити никогда бы не признался, что улыбка никак не сходила с его лица. — Я могу это сделать! -- — Мама, я привёл своих друзей! — Ещё раз назовёшь меня другом, и я тебя убью, — бесстрастно сказал Пурплед. — Я здесь только ради еды. — Я бы назвал нас, в лучшем случае, знакомыми, — Сэм, очевидно, тоже решил присоединиться к хейтеру Квакити. — В худшем случае — деловыми партнёрами. — Да, давай не будем об этом, — пробормотал Квакити. — Я друг! — закричал Чарли. Что ж. Один из трёх. Это прогресс и по крайней мере на одного друга больше, чем было у него за всю его печальную, одинокую жизнь после того, как он получил свои воспоминания. В конце концов, трудно подружиться с детьми, когда ты на самом деле на девятнадцать лет старше и видишь кровь на своих руках каждый раз, когда открываешь глаза. Его мать вышла из кухни, широко улыбаясь, когда он подвёл своих друзей к свободному столику. — Пурплед, дорогой, я рада, что у тебя всё хорошо! Как прошёл экзамен? — сказала его мать, обнимая высокого мальчика и притягивая его к себе, чтобы поцеловать в щёку, что дал сделать, как будто привык к этому. Постойте, с каких это пор его мать и грёбаный Пурплед общаются?! Он просто сказал подростку соврать пару раз, а не дружить с ней! Раздраженное выражение лица Пурпледа исчезло, сменившись приятной улыбкой, которую Квакити никогда раньше не видел на его обычно недовольной физиономии, по крайней мере, направленной на него. — Все прошло хорошо, спасибо, что спросили, мисс Рапидс! Просияв, она повернулась к Сэму и Чарли и радостно обняла их обоих, поцеловав каждого в щёку. Сэм позволил ей это сделать, напряжённо застыв, а Чарли ответил на поцелуй в щёку с такой же силой. — Я так рада тебя видеть. Квакити никогда не приводит друзей, я уже думала, что у него их нет! — Мама! — взвизгнул он в ужасе, а Пурплед так сильно расмеялся, что, казалось, вот-вот умрёт, стуча столовыми приборами по столу, а Сэм неловко потёр шею, выпрямившись на стуле. — Ты никому не нравишься, Квакити! — ухмыльнулся Пурплед, выглядя слишком угрожающе с ножом в руках. — Мы большие поклонники вашего творения, мэм! — воскликнул Чарли, как и любой нормальный человек, а Квакити уткнулся головой в ладони и застонал, чтобы скрыть широкую ухмылку. Банда Лас-Невадас вернулась. И на этот раз они были с ним по собственной воле